Смеяться в пустоту

      Смех похож на кровь. Он тоже может сочиться из незаживающих ран, капля за каплей, пока внутри не останется ничего, кроме пустоты и эха твоего имени.       Я смеюсь уже третий час. Горло саднит, но остановиться невозможно. В какой-то момент это перестало быть выбором — теперь это просто происходит со мной, как судорога, как припадок, как маленькая смерть. Соседи стучат в стену — три глухих удара, пауза, ещё два. Я смеюсь громче. Пусть слушают. Пусть знают, что их драгоценный Алекс, примерный сын профессора из тридцать второй квартиры, окончательно сошёл с ума.       Твои вещи всё ещё здесь. Я не убрал ничего после похорон — ни твою зубную щётку в стакане, ни наполовину выпитую бутылку виски, ни даже чёртову пачку сигарет, хотя я всегда ненавидел запах твоего табака. Теперь я иногда достаю одну, кручу в пальцах, подношу к губам — но не закуриваю. Ты бы посмеялся над этим. Ты всегда смеялся над моими попытками быть «плохим мальчиком».       — Улыбайся чаще, — говорил ты, прижимаясь губами к моей шее, — ты слишком серьёзный для своих двадцати пяти.       Что ж, я улыбаюсь. Смеюсь во весь голос, запрокинув голову, как ты любил. Только теперь этот смех похож на треск ломающихся костей, на звук разбивающегося стекла, на скрежет ножа по тарелке. Он режет изнутри, выворачивает наизнанку, но остановиться я не могу. Да и зачем?       В психиатрии есть термин «патологический смех» — неконтролируемые приступы смеха без видимой причины. Забавно, правда? Я теперь, выходит, целый диагноз. Интересно, что написал бы мой отец в своих научных статьях? «Острая реакция на потерю любовника мужского пола»? Или просто поставил бы галочку напротив пункта «острое суицидальное расстройство»?       А знаешь, что самое страшное? Я начинаю забывать твой настоящий смех. Тот хриплый, с придыханием, от которого у меня всегда мурашки бежали по коже. Теперь в моей памяти только этот — мой собственный, похожий на карканье раненой птицы, застрявшей между жизнью и смертью.       Говорят, время лечит. Врут, конечно. Время только учит носить маски получше. Вот и я научился — маска смеха приросла к коже, срослась с мышцами, стала частью лица. Теперь даже в зеркале я вижу только её — застывшую гримасу веселья, под которой прячется то, чему нет названия в учебниках моего отца.       Соседи больше не стучат. Наверное, привыкли. Или решили, что я окончательно сошёл с ума. А может, им просто всё равно — в этом городе никого не удивишь истерикой посреди ночи. У каждого свои призраки, свои способы с ними разговаривать.       Я сижу на нашей кровати, сжимая в пальцах твою зажигалку. Она всё ещё пахнет тобой — смесь табака, кожи и того одеколона, который я подарил тебе на наш последний Новый год. Смеюсь и не могу остановиться, потому что это настолько нелепо — умереть в двадцать семь от аневризмы. Просто закрыть глаза посреди поцелуя и больше их не открыть.       Завтра я снова буду улыбаться в университете, вести семинары, изображать жизнь. А сегодня… сегодня можно просто смеяться в пустоту, пока внутри не останется ничего, даже эха твоего голоса.       — Ты слишком серьёзный, — говорил ты.       Если бы ты видел меня сейчас.