Найти и разрезать

      — А где дядя Форд?       — Не знаю, милая. Наверное, у себя.       — Нет его там, — подал голос Диппер, лежа щекой рядом с тарелкой. — Я проверял.       — Диппер, тебе нельзя ходить туда без приглашения! Я же сказал, это может быть опасно.       — Да что там может быть опасного?       «Мой поехавший брат, в мыслях которого черт ногу сломит».       — У Форда куча местных монстров сидит по банкам, — дядя Стэн указал вилкой на племянника. — Покусают тебя, а влетит — мне. И это не говоря о его инструментах, к которым тебе тоже запрещено прикасаться, а все равно их трогаешь!       Однажды Диппер спустился в лабораторию и нашел на столе револьвер. Ему запретили что-либо трогать в лаборатории Форда без его присутствия, но дядя Форд был человеком незаметным и тихим, а значит, потенциально мог быть где-то рядом. Так Диппер и сказал дяде Стэну, но ему это не понравилось. Еще он сказал, что револьвер даже не был заряжен — мальчик понял это, смотря на потолок через пустой барабан, но дяде Стэну не понравилось и это.       Мейбл, умеренно погрустневшая, поставила свою тарелку и забралась на стул. Она кратко обернулась на остатки еще горячей еды на плите, ровно столько, чтобы хватило кому-то вроде прадяди Форда. Но того не было с ними. На самом деле, его почти никогда не было с ними, а когда был — вел себя очень отстраненно; и прадядя Стэн всегда просил не отвлекать его брата, не приставать к нему, не мешать ему, не говорить с ним…       — Ты не рад, что он вернулся? — спросила как-то Мейбл.       — Рад, конечно, я рад! — ответил Стэн, замявшись на откровенный вопрос. — Просто… Все немного сложнее, детка.       Стэну не нравилось, что дети не понимают его «сложнее». Форд был его братом, любимым и дражайшим, но вернулся…       «А знать, каким он вернется, ты бы позволил ему?»       Форд вернулся человеком, к которому Стэнли не подошел бы дважды.       Под покровом Хижины Чудес и вне ее сновал совсем чужой человек. Непримиримый, безустанный и мрачный, каждую секунду натянутый пружиной, днем и ночью с пальцем на курке, постоянно ожидавший нападения и готовый к защите.       Отголосками темперамента в брате еще читались черты его личности: увлеченность и одержимость словно никогда и не покидали; в чуждом поведении мелькали старые привычки, прежние принципы. И здравый смысл мало-помалу возвращался к нему. Стэнли видел, как Форд стоял в тени деревьев, поодаль толпы, неотрывно наблюдая за людьми. Их жестами, поведением, речью. И повторял. Словно сам — забыл. Забыл, кем он был, и теперь наблюдал за другими, пытаясь вспомнить что-то важное, пытаясь воссоздать личину, неотличимую от других.       С детьми все хорошо — он старался вести себя нормально, но явно не помнил, что такое «нормально». Он давал детям оружие, позволял трогать аномалии, был с ними и, наверное, пытался заботиться. Как умел — а умел плохо. Он любил их — точно и безусловно — но любил издалека, сам хладнокровно понимая, что близнецам с ним лучше не водиться.       Зато со Стэнли весь мрак ощущался неподдельно, поскольку Стэнли в силу возраста мог читать человека между строк. Молчаливый, высокомерный, раздражительный; он всегда смотрел Стэнли прямо в глаза, не мигая, пронзительно и проницательно. Он редко говорил с ним, а если и говорил — то теплоты или дружелюбия не было и в помине. Когда Форд молчал, что случалось гораздо чаще, его брат чувствовал себя куском дерьма. Отчетливо ощущал, что Форд не хочет даже знать о его существовании, и это не могло не скручивать Стэнли все внутренности.       — Я же спас тебя! — сжав зубы, возмущался он.       — «Спас»? — Форд перебирал исписанные черновики, наводя после Стэнли свой порядок; его голос был равнодушным, далеким и неродным. — Ты сделал ровно то, чего я просил не делать, — он хладнокровно прошелся пальцами по стопке, выборочно загибая углы. — Дважды, — и зажал содержимое планшетом.       — Я должен был спасти тебя!       — Ценой семи миллиардов жизней? — тень мстительной улыбки тронула Форда, но даже меньше, чем на секунду. Он выпрямился к нему, и Стэнли снова столкнулся с пронзительным взглядом, которым Форд так его пугал. — Тридцать лет прошло. Я либо умер, — он кратко прищурился, — либо ассимилировался. Какой из двух возможных вариантов предполагает, что меня надо спасать?       — Поверить не могу… А если бы я попал в портал, ты бы…       — А ты нас не сравнивай, — рявкнул Форд.       Стэнли снова увидел гнев на лице брата, такой же, с каким он напал сразу после возвращения из портала. И только подумал, что сейчас Форд накинется снова, тот разжал кулаки и спокойно вдохнул. К нему вернулись безразличие и холодность, и Стэнли понял, что большего от него не добьется.       — Нам не обязательно разговаривать, — сообщил Форд с убийственным равнодушием. — Мне нечего тебе сказать.       — А ничего, что дяди Форда — протянула Мейбл, ковыряясь в еде, — так долго нет дома?       — Мейбл, он же взрослый, — примирительный тон ее брата. — И у него много дел! Он просто… Занят всякими важными вещами.       Мейбл этот ответ не устроил, и она посмотрела на прадядю.       — Диппер прав, милая. Форд — взрослый человек. Где бы он ни был, он не нуждается в помощи.       — Ты за него не волнуешься?       Волнуется. Стэнли знал, что Форд мог позаботиться о себе лучше, чем любой из них; но все равно беспокоился если не за физическое, то за психическое состояние. Он пропадал без вести, он сторонился людей, он не спал ночами, в гордом одиночестве что-то бесконечно мастеря, куда-то спеша, что-то не успевая, оставляя после себя в ванной красные пятна, пропитанные кровью бинты и ватки, живя при этом в возведенном собственными руками рассаднике монстров и взрывающихся — по его же утверждениям — штук.       Форд, если подумать, общался только с детьми, когда те навещали его. Стэнли никогда на посиделки не приглашен и не может не беспокоиться о всех троих. Форд больше не безобидный очаровательный ботаник, каким его помнил брат.       — Волнуюсь. Но Форду лучше знать, что ему делать.       Мейбл и этот ответит не устроил, так что завтрак закончился скомкано.       — Ты поищешь его? — спросила Мейбл, когда дядя Стэн уже уходил к подъезжающим туристам.       — Попробую. Передам, что ты волновалась.       И хотя шансов спонтанно обнаружить Форда немного, Стэнли обещает себе попытаться. Он может быть где угодно — абсолютно где угодно: в городе, в лесу, в чужом амбаре, на дне озера, в шахтерских пещерах или у себя в комнате. Бесполезно искать человека, который так хочет потеряться, но оставить очередное исчезновение как есть — со стороны выглядит безответственно.       Получалось, что бы Стэнли ни делал — он оставался в проигрыше.       Мистер Загадка покончил с туристами и взялся за местных — поискать, не видел ли кто его братца.       — Этот хрен с твоим лицом ошивается в городе, — засмеялся знакомый байкер.       Донос о том, что его нелюдимое высочество решило приблизиться к людям, на самом деле стал новостью. Форд не любил людей, а они — его. «Опять пытается доебаться до МакГакета, что ли?», — подумалось Стэнли.       Стэнли не любил думать об этих двоих. Они оказались близки в свое время, но теперь попытки Форда пойти на мировую со стариком оканчивались припадками последнего. И нет бы оставить сумасшедшего в покое; Форда как будто не задевали за живое чужие истеричные крики, и он продолжал время от времени приходить и напоминать о себе. Стэнли случайно придумал аллегорию с молотком и теперь не мог не представлять, как Форд метафорично ломает кости бывшему коллеге, дает ему время зализать раны, чтобы снова вернуться и снова поднять молоток.       «Так, сосредоточься! Никаких молотков».       — Неужели?       — По ночам, в основном. Точно его видел; такой неряшливый и с придурью, да? — байкер осклабился. — Я спрашивал этого мужика, кто заберет его, когда он надерется, потому что он как будто хотел наебениться в дрова. Но он не ответил, — и пожал плечами.       — И его кто-то забрал?       — Этого я не видел, но он точно уходил куда-то с моими дружками времени от времени.       — И, — Стэнли не подавал виду, но это не звучало хорошо, — зачем?       — Не знаю. Но сотка баксов есть сотка баксов, а? — байкер хлопнул Стэнли по спине и засмеялся, но Стэнли не до смеха.       После заката прадядя убедился, что дети уснули на чердаке; походил по дому на случай, если его братец вернулся — как и ушел — без предупреждения, не нашел его и завел машину.       По ходу дела спрашивал себя, с чего вдруг изменил себе и сорвался на поиски? Форд постоянно был где-то, пропажи на двое и трое суток не были в новинку, но, конечно, детей еще огорчали. Стэнли старательно ходил вокруг да около очевидной мысли, которую напрочь не хотел признавать — дать ему волю, он бы целый день только и делал, что искал.       Услышь Форд его мысли, он бы подумал «умалишенный» или «слабак», или «придурошный, займись своими делами». Подумал бы, но не сказал. Стэнли по ледяному взгляду все понимает.       Да уж, Форд вернулся с кардинально иными ориентирами. Когда-то они успокаивали друг друга: «Не бойся быть собой», а теперь Стэнли ненавидит быть собой, и тем более — быть собой рядом с Фордом.       Не заметил, как стемнело. Под горящими фонарями он припарковался недалеко от единственного местного бара и вышел к свету пивных вывесок в прохладную ночь. Чувствовал себя обреченным.       В баре Форда не оказалось. В туалете и курилке — тоже. Стэнли даже глянул в женском туалете, на случай, если Форд ебнулся окончательно и склеил кого-то. Почему-то мысль об этом пугала — Форд никогда не проявлял особого интереса к дамам, обратное ощутилось бы как очередное насильное изменение. Хотя, о чем это думает Стэнли? Ему птичка на ушко напела, что его брат отсасывает мужикам за сотню баксов.       — Ночи, девочки, — он подсел к паре знакомых байкеров, с которыми в лучшие годы перекидывался в карты, и не стал церемониться. — Важный вопрос — тут где-то ошивается мужик с моим лицом. Весь в черном, выглядит немного неряшливо и как будто самую малость бездомный. Вы его не видели?       Вскоре весь бар перекрикивался, не видел ли кто «мужика с лицом, как у Мистера Загадки». «Мужик» — думает Стэнли, пока бар шушукается и повторяет одни и те же отличительные черты — «неряшливый», «в черном», «выглядит как бездомный», «в очках». Кто бы ни догадывался, Стэнли не уточняет, что это его брат. Репутация разная.       — А, этот, — Стэнли обращает внимание на сидящего в углу барной стойки лесоруба и подходит. Тот выставляет палец — обожди — опрокидывает в себя остатки пива и идет к курилке. — Видел такого, вы разминулись на полчаса. Такой, с повязкой вот здесь, — хлопает себя по плечу, — и высоким горлом? Еще очки постоянно поправляет, — Стэнли не перестает кивать — он самый. Они входят на задний двор заведения, лесоруб зажигает сигарету. — Короче, да, был такой. Тебе возможно стоит искать его в мотеле. Он минут двадцать базарил с каким-то мужиком — я его не знаю, вроде бы, байкер — в курилке что-то обсуждали, потом стали уходить. Проходят мимо меня, и я слышу че-то типа «мотель», — мужик помолчал, делая затяжку. — Ну и вот. Мотель.       — Ничего странного не заметил? Он был пьян?       — Мужик — да. А твой вроде трезвым выглядел.       — Спасибо, — Стэнли задержался. — Если я попрошу никому не говорить — ты не скажешь?       — Эт не первый раз, когда он заглядывает, — лесоруб покачал головой со смесью жалости и незаинтересованности. — Те тут говорили, что не видели его. Привирают… Слегка. С ним уходил кое-кто… Даже из тех, с кого ты щас спрашивал, — он развел руками.       Стэнли все же попросил лесоруба держать рот на замке и снова завел машину.       «Лишь бы не найти Форда этой ночью.»       Мотель выглядел небезопасно. На стоянке кроме его полированного седана и пары заезжих корыт — байк. Стэнли решал: то ли подкатить к работающей там молодой девушке, подключить немного обаяния и разузнать, в какой из комнат его брат, то ли оставить их в покое, бросить глупые попытки и уехать. К счастью, решать не пришлось.       Одна из дверей второго этажа открылась и выпустила вначале байкера, а потом знакомую фигуру его братца. Стэнли стоял в темноте, невольно подслушивая чужую перебранку:       — …Извини, что потратил твое время, — байкер, беззлобно смеясь.       — …Да ладно тебе, я не заставляю тебя держать… — а вот и мастер исчезновений. Форд.       — Я не в теме, я сказал уже.       — Ты боишься или что?..       Стэнли, чувствуя себя третьим лишним их спора, увидел две темные фигуры на шаткой лестнице: высокий мужчина лет сорока, застегивающий на ходу клетчатую рубашку; за ним, ниже ростом, Форд, поправляющий край свитера и накидывающий себе на плечи пальто.       — Я не понимаю вашего прикола, — шаги остановились, шелест разворота, — и не горю желанием понимать. Это все как-то… Небезопасно. И даже если безопасно — я участвовать не буду.       — Это… — Форд замялся. — Довольно маленькая просьба.       — Мужик, как там тебя… Я не пытаюсь тебя оскорбить или обломать, — последние ступени позади. — Да, некрасиво вышло, жаль, что не срослось, но нет. — Молчание. Форд смиряется с отказом, не находя аргументов. — Тебя подкинуть? До бара, до дома, где ты там живешь?       — Ключ зажигания на тумбочке, гений, — устало сообщил Форд, разворачиваясь к лестнице и быстро исчезая наверху. Мельком бросая, — можешь не подниматься.       За полуминутное отсутствие байкер успел закурить. Судя по неровной стойке — он слегонца пьян. Форд скинул ему ключи, подошел ближе и хотел было что-то сделать, как байкер протянул ему деньги.       — Иди ты нахуй! — Форд развел руки и деньги принимать не стал. — Хуже ничего не придумал?       — Считай это извинениями. Я знаю, ты на другое надеялся.              — Убери!       — Возьми. Закажи на них такси. Я не в восторге, что привез тебя на окраину и оставляю тут. — Молчание. Форд отступает от протянутой руки, и сдается уже байкер. — Ладно. Мое дело — предложить. — Он отворачивается и со вздохом оставляет, — береги себя.       Вместо ответа Форд спустил курок в висок уходящего. Вместо выстрела раздалась вспышка света. Байкер не упал, но заколебался. Форд между тем спрятал устройство в глубокий карман и обратил внимание на Стэнли. Не был удивлен. Знал о его присутствии.       «Всегда шестым чувством знает, экстрасенс херов.»       Он отметил, что с другими людьми Форд общается, вообще-то, по-человечески. Проявляет интерес, догоняет, требует — но и смиряется. Может ведь, когда хочет.       — Кхм… Простите, вы не… — байкер обрел голос, оглядываясь в замешательстве. — Я, эм… — он так и оглядывался, пытаясь понять, где он и как здесь оказался. Взгляд задержался на Форде. — Мы не знакомы? — Форд качает головой без тени прежней усталости: «Не припомню». — Это прозвучит странно, но вы… Вы не знаете, что я здесь делаю?       Форд пожал плечами и развернулся к лестнице. Байкер стоял там еще полминуты, оглядываясь, затем побрел на стоянку.       «Та штука, которой он избавился от ФБР», — вспомнил Стэнли, ступая на хлипкие и прогнившие деревянные ступени. Те скрипели, провожая наверх. Стэнли проследовал за братом через открытую дверь в обшарпанную комнатку. Шаткий столик, самый неудобный стул на свете, уродливый ковер и облезшая тумбочка.       Форд уронил себя на помятую двуспальную кровать.       — Извини, что подслушал ваш разговор, — сказал Стэнли, убирая руки в карманы. — Не планировал.       — Что ты здесь забыл? — жестокий отеческий тон.       — Ты в очередной раз пропал, а мне донесли, что ты нахуяривашься в баре, — Стэнли закрыл ногой дверь. Несмотря на лето, приятный вечер стремительно испортился, и ночь выдалась ветряная, влажная и аномально холодная. — Плюс, Мейбл за тебя волновалась, и я пообещал убедиться, что ты в порядке.       Это все из-за Мейбл. Да, точно. Стэнли-то чего волноваться. Он же не какая-то провинившаяся собака, чтобы с поджатым хвостом бегать за братом, верно?       — Что-то еще? — Форд смотрит в потолок.       — Поехали домой.       — Нет.       — Пора возвращаться.       — Возвращайся.       — Форд, пешком до Хижины часов шесть. К твоему великому сожалению, я уже пообещал доставить тебя домой, — близнец не отреагировал. Он наверняка думал, что чужие обещания, а тем более, такие глупые — чужие проблемы. — И еще я случайно знаю, что у тебя нет денег на такси, так что не упрямься. Или ты предпочитаешь спать на этой помойке?       — Лучше на помойке, чем в цирке, — Форд устало потер лоб.       Стэнли поджал губы. Да-да-да, он превратил дом великого исследователя в шарашкину контору, наводнил ее наивными туристами и множил деньги на обмане. Наживался на лжи там, где непревзойденный гений костьми лег в поисках истины. Стэнли уверен, Форд проклинает его за осквернение своего храма.       Проклятья ощущаются кожей. Форду больше не принадлежала большая часть комнат, ему нечего делать в импровизированных складах, ему никогда особо не рады в сувенирной лавке, и только лаборатория остается его крепостью, где он старательно вычищал все следы чужого пребывания. Но и так — в часы работы сувенирной лавки в лабораторию нельзя войти или выйти, чтобы не раскрывать ее наличие перед простыми смертными. Дети же стучатся к нему что в лабораторию, что в комнату, когда ни попади.       И вот Форд понял, что дома у него почти нет. Стэнли понял, что брат понял, и не поднимал эту тему, чтобы не нарываться. Он знал: только тронь — и Форд выкатит зубодробительную тираду. Кроме прочего, он стал… Вспыльчивым. Но до тех пор — молчал, терпел и искал свою непреступную крепость подальше от бывшей.       Стэнли устало вздохнул, отягощенный виной.       — Я не хочу оставлять твою пьяную тушу в этом гадюшнике.       — «Пьяную», — Форд фыркнул. Стэнли красноречиво посмотрел на полупустую бутылку Tanqueray, и Форд снова фыркнул, глядя на нее. — Ах, если бы, — холод. — Я не пью. Не эту дрянь.       «Давай, Стэнли!»       Форд всегда отвечает, ставя жирную точку, но сейчас промахнулся.       — Алкоголь по ту сторону настолько лучше?       Показалось, что Форд сейчас осклабится, вскочит и ледяным тоном напомнит, что произошедшее «по ту сторону портала» — «не его собачье дело!». Ощущение, словно шагаешь по минному полю. Но удача улыбнулась. Форд устал и только закатил глаза:       — Не лучше, и не хуже. Другой.       — И у нас ничего похожего?       — Никаких готовых аналогов, — шестеренки в мозгу Форда зашевелились, он сел на скрипучей кровати, отодвинулся и освежил в памяти состав джина. — Хотя, можно было бы додуматься…       — У нас есть ингредиенты?       — Можно найти, если поискать. Точной копии не получится, в этом измерении нет латула и дегидрированного синергона, и тергалина, — тон стан спокойнее и задумчивее. — Но вот кроскармеллозу натрия можно купить в любой аптеке, только прогнать через…       Форд конечно же понимал, что Стэнли ни слова не разбирает и насильно тянет беседу, но самолюбие не давало оставить вопрос открытым. Форд все может, если захочет.       И Стэнли сыграл на том, о чем не подозревал — Форд с некоторых пор по щелчку пальца погружается в воспоминания. Он вспомнил на губах минтолово-сладкий вкус розовой жидкости; как напиток легко заполнил ротовую полость и заставил раненое тело чувствовать себя незапятнанным и освященным. Дышать легче, терпеть проще, но разум между тем чист, трезв и игрив. Инородный алкоголь очищал и веселил, успокаивал буйный демонический нрав. Если Форду не хотелось напиться до беспамятства — он с покровительственной руки напивался этим.       Как же назывался этот розовый коктейль… Точно. «Mɛsˈkɛːrə ɑrk ˈxriːʃteɪ», он же «Месяц в стакане», переводя демоническое мурчание на английский.       Он поднял глаза, брат терпеливо слушал заумное бормотание, которое всегда так его раздражало. Когда Форд смолк, припоминая вкус до деталей, Стэнли кивнул головой на дверь:       — Едем в аптеку?       Холодные глаза Форда сузились, игривая манипуляция вызвала желание саркастично осклабиться. Но едва он припомнил мятно-конфетную сладость на языке, ему захотелось попробовать ее снова, воспоминаниями вернуться в небольшой оплот.       В том небольшом оплоте он не получал новых ран, только зализывал кровоточащие. И хотя демоны не славились ни добротой, ни дружелюбием, в том небольшом оплоте было безопасно даже человеку. Кое-кто позаботился. Один из хороших.       В конце концов, сегодня была дерьмовая ночь с дерьмовым окончанием. Очередная попытка и очередной провал. Люди в Гравити Фоллз — неженки. Форд сгребает расстегнутую сумку с тумбочки, попутно закидывая туда свой складной нож, бутыль спирта и лезвие бритвы. Он не отвечает на предложение вслух и даже выказывает неудовольствие — несправедливо, но нечего с ним играть — недружелюбно молчит, настороженно щурясь.       Пока они препирались, на улице пошел легкий дождик. Форд подоспел к открытой машине позже брата — останавливался отдать ключи. Едва он сел, Стэнли тронулся, а сам Форд начал припоминать рецепт.       Что ж, прадядя Форд хотя бы вернется домой. Начало положено.       Круглосуточный магазин встретил их приглушенным светом и тишиной. Не играла музыка, людей не видно, лавки вокруг погружены во мрак. Форд еще не обвыкся с новым товаром: он задерживался на новых брендах и продуктах, но в итоге тряс головой — ему не интересно, нет — и шел по списку в голове, стараясь не отвлекаться. Стэнли пытался успевать за ним, но терпел поражение. Нескользящие ботинки тихо и быстро несли Форда от полки к полке, а сам он двигался проворно и легко. Он убежал от старости, так что Стэнли с постоянной ломотой во всем теле отдувался за двоих.       И вот уже стоянка: Форд опирается на парковочный барьер и смешивает купленное в стеклянной банке. Вместо розового там пузырится мутный зеленоватый сироп. Форд еще раз встряхивает банку.       Он залезает в машину без приглашения, кладет голову на кулак и отворачивается в окно. Его брат выруливает по улицам, и вдруг темную машину на пару секунд освещают вывески с бара. Стэнли все же спрашивает, потому что держать язык за зубами, видит бог, не привык:       — Ты часто там бываешь?       — Иногда, — высокомерие не дозволяет Форду повернуться к близнецу.       — Не думаешь, что уезжать оттуда с пьяными людьми — не лучшая из твоих идей?       — Не думаешь пойти нахуй?       — Думал, — Стэнли спокойно пожал плечами, когда Форд-таки повернулся к нему, с вызовом, — но отец бы расстроился, если бы оба сына были геями.       Стэнли игриво улыбнулся, но Форд только скривился и отвернулся. Искал, как бы изящнее послать брата еще разок, но не нашел удобных слов. Вместо этого тишину салона полоснули жесткие тяжелые слова инородной речи. Из уст Форда они звучали одновременно жутко — чужеродные для человеческого слуха — и уместно, поскольку, чем бы язык ни являлся, Форд им владел свободно.       — Высади меня.       — Не-а.       — Я разобью окно.       — Сам же будешь покупать новое, — парировал Стэнли. — Хотя ты, скорее всего, предпочтешь выплавлять его с нуля.       — Запросто, — отрезал Форд. Он завелся. Он вообще не хотел обсуждать с этим придурком, по каким барам ходит; с кем, куда и зачем оттуда уезжает. Но посягательство на личную жизнь он еще мог, скрипя зубами, стерпеть. Но вот вопрос про стекло… — Мне только интересно, ты это предполагаешь из-за того, что я нищенка, — «потому что ты забрал все мои деньги вместе с моим домом, со всем моим имуществом и моим именем?!», — или потому что думаешь, что меня хлебом не корми, дай повыебываться? — он обратил презрительный взгляд на близнеца, но быстро разочаровался в увиденном. — А почему бы и нет? Мои знания мне дорого обошлись.       — Не заводись, — пресек Стэнли. — Я не пытаюсь тебя разозлись. И стекло мне тоже не выбивай, — педаль газа упала ниже, машина ускорилась на пригорке. Стэнли слышал, как Форд заворчал на неизвестном наречии. — Слушай, просто дай мне довезти тебя до дома.       — Моя ошибка — не следовало с тобой идти.       — Знаешь… Ты не просил о племяшках, но они у тебя есть, нравится тебе это или нет. Когда их отсылали в Гравити Фоллз, их отсылали к тебе. Так что на тебя тоже навешано обязательство присматривать за ними, но ты вместо этого…       Он замолк.       — Что? — ядовито и с пронзительным взглядом. — Шляюсь по барам и бесконтрольно трахаюсь с первыми встречными?       — Я этого не говорил.       — Сказал.       — А ты удивлен? — Стэнли сжал руль. — Я делаю выводы из того, что знаю. А знаю я немного, потому что ты постоянно пропадаешь и ничего не говоришь.       — И не собираюсь говорить. Это не твое дело.       — Боишься, что я буду тебя осуждать?       Форд глухо и невесело засмеялся.       — Ты скорее заплачешь.       Тон беседы понизился, Стэнли взял паузу, чтобы вдохнуть и выдохнуть. Он продолжил спокойнее:       — Неужели?       — Воистину. Меньше знаешь — крепче спишь. — Он отвернулся. Он точно знает — сам не спал уже третьи сутки, не мог успокоиться.       — Ходят слухи, — Стэнли неразумно погладил его пальцем по плечу, отчего Форд злобно одернулся, как от ожога, — что после внеземной алкашки спишь без задних ног. Кстати, мне плевать, если ты гей. Но в хорошем смысле.       Форд мрачно хмыкнул и отвернулся. Он и геем себя не считал, и с идиотами не спорил.       У Хижины Чудес фары погасли, старший устало выполз и дотащил себя до кухни. Он шуршал там — руки проворно и безошибочно намеряли прикинутые пропорции и смешивали по тарам. За это время Стэнли проверил детей. Когда вернулся — шумел только потайной лифт из сувенирной лавки.       Это уже что-то. Форд дома, они разговаривали. Переругивались с перерывами, скорее, но все же.       Стэнли думал пойти спать, раз уж близнец опять скрылся. Он понимал, как жалко выглядит, гоняясь за ним, уговаривая сесть в машину, цепляясь за слова, лишь бы не молчать. Понимал, что к этой паскуде нелегко подобраться. Может, его попытки ни к чему не приведут, и в конце уже ждет очередной провал…       Но ночами он уговаривал судьбу: пусть Форд позволит к себе приблизиться. Пусть дозволит — и Стэнли воспользуется шансом. Хоть с руганью, хоть с обвинениями. Пусть Форд кричит и разводит тирады. Стэнли обещает себе остаться и дослушать и, может, что-то изменится.       Между тем Форд смотрел, как разбавленный ликер плавает в небольшом стеклянном сооружении. Потребовалось минуты три, чтобы переделать старое центрифугообразное устройство под новые нужды. Извилины вспыхнули, отправляя в далекое воспоминание из последних курсов университета: химики нередко по-своему играли с алкоголем после отбоя, а Форд нередко волей случая к ним присоединялся. Воспоминание такое живое и теплое, что Форду припомнились все их студенческие шутки и шалости с таких посиделок, и улыбка невольно тронула губы.       А затем тепло улетучилось, оставляя в его темной душной лаборатории, в ореоле стерильного мертвого света.       Воспоминание было живым и горячим, а лаборатория — мертвая и холодная. Холод. Одна эта мысль отправила далеко в прошлое; и теперь поверх центрифуги он видел бесконечные горные вершины, крутые обрывы, полностью покрытые коркой чистого скользкого льда. Чтобы спастись от холода — нужно было забиться в тесную пещерку и отогревать синеющие пальцы, но, чтобы спастись от голода — нужно было выйти в снегопад и бродить по обледеневшим, смертельно опасным каменным вершинам в поисках зверей. Он отдавал их острым зубам левую руку, чтобы ударить самодельным ножом правой. Он набрасывался на горячую сырую печень, молясь ничем не заразиться — так силен был многодневный голод. Он готовил на раскаленных камнях мясо, свежевал шкуру, забирал из туши все, что мог, остальное высушивал у костра и сжигал. Между тем горючая смесь в зажигалке, которую Форд так берег, близилась к нулю; отчаяние и обреченность бурлили в горле слезами. Снаружи дождь сменял снег, ледяные вершины обещали переломать ноги еще много раз, и приходилось решать, что страшнее: смерть от голода или от холода, или в попытке двигаться дальше?       А кто же его туда отправил?       Форд усилием отогнал все мысли. Он закрыл глаза и подавил нарастающую злость. Ничего не изменить. Ему бы отпустить прошлое — все кончено, он больше не вынужден выживать — но бешеная, гневливая обида так и лезет наружу, словно гной.       Иногда Форду казалось, что он насквозь пропитан прошлым, и в венах теперь ничего, кроме яда.       Пришлось подняться за банкой с сиропом. Форд бросил взгляд на Стэнли, насильственно родного, вызывающего в нем злобу и разочарование. Воспоминания обо всем хорошем уже искажены, осквернены и отравлены. И тем не менее, Форд не сделал с ним ничего, чтобы утолить свою боль.       Форд помнил, что о семье нужно заботиться. Но, если честно, немного забыл, зачем.       — Уже закончил? — осведомился Стэнли.       — Минут через двадцать, — отозвался Форд.       На самом деле требовалось минуты две, Форд просто не хотел его видеть. Он припоминал работу бармена в ярких вспышках клубного света, химичил над сиропом, чтобы сделать вкус мягче. Обреченная на провал работа почти завершена. Он вливает в стакан с сиропом четверть алкоголя, смешивает и пробует.       Напоминает, но не похоже. Местный алкоголь имеет слишком резкий вкус, который Форд никогда не любил. Он обжигает там, где инородный обдает прохладой и свежестью. Сироп внушает больше доверия — не такой нежный и монотонный, но хоть что-то. Форд разбавляет его ликером в разных пропорциях, один к восьми выходит наиболее удачным.       И снова воспоминания. Один за другим он опрокидывает в себя «Очищающий Огонь» — один из надежных вариантов напиться вусмерть; пока его покровитель не предлагает «Месяц». Контраст бьет больно скорее психологически, и Форд совсем скоро упирается лбом в неприступные и жесткие колени демона, вываливая все, что накопилось, вместе со слезами. Его утешающе гладят по отросшим грязным волосам. Он покидает покровителя уверенным в себе, а приползает обратно неизменно изувеченным.       Туда бы сейчас; но прогрессирующая слабость приманит Билла, и он пожрет все человечество. Если бы Форд не брал ответственность за чужие ошибки, Билл бы давно получил такую возможность. Но Форд был здесь и вопреки высокомерию «поступал правильно». Не помнил правда, зачем.       Двери лифта выпускают Стэнли в лабораторию, где Форд смотрит в стену. Форд ему не рад — никогда не рад.       — Здесь все это время можно было курить? — Стэнли приносит с другого конца лаборатории стул и садится к ореолу света. С полок смотрят неизвестные твари, живые и мертвые, рассаженные по банкам. На столе — творческий беспорядок исследователя, несколько стаканов разной степени наполненности и градуса. Форд вытянул скрещенные ноги и углубился в неудобном шатком кресле, в одной руке стакан, в другой — тлеющая сигара, распространяющая ненормально много дыма. Пах дым чем-то вроде цветов и нектара.       — Мне — можно.       — А мне?       Форд пожал плечами:       — Если хочешь, — он отвел сигару подальше от Стэнли, когда тот жестом предложил поделиться. — Не эту. Тебе нельзя. У меня мало осталось, чтобы делиться.       Покровитель разевает пасть и глубоко выдыхает — в его громоздких руках местная сигарета кажется мелким косячком, а в руках Форда — комически большой. На вкус как зеленый чай, в мозгу — упоительный опиумный туман. В стенах своей шумной и многоликой обители покровитель насилия не приемил. С его руки оплот кишел всем, что успокаивало демоническую тягу к резне, и Форд вдруг обнаружил, что тоже нуждается в успокоении.       Платой стал язык — слишком нежный для потусторонних развлечений, уже через два месяца курения потерял способность чувствовать вкус. Возможность эта возвращалась медленно, но после очередной сигаретки угасала вновь. Пусть так. Скорая потеря вкуса в обмен на то, что Стэнли выйдет живым.       Вот что значит быть ответственным.       Форд передает брату один из стаканов: «Один к семи. Средний»; Стэнли чокается и пробует.       — И похоже?       — Отдаленно.       Форд выпивает свой стакан залпом и морщится, чувствуя спирт. В каких бы пропорциях он ни смешивал — резкий вкус алкоголя пробивался и все портил. Именно это различие — в потусторонних напитках такого нет.       Форд смотрит в пустой стакан и видит на дне пляски — причудливые демонические танцы, причудливые демонические песни. Среди разношерстной своры он осваивается и сливается с толпой. Он верит, что сам стал демоном.       Стэнли смотрит в еще полный стакан и невольно вспоминает дни отшельничества. Одна девушка угостила его в баре, и Стэнли ощутил себя последним куском дерьма. Она не имела ввиду ничего плохого, но Пайнс точно знал, как выглядит — неопрятный, плохо пахнущий, потерянный. Одним словом — жалкий. Над ним сжалились.       — Давно куришь? — незаинтересованно спросил Форд, отвлекаясь от созерцания разобранного портала, чтобы налить себе еще. Смешал сироп с ликером десять к одному. Утром у него пропадет возможность оценить вкус.       — Лет с двадцати, — Стэнли выдохнул дым в сторону, чтобы едкий запах не примешивался к братскому. — Угостил кто-то, не помню уже. У меня тогда денег особо не водилось, так что приставал к встречным курящим. Удивительно, скольким людям не жалко поделиться. Потом уже сам покупал. Курил, бросал, снова начинал. Последний раз бросил в две тысячи десятом, когда кризис наступил. Минус деньги — минус вредные привычки.       В свои двадцать Форд заканчивал последние годы в университете и нужды особо не знал. Отец в него вкладывался, ожидая отдачи; между тем капала стипендия за всяческие отличия в учебе, а однокурсники никогда не были против поделиться. Делились, правда, подножным кормом — ученые и художники должны голодать.       Тем не менее, ответ Стэнли никакой жалости не вызвал.       — А ты?       — Это, — он поднял сигару, — лет десять назад начал.       — Где?       — Ты таких мест не знаешь, — Стэнли скривился в ожидании. –Tiarisch, — инородные звуки изменяли привычный голос Форда.       — Отец потерпел поражение, — близнец покрутил сигарету и запил следующую затяжку.       — Отец и сам курил. Возмущаться было бы лицемерно.       — Чувствую презрение, — ехидно. — С твоей перспективы, родители были хорошими?       — Мать хорошая, но слабая; отец — холодный и недосягаемый тиран, — он заметил удивление на лице Стэнли. — Что? Ты думаешь, он любил меня сильнее, но я не верю, что он на это способен. На любовь, имею ввиду.       — Ну знаешь, он заботился о тебе, — Стэнли поморщился от ощутимой обиды. Форду досталось все, чего лишился Стэнли, а тот смел жаловаться.       — Он вкладывался в меня, как в удачный проект. Он все ждал, что я разбогатею на своих исследованиях и одарю его в ответ, — Форд кратко улыбнулся. — Он не знал, что ученые и художники должны голодать, — улыбка погасла. — Я получил грант, построил дом и большую часть оставшегося отправил родителям, но все, что он сказал, было: «это все?». В конце концов я посчитал, что гоняться за его одобрением — пустая трата времени. Оставил эту попытку на будущее. Когда появятся, — он показал кавычки, — «миллионы в кармане», которых он так ждал.       — А я думал, его внимание тебя хоть немного радует. Ты был очень послушным ребенком.       — Смотря с кем сравнивать. Ребенком я был скорее запуганным, — Форд сделал глубокую затяжку, чувствуя, как расплетается язык. — Не самое плохое качество, хотя это тоже вопрос перспективы, — он указывает на скелет портала. — Там пару раз пригодилось умение завалить ебало. Впрочем, о чем речь. Все в прошлом, нахуй отца.       — Бог ты мой, братец, — наиграно удивленно. — Все не привыкну, что ты материшься, — он допил свой напиток. Надо отдать Форду должное, чем бы оно не задумывалось, оно было вкусным. Стэнли опустил голову, вдыхая, прежде чем спросить глухим и негромким тоном. — Как там?       Он указал на портал.       Даже сквозь полынный туман промеж извилин вспыхнула злость. Форд ощутил, как закололо подушечки пальцев, как начали потихоньку неметь губы. Такое случалось поначалу, когда Форд еще не умел себя защищать, не умел намеренно калечить, но понимал, что нападения не избежать. Страх и острая необходимость навредить.       «Терпи. Если тебя колеблет провокация — ты слабый и жалкий кусок половой тряпки. Мироздание сжирает слабых живьем. Будь сильным».       Форд заставил себя разжать зубы.       — Смотря с чем сравнивать, — он впился ногтями в костяшки пальцев, чувствуя резь и зарождение ссадин. — На мой вкус — холодновато, — он сказал это с большей язвительностью, чем планировал, и прикусил язык. — Не о чем разговаривать. Все, что там было — там и останется, — жестко, ставя точку.       Стэнли с поражением обратил взгляд на остатки портала. Каркас, словно стальной скелет, еще высился высоко над полом в форме треугольника; но все его органы и артерии вырезаны и уничтожены.       — Ты хотел бы вернуться?       — Если бы я ответил «да» — я был бы невменяемым. Вернуться было бы безответственно. Особенно учитывая, как много усилий ты, — «зачем-то», — приложил, — «отягощая меня последствиями своих бесцельных страданий». — Но «нет» — было бы враньем. Там плохо, безусловно, но привыкнуть можно ко всему, — он отпивает искаженную версию прекрасного напитка. Заткнуться бы, но Форд разозлился достаточно, чтобы познакомить Стэнли с его ошибкой ближе. — Это как возвращаться к хуевым родителям или бывшим. Там плохо, но ты уже привык.       — Мне жаль.       — Знаю.       — Я бы попросил прощения, но ты сочтешь это оскорблением, — Стэнли весь сжался.       — Сочту.       — Есть что-то, что я могу сделать для тебя?       — Ты можешь уйти.       Форд обратил на него усталый пронзительный взгляд. У него всегда покрасневшие впалые глаза в тени осунувшегося лица; только ореол радужки остается светлым и оттого кажется светящимся, почти белым. Стэнли своей боли не скрывает, но взгляд выдерживает.       — Кроме этого.       — Ладно, — ровным тоном. — Перестать жалеть себя за мой счет. Мне уже тошно.       Стэнли откинулся.       — Что, прости?       — Подумай, гипотетически. Если бы я вернулся из портала невъебенно счастливым и заявил, что это был лучший отпуск в моей жизни — ты бы считал себя виноватым за это? Так же, как считаешь сейчас?       — Эм… — Стэнли в жизни не думал о таком развитии событий. Вопрос загнал в тупик. — Наверное… Нет?.. Если все хорошо.              — Именно. Ты не знаешь, что там было, так что стенаешь о свои выдуманные фантазии. И такой несчастный из-за этого, смотреть больно, — Форд выглядел не жалеющим, но издевающимся. — С такой перспективы, кажется, что я веду себя как уебок, раз жертвы не оценил? — Стэнли молчал, а Форд все продолжал, прищуриваясь с презрением. — Ты из какого-то дурного чувства долга себя изводишь болью и потерями, которые тебе даже не принадлежат. И которыми я в жизни бы не подумал с тобой делиться, потому что это не твое. Ты думаешь, что… Что? Вместо меня пострадаешь — и мне станет лучше? Или я куплюсь на жалость? — Форд поправился в кресле и отложил стакан. — Ты — жертва своей инфантильности. Но с какой-то стати сделал меня центром своих несчастий. Разве это не безответственно?       — А ты… Ты предлагаешь мне что, просто забыть про тебя? Что тебя занесло черт знает куда? — Стэнли возмущенно махнул на портал.       — Я предлагаю перестать ныть вокруг меня, — Форд расслабленно и равнодушно пожал плечами. — Я знаю, ты скажешь: «Да что ты о себе возомнил, да я о тебе вообще не думаю, да кому ты сдался?», но… — Форд насмешливо улыбнулся, может, на пару секунд. — Давай без этого. Это вранье.       Стэнли молчал. Пытался оправдаться, но не находил слов. Хотел сказать: «Да кому ты сдался?!», но не находил сил. Молчание осталось красноречивее всего.       — Зачем ты вообще пришел?       — Я хочу быть… — неловко замешкался, меняя на ходу сопливое «рядом». — Здесь, окей? Даже если ты не хочешь.       — Как эгоцентрично и пренебрежительно к моим интересам.       — Да. Извини. Мне нечего ответить, — наступило молчание, в котором Стэнли, согнувшись, смотрел в пол, а Форд — на идущий от сигареты дым. — Я не хочу, чтобы ты снова сбегал, как будто ты здесь чужой. Тебя хотят здесь видеть.       Форд бесчувственно хмыкнул.       — Какое мне дело до чужих хотелок? У меня свои дела. Я не просил о семье, потому что в ней не нуждался. В одном ты прав — она у меня есть, хочу я этого или нет, — «и будет лучше, если моя семья изволит держаться подальше».       — Я думаю, что ты ищешь, — Стэнли поморщился, возвращаясь намеком к неприятной теме, — ненадежных людей от безысходности? Это предположение.       — Пожалуй. Не все можно сделать своими руками.       — Мне бы хотелось это облегчить.       — Ты можешь.       Готовый к очередному отказу, Стэнли оторвал лицо от ладоней и недоверчиво вскинул голову. Стерильный свет отразился белым в треснутых линзах. С легкой руки сигарета перевернулась в проворных пальцах, и тлеющий огонь зашипел на тыльной стороне левой ладони. Черный пепел остался на воспалившемся ожоге.       — Что ты?.. — Стэнли успел только уронить челюсть. Он попытался выхватить раненую руку, но Форд забрал ее, ядовито улыбаясь.       — Страшно?       — Зачем ты так?       Вместо ответа Форд скинул пальто и упал обратно в кресло на колесиках, подвигаясь ближе к растерявшемуся брату. Он всегда носил полный комплект одежды, с длинными рукавами, которые прятали руки до костяшек пальцев, высоким воротником и свитером, закрывавшим верхнюю часть брюк. Под палящим солнцем и горячей ночью, он даже свитер от Мейбл мерил поверх облегающей кофты. Стэнли видел его без свитера, но, если подумать, никогда не видел тела Форда, кроме головы и ладоней.       Форд исправил это, намеренно оскверняя светлые надежды Стэнли.       Он зацепил пальцем правой руки рукав свитера и кофты и оттянул до локтя.       — Смотри, — с какой-то потусторонней то ли издевкой, то ли вызовом.       Стэнли ощутил лед в животе, как тяжелеет и немеет все тело. Мелкие шрамы на пальцах и ладони учащались по выцветшей обескровленной коже, превращаясь в полотно, без единого пробела. Изрубленная и истерзанная, рука была одной огромной затянувшейся раной, состоящей из сотен мелких и крупных порезов. Не было больше кожи, был только изъеденный, изрезанный, избитый, изломанный и изуродованный кусок зарубцевавшейся плоти, которую год за годом кто-то старательно превращал в фарш.       Мертвенно-бордовая, болезненно-синяя рука больше не имела вен, но белый свет легко вычерчивал тени вокруг выпиравших костей и сухожилий.       В Стэнли это не вызвало ничего, кроме холодного ужаса и омерзения столь сильного, что он почувствовал подступающую тошноту и желчь на языке. Он не сразу осознал, что в ответ на его выражение лица Форд зашелся нарастающим смехом. Негромким, издевательским, ядовитым; эхом вибрирующим над лабораторией. Он покрутил руку, давая рассмотреть отметины от давних стежков, и покрутил пальцами, шрамы на которых теперь не выглядели хоть сколько-нибудь безобидными.       То ли презрительная улыбка была на лице брата, то ли оскал — Стэнли не нашелся со словами и не осмелился ответить на пронизывающий взгляд.       — Еще хочешь остаться?       Стэнли хотелось закрыть глаза и сжаться, чтобы подавить головокружение. Воображение рисовало зубодробительные увечья, которые латал Форд черт знает в каких условиях. Стэнли хотелось, чтобы он сжалился, хотелось сбежать на свежий воздух, хотелось вырезать этот отрывок из памяти; но ничего из этого бы уже не спасло руку его брата.       Стэнли может помочь — Форд так сказал.       — Останусь.       — Страшно?       — Смотря с кем сравнивать, — он ответил коротким взглядом исподлобья, голос осип. — А тебе?       — Уже нет, — Форд поднял брови и широко улыбнулся, но, как и остальное, улыбка была словно оскверненной. Он отвернулся, шурша в сумке второй рукой, пока Стэнли, насильно загипнотизированный, не моргая смотрел на раны. Он видел татуировки, часть из которых исчезла, как и вырванный когда-то кусок плоти. — Нельзя вечно плакать — иначе сойдешь с ума.       Он разворачивается, и в правой руке держит свой нож. Стэнли попытался отодвинуться, но сдержался — нож дружелюбно направлен в его сторону рукоятью.       — Хочешь помочь? Бери.       — Я не понимаю.       Нож затанцевал в ловких пальцах. Форд крутил его, держа за самое острие, и наточенное лезвие сверкало, следуя причудливой траектории. Маленький стальной акробат, вертящийся волчком по чужой воле.       Между тем Форд негромко, заговорщически вещал:       — Не все можно сделать своими руками. Иногда это приводит только к… — он подыскал слово. — Онемению, — нож встал в пальцах, рукоятью Форд постучал себе по виску. — Мозг иначе воспринимает травмы, нанесенные самому себе, так что ты был прав. Воистину, я искал для этого маленького одолжения людей от безысходности, — рукоять ножа снова повернулась к Стэнли. — Хотя ты, после тюрьмы должен быть хорошо знаком с насилием.       Против воли руки близнеца вцепились в подлокотники стула. Он тем сильнее хотел встать и отойти, чем ближе Форд двигался к нему, покручиваясь в кресле.       Стэнли принял нож, и Форд тут же медленно откинулся в кресле, сползая. Он поманил брата ближе, поднял край свитера вместе с кофтой, оголяя изрубленный и зарубцевавшийся по знакомым лекалам худой торс. Его палец постучал по натянутой коже:       — Вот здесь, — шепнул он.       — Ты… — Стэнли запнулся. Ему вдруг стало жарко, как от болезни. — Ты хочешь, чтобы я…       — Разрезал, — кивнул Форд, тихо. Постучал по тому же месту, — вот здесь.       Изо рта Стэнли вырвался глухой смешок, он в отрицании затряс головой.       — Не думаю, что понял тебя.       — Ты понял, — в голосе Форда засквозило… Успокоение? — Приложи лезвие к моей коже, надави и порежь.       — Я не… Это… Какая-то шутка?       — А я похож на шутника? — Форд снова мрачнел.       — Я не понимаю, с какой стати мне тебя резать?       — Я прошу об этом.       — Но зачем? Тебе будет больно и…       — Именно, — Форд игриво прищурился. — Но я почувствую не только боль.       — Ты с ума сошел?       — Еще нет.       — Я не могу.       — Хорошо. Тогда уходи, — Форд поправил одежду, натянул рукав и отодвинулся. — Я удалю из твоей памяти это маленькое недоразумение, — он коротко улыбнулся, — и тебе не придется думать о моей просьбе дольше нужного.       — Зачем тебе это? — Стэнли оставил себе нож, когда близнец попытался вернуть его.       — Нельзя вечно плакать об одном и том же. Рано или поздно психика человека перестроится и адаптируется. И во всем найдет свои плюсы, — Форд протянул палец к неровно дрожащему в чужих руках лезвию и провел по острой части. На фаланге среднего пальца выступила кровь, но от пореза рука не дрогнула. — Меня учили, что боль очищает.       — Кто учил?.. Тебе это что… Нравится?       — Сильнее, чем ты думаешь.       «Какая мерзость», — крутилось на языке, но Стэнли не дал мысли слететь с губ. Он сильнее сжал рукоять — нескользящий материал тем не менее взмок в его руке, страх воспалил плоть. Два пьяных брата и нож между ними.       — Решайся быстрее, — холодно бросил Форд. — Либо да, либо нет.       Не помня себя, Стэнли отодвинул стул, встал перед Фордом на одно колено, приставил острое лезвие к обтянутым мышцам живота, где показывал брат, и легко резанул. Что-то тяжелое распространилось в костях, мертвым грузом опустилось из груди и свернулось в кишках, когда нож свистнул по коже. Человека напротив прошиб легкий приступ дрожи, когда он вдохнул от резкой боли и выдохнул спокойно и жарко. Форд заморгал, Стэнли видел его расширившиеся зрачки.       Вниз по торсу медленно поползи темные капли крови.       — Черт, — шепнул Стэнли, отодвигаясь, тут же ощущая новый груз вины. — Я не сильно?..       — Можно сильнее, — довольно отозвался Форд. Он провел ногтем по свежей ране, ничуть не морщась от рези. — Продолжай.       — Ты уверен?       — Да.       — Тебе больно?       — Боль очищает, Стэнли, — сквозь зубы, собирая остатки терпения. — А я способен довести себя только до онемения. Прекрати ныть и продолжай. Здесь.       Форд задрал одежду выше и постучал пальцем чуть ниже пупка. Стэнли поджал губы, занося нож с сожалением и чувством обреченности.       — Ты сможешь их залечить, да?       — Не задавай глупых вопросов.       Кожа под заточенным лезвием легко расходится, обнажая мрак внутренней плоти. Второй разрез глубже — Форд напряг мышцы и подался на нож, а когда кровь заструилась вниз, пропитывая края брюк, довольно прищурился и выдохнул.       — Дальше.       Они поприпирались — Стэнли хотел взять Форда свободной рукой, чтобы тот не дергался, а Форд ясно дал понять, что кроме ножа прикосновений терпеть не намерен. Стэнли против воли нащупал ключ к чужому терпению — очередной разрез, еще глубже прежнего, заставил близнеца сосредоточиться на ощущениях, а не перепалке.       Словно себя резать — на новой полоске Форд откинулся и прикрыл глаза. Словно под наркотиком, он позволял болезненной рези множится на коже, вспыхивать ярким ощущением и пульсировать крошечной агонией.       Пятый вертикальный порез по другую сторону от пупка пустил больше всего крови. Нож заколебался в дрожащей от потерянности руке. Стэнли становилось хуже, тошнило сильнее, кружилась голова. Внутренности болезненно переворачивались в животе, когда он заставлял себя не отворачиваться от немого куска мяса, представлявшего собой тело Форда. Это его вина. И он делает новый надрез, заискивающе глядя в лицо брату, и вновь чувствует вину. За каждый новый разрез, от которого больно, и за каждое промедление, без которого плохо.       В конце концов бежать стало некуда — плохо без Форда, плохо рядом с ним. Плохо в молчании, плохо от слов. Плохо потакать его словам и плохо ему противоречить. Нельзя вечно плакать — в этом братец прав. Стэнли пообещал себе, что он хотя бы дойдет до конца. Может, смысл где-то там, в конце. Может, их ждет что-то лучше, но потом. Награда.       Брат стучит ногтем по подлокотнику, стучит побуждением по мозгам Стэнли. Липкий багровый слой неровно покрывает изодранную кожу от торса и ниже, пропитывает штаны, каплями остается на ремне, темным рубином сияет на металлической пряжке. С медленным порезом Форд тихо стонет, погружаясь глубже в неведомые для брата ощущения; лезвие открывает новую рану и дрожит в ней, пока Стэнли пытается собраться с мыслями. Он не может унять мелкую дрожь. Он раз за разом перехватывает рукоять покрепче, но та лишь сильнее скользит в мокрой от пота и липкой от крови руке.       Форд неизменно указывает место, где ждет лезвие, и Стэнли неизменно подчиняется. Ему не дано решать, только следовать — чему он рад. Форд… Форд ведь точно знает, что делает, да?       Еще раз — Стэнли собирается отнять нож от короткой раны, но твердая и непоколебимая рука близнеца перехватывает его за запястье и ведет дальше. Поверх мышц и сухожилий, от одного конца живота до другого, сечет нервы справа налево. В крае открытого разреза нож задерживается и вдавливается в мясо. Стэнли весь сжимается от чужой боли и жалости к себе; брат кажется ему больным и измученным…       А потом понимает, что лицо его брата выражает скорее вожделение. По обескровленному лицу пополз болезненный лихорадочный румянец, глаза прикрыты, веки подрагивают, зрачки — широкие, медленные; дыхание глубокое и горячее. Выдыхая, он едва слышно стонет, прикусывает губы, загоняя нож до самых мышц живота.       Он дает Стэнли передышку, отнимая окровавленный нож и выкидывая в темноту. Лезвие звенит по полу. Форду стало достаточно жарко, чтобы стянуть свитер. В это время брат его закрыл глаза, чтобы унять боль в голове.       — Ты в порядке? — спросил он тихо.       — Да.       Ответного вопроса не последовало.       Форд облокотился на стол, держа край кофты в зубах. Он полил раны спиртом и вытирался от липкого слоя черно-багровой крови. Его тело казалось грязным — шрамы были неровными и уродливыми, мертвых и гнилых цветов, лишенных жизни оттенков красного и синего. Поверх этого разводы темной крови, небрежные и омерзительные. И ровные, короткие, черные расщелины, сочащиеся красным.       Пока гений досконально очищал тело от крови, и на секунду не морщась от спирта в открытой ране, Стэнли начисто вытер руки и опрокинул в себя пару стаканов с алкоголем. Градус показался настолько низким, что дальше в ход пошел ликер.       Когда обеззараживание окончилось, Стэнли оценил брата новым взглядом. Форд никогда не был по-настоящему толстым, но генетика и образ жизни подводили к этому. Он запомнился мягким и полным; такой же плотный и отчасти коренастый, как их отец и Стэнли.       Но ничего не осталось под задранной кофтой. Исчез мягкий животик, мышцы и подобие кожи плотно обтягивали сложенные кости. Болезненная и насильственная худоба. Неприятная, как последствие одержимости. Поверх нее одежда висела — когда Форд наклонялся, между ремнем и животом можно просунуть целый кулак.       И вдруг осознание — Форд не носил своей старой одежды, потому что она висела на нем мешком.       Лезвие бритвы купается в антисептике. Форд тщательно вытирает его спиртовой салфеткой, дожидается высыхания, и Стэнли ощущает на себе светлый взгляд ослепительным прожектором. Ему протягивают лезвие.       Форд был спокоен и доволен, уверен, непоколебим и решителен; а Стэнли едва разделял его идеи. Стэнли ощущал себя пережеванным и выплюнутым, с дурным ощущением в кишках, груди и голове. Его руки слабые и тяжелые, тем не менее принимают лезвие.       — А если я тебя случайно прирежу? — глупо спрашивает он.       — Хм… — Форд искал наименее язвительный ответ. — Многие пытались. Сильнее тебя. Больше тебя. Злее. У них не вышло — почему бы у тебя это получилось?       Форд за собой помнил и выдержку, и закалку. В конце концов даже если Стэнли попытается намеренно его прирезать — и стоило бы — Форду не составит труда просто свернуть ему шею.       «Подойди ближе — и я сожру тебя живьем».       — Вставать на колени не обязательно, — замечает Форд, но Стэнли не слушает. Удобно держать чужой живот перед глазами — меньше шансов нанести слишком много вреда.       Кожа поддается лезвию бритвы гораздо проще и глубже — новая рана расцветает и кровоточит выше недавних. Форд отвлекается, чтобы прикурить старую сигарету и делает глубокую затяжку. Он низко стонет в фильтр, когда лезвие режет его плоть внутри.       Стэнли явственно ощущает, как совершает что-то непоправимое. Тело кажется уязвимым, он словно режет саму нервную систему, и никак не может смириться, что Форду это нравится. В каком-то аморальном и извращенном смысле, но нравится.       Снова глухой стон, снова глубокое дыхание. Близнец закидывает голову от приступа сладкой дрожи. Из приоткрытого рта дыхание вырывается довольным шелестом. Пальцы вцепились в стол, колени — плотно сжаты.       — Что в этом приятного?       — Помолчи.       Форд отчетливо ощущал боль, от чужой руки та была чистой и непримиримой. Когда-то с ним были демоны, раздиравшие его плоть безо всяких ножей и лезвий, и Форд выгибался в их жестоких объятьях, дозволяя впиваться в себя клыками и сминать до ломоты в костях. Шрамы от их сближений еще можно найти на изрубленном полотне кожи. Боль очищала, изгоняла из крови коррозию и ржавчину, огнем вспыхивала на замену извечному холоду и немоте. Изломанный и изувеченный, Форд чувствовал себя живым, а что еще лучше — он был своим среди демонов.       Это не отличается от изучения языка, от повторения танцев или попыток завыть их песни. Выглядеть, как они — просто, но ведомая человеческим разумом плоть уязвима в стенах чужого храма. Первородный, как волеизъявление, язык насилия должен был пустить корни глубоко внутрь Форда, поражая и приближая к приемным собратьям. И, наконец-то, укоренился внутри, как паразит, безвозвратно и неумолимо, когда Форд вслушался в песню резни иначе, словно был первозданным и чистым.       Словно не был человеком вовсе.       Стэнли невдомек, что он ощущает. Горячий огонь распространяется по венам, выливается наружу и греет там. Вся нервная система вспыхивает и вибрирует, бесчувственная плоть наполняется дыханием. Из легких по жилам струится полынь, и мало-помалу глухое тело наполняется магматическим наслаждением.       Извечный холод, засевший внутри отмороженной плоти, отступает.       Форд закрывает глаза и чувствует контроль, защищенность, безопасность. Чувствует, что дома, что его окружает нечто знакомое, родное и правильное. Чувствует, что живой.       Чувствует похоть в ответ на пробуждение, как иной чувствует голод после комы.       Разрезы множатся, Форд мнется в удовольствии. Он сводит брови и особенно громко вздыхает. Он уверен — Стэнли понимает; но ему плевать, что тот думает. Если эта маленькая просьба приносит так много страданий его тщедушному братцу — Форд избавит его от боли. Но позже.       — Места нет, — сообщает Стэнли.       И действительно, места больше не осталось. Багровый от крови торс покрыт равномерными порезами, в паре сантиметров ранка от ранки. Форд с щелчком отцепляется от края стола, за который держался, все мысли собирая вокруг ясной боли, и стучит пальцем по ноге, в районе прямой мышцы бедра.       — Вот здесь.       И вот она — черта невозврата. Стэнли пересекает ее без единой мысли в черепной коробке. Страх утих, но вместе с тем утихли все мысли и ощущения. Он чувствовал что-то внутри, что-то липкое и дурное, но чувствовал очень слабо.       Покорно, Стэнли вынимает ремень из пряжки, расстегивает пуговицу, молнию, штаны на худых бедрах падают сами собой. Внимание сразу переключается на такую же истерзанную белую кожу под правой рукой, где незамедлительно расцветает порез.       Вдруг Стэнли чувствует ладонь на макушке.       Холодные пальцы Форда, посылая по коже приятную дрожь, прошелестели по волосам, сжались и исчезли так же внезапно, как появились.       «Похвала», — думает себе Стэнли, против здравого смысла обрадованный чужим порывом. — «Ты все делаешь правильно», — успокаивает себя.       Это смотрится наверняка нелепо — один неровно стоит, упершись в столешницу, с задранной кофтой и опущенными штанами, а на коленях перед ним второй, взглядом мечется между побагровевшим бедром и чужими трусами, радуясь, что те хотя бы не натянуты стояком — но стены бункера схоронят любую грязь и весь позор. Здесь глухо, душно, одиноко. Здесь маленький мирок Форда, в его присутствии лаборатория потакает человеческим слабостям и падениям. Что бы ни случилось, оно останется здесь.       Форд сводит брови и закрывает себе рот. Боль захватывает все больше тела. Особенно глубокая рана пульсирует, задерживает внутри лезвие, обильно стекает кровь по коленям, впитывается в смятые на штаны, щекочет голень. Подрагивающее дыхание вначале становится фоновым шумом, затем в него просачиваются умоляющие нотки.       Стэнли не совсем понимает, где между явной похотью и эрекцией нарушилась связь, но делает вид, что все в порядке. «Его оскопили», — паршивая мысль, Стэнли даже думать не станет.       Впрочем, Форд даже довольный оставался паршивым братом и злым человеком. Он отвлекся, шипя от еще одного разреза — уже не сбоку бедра, а ближе к внутренней части, где шрамов было не так много и даже просвечивалась целая нетронутая кожа — одной рукой выливая остатки ликера в стакан и поднося Стэнли. Тот отмахивается, Форд настаивает.       — Пей. Мне понадобится что-то еще.       Лишь бы что-то более безобидное, иначе Стэнли подведет их двоих и сбежит. С чувством подступающего омерзения он опалил горло алкоголем. Форд вынул нетронутую ногу из штанины, ботинок на ней казался громоздким и контрастным, согнул ее и отвел колено в сторону. Постучал пальцем рядом с участком целой и необорванной кожи.       — Вот здесь.       По внутренней стороне бедра, в четырех сантиметрах от паха.       Стэнли оставил линию невозврата позади, глубоко вдохнул, попытался выкинуть из головы все мысли. Пообещал дойти до конца — выполняй, ты ему обязан.       С новой красной чертой в затихшем теле просыпается злость. Он здесь по своей воле, но чужие наглость и цинизм переходят все границы. Стэнли и так переступил через себя, когда сделал надрез на брате: ножевое ранение — грань. Но от него требуют еще и еще, и Форду все мало.       Алчный нарцисс, думает только о себе.       Злость придала сил, и Форда согнуло пополам на следующем порезе. В хорошем для него и плохом для Стэнли смысле. Он боялся, что задел что-то важное, какое-нибудь из выпирающих сухожилий, резанув необдуманно и глубоко. Кровь окропила пальцы, сжимавшие лезвие бритвы. Инородное слово невольно сорвалось с губ Форда, звучавшее как нечто нецензурное и алчущее.       — Можно спросить? — Стэнли останавливается, чтобы брат отвлекся. Тот обращается к нему без интереса, прекрасно зная, что крутится в чужих мыслях.       — Где мой хуй?       Стэнли потупился, зная, что это не его дело. Он не хотел думать об этом, но не мог — трусы обтягивали чужой пах достаточно, чтобы понять, что там ничего нет. Ни вставшего, ни невставшего. Ни остального.       — Ну да.       — Представляешь, — Форд склонил голову и поднял брови; его вариант насмешки, — просыпаюсь однажды, а его — нет.       Наверное, выражение лица у Стэнли совершенно тупое, потому что Форд комично разводит руками. И лицо у него — издевательски печальное, но только на пару секунд. Новому Форду даже злой юмор — чужд, и он возвращается к привычному хладнокровию. В ответ Стэнли закатывает глаза и перехватывает лезвие.       Ему не ведомо, что Форд не шутит. Примерно так все и произошло. Однажды, он лег спать, а проснулся на глубине сорока метров в море. Выблевывая соленую воду из легких, он попросил временных покровителей не шутить с ним так. Затем он лег, и проснулся в разобранном доме. Пока дом возвращали, он слушал чужие смешки, и снова просил не шутить с ним. Иногда вся вода в его доме превращалась в ртуть. Существа за дверью смеялись, он просил их быть осторожнее. Иногда его одежда рассыпалась песком. Они смеялись, Форд уже ни о чем не просил. Его вещи в случайном порядке перемещались, меняли свою суть, поддавались иным временным законам; пропадали навсегда, если Форд отказывался играть в чужие игры. Не самое опасное измерение. Местные не желали ему зла, но их юмор вкупе с могуществом не знали границ; а демоны, конечно, понятия о хрупкости человека не имели.       Когда Форд пытался вернуть пропавшие вещи, уговорить народ превратить его ботинки обратно в ботинки, сделать селезенку менее разумной — существа хохотали от своих выходок, возвращали все, как было, но непременно шутили дальше. С ними трудно договариваться: отвоюешь одно — обязательно потеряешь другое. Они ожидали попыток переубедить их, игриво сопротивлялись, а Форд в конце концов решил, что себе дороже здесь оставаться. Градус только накалялся. Неровен час, когда его сожгут заживо в качестве шутки. Когда за сутки до его отправления пропадает член, Форд не удивлен. Он думает — черт с ним, будет без члена ходить.       Стоило попытаться вернуть свое хозяйство, но, если честно, он чувствовал себя на грани суицида — постоянные паранойя и бессонница, потеря во времени и пространстве, голод и обезвоживание, унижения и мольбы. Он даже не знал, сколько недель, месяцев или лет находился там — все смешалось в один сплошной тревожный кошмар.       У Форда долго не было причин притрагиваться к себе. Ощущение потери сопровождало неотрывно, но с этим можно смириться. В конце концов шутники не совсем украли его член.       Они его заменили.       — Хочешь глянуть?       — Что?       — Ты можешь глянуть, — Форд глухо усмехается. — Возможно, это тебя удивит.       Форд не давал возможности трактовать свои слова иначе. Стэнли бросил окровавленное лезвие на стол, поднялся и отошел. Он должен был остаться, но он не хотел. Было бы проще, если бы Форд заставил его силой — он был достаточно силен для этого — потому что Стэнли так хотел хотя бы в своих глазах остаться не полной тварью.       — Что не так? Ты хотел помочь. Я дал тебе выбор — ты решил остаться, а теперь идешь на попятную? — в словах родного брата сквозило презрение к чужой слабости.       — К чему все идет, Форд… — негромко, обреченно, через сжатые зубы.       К чему-то желанному — для Форда. Свои ориентиры он оставил — они не помогали и только сбивали с чужих правил. Он вроде бы знал, что инцест — плохо, но не совсем помнил, почему, и не совсем помнил, где. Сейчас Форда ничего не смущало, но Стэнли, конечно же, другого мнения.       — Это же аморально, — подсказал Стэнли.       — Отринь догмы — станет проще. Твои моральные ценности я могу парировать с любой точки зрения — но мы оба знаем, что ты их не послушаешь из… Неважно, — Форд смотрел ожидающе и скучающе, играясь с лезвием. — Облегчи мне жизнь и делай, что решил, без нытья. Либо оставайся — тебе больно не будет — либо уходи. В любом случае, от своего решения ты не будешь страдать долго.       — Ты так уверен?       Форд постучал по виску.       — У меня есть план действий на любой случай. Хочешь, прямо сейчас сотру этот момент? — он ожидающе прищурился. — Или весь вечер? С того момента, где ты спустился на лифте? Я могу.       Мысль о потере памяти сама по себе жутковата, но Стэнли почти уверен, что Форд просто угрожает возможностями. Однако угрозы сработали — пусть весь вечер состоял из ругани и каких-то извращений, оно должно было к чему-то привести. Чему-то хорошему. Но потом — надо только дождаться. Нельзя всегда плакать, и не может все всегда быть так.       Они двигались черт знает куда, но все же двигались.       — Не надо.       — Тогда в чем дело? Боишься? Страшно, что я подумаю о тебе? Так мне плевать. Боишься корить себя до конца дней? — Форд снова постучал по виску. — С этим легко разобраться. Не хватает духу? — он двинул наполовину полный стакан алкоголя. — Пей. Думаешь, хуй не встанет? — он пожал плечами. — У меня и для этого кое-что найдется.       — Ты правда хочешь, чтобы я…       — «Безысходность» — ты так сказал. Человеку нужен человек. Мне — даже не весь. Хотя бы рука.       — Я… — Стэнли потер лицо чистой ладонью. Голова болела все сильнее. — Ладно.       — Соглашаясь — соглашайся. Можешь уйти — тебя никто не держит. Я освобожусь и избавлю тебя от неприятных воспоминаний. И тебя, и себя — чтобы было честно. Если останешься, — он сделал паузу, — все равно могу это сделать, — Форд сел на столе, подтянул вторую ногу и снял штаны. Остался только в кофте, трусах и ботинках. — Итак: ты остаешься?       «Нет, Стэнли, уходи оттуда. Это не твой брат.»       — Останусь.       «Это — твой брат. Плачь, сколько хочется, но ты не захочешь плакать вечно». Если удалить обоим воспоминания, не значит ли это, что рано или поздно они вернутся к этой самой точке? Стэнли пожалел будущего себя, как Форд не жалел настоящего.       Если станет совсем плохо — Форд все исправит.       — Хорошо, — сказал тот. Он покопался в ящике, забросил неизвестную таблетку в стакан с ликером и отдал Стэну. Яд шипел на дне, еще одна дрянь, которой Форд решает отравить брата. — Допивай.       Он самозабвенно очищал живот и ноги от крови. Стэнли шатало, а Форд, мало заинтересованный, надавливал ногтем на края раны, заставляя их снова кровить. Стол позади обагрился, на кафельном полу — грязно-красные разводы.       Форд сгреб вещи и выбросил их на пол у разложенного дивана, где обычно и ночевал. Спал он беспорядочно, чаще обессиленно отключаясь, но спал всегда чутко и поверхностно. Замкнутый же бункер, скрытый от всего мира, принимал к себе в любое время дня и ночи. Обычно, дня.       Он кивнул Стэнли присоединяться. Таблетка, чем бы не являлась, вытравила чужие сомнения вместе с мыслями. Но жалость к своему безвыходному положению медленно и верно продолжала перетекать в злость. Нерешительности не осталось.       Стэнли навис над Фордом, лежащим под ним на локтях, но тот отодвинулся. Шестипалые ладони опустились по окровавленным бедрам, плавно скользя под резинкой нижнего белья. На мгновение показалось, что Форд засомневался; но пьяная иллюзия быстро рассеялась — он стянул с себя трусы и замер. Все-таки, что-то от застенчивого ботаника в нем осталось — заволновался показывать себя.       Между ног члена действительно не оказалось. Поросший короткой щетиной пах на манер пальцев исполосован шрамами и рубцами. Однако Форда не оскопили, как боялся близнец. Некто или нечто повернуло стрелки на сто восемьдесят, и теперь вместо члена у его брата была женская щель со всеми вытекающими.       — Давно так? — Стэнли слышит свой голос через толщу воды и встряхивает головой.       — Лет десять-пятнадцать, — ровно отвечает Форд. Обычно он может припомнить абсолютно все даты на все события своего невольного путешествия. Но именно этот момент совершенно размылся по временной линии.       — И как тебе?       — Ко всему привыкаешь.       Форд привыкал и к худшим потерям. Он сравнивал конкретно эту с кражей почки или уха — не жизненно важно, но, черт возьми, это принадлежало ему. Вместе с тем он лишился привычной возможности сближаться с демонами, но удовольствие все равно получал, уже не как мужчина.       Не то, чтобы это случалось часто — Форд и с себе подобными спал раза три-четыре за жизнь, в основном, случайно; никогда не интересовался долгосрочными отношениями, а спать с совсем незнакомцами не умел и стеснялся. С демонами оказалось проще: по ту сторону портала жизнь для человека обречена на страдания. В конце концов осталось очень мало вещей, к которым обращался Форд для успокоения, а демоны, между тем, похотливы и бесстыдны. Один другому рознь — среди них находились и нежные, и ласковые, и те, кто его обнимал.       Форду нежно и ласково тоже нравится. Но не от всех приятно принимать ласки.       — И… Чувствуешь что-то?       — Естественно, — Форд отвлекся от мыслей об одном хорошеньком монстре. — Но по-другому.       Он поднялся на локтях, чуть свел колени. В одной кофте и ботинках он смотрелся ненормально для своего телосложения тощим — в полтора раза уже своего располневшего в животе брата. Связки на суставах отбрасывали в полутьме четкую тень.       — Не пойми неправильно, я пытался держать все в своих руках. Но, похоже, мне нужна чужая, — уголки его губ опустились, он жестикулировал одной рукой в сторону ближайшего ящика. — У меня есть всякие вспомогательные штуки, вроде…       Он неожиданно заткнулся, когда Стэнли двинул его колено в сторону и провел по промежности средним пальцем. Быстрее и решительнее, чем Форд ожидал. Он вжался в плечи. Он ощутил свой собственный холод на контрасте с горячей рукой. Согнутый палец костяшкой прошелся по половым губам, огибая слизистую клитора, и снова вниз. Форд не заметил, как давно он так возбудился и стал внизу влажным и скользким. Многочисленные порезы еще горели от прикосновения спирта, и Форд по своему обыкновению замолк, углубляясь в ощущения. В Гравити Фоллз это удовольствие мало и мимолетно, и Форд цеплялся за все, что предлагалось.       Два пальца скользят по бокам от клитора, вверх и вниз, проходятся по сплетению нервов и заставляют ноги непроизвольно дергаться. Стэнли двигается ближе; Форд разводит колени шире, его тяжелые ботинки балансируют в воздухе. Кровавые следы тут и там появляются на мятом пледе.       Нетерпеливое мычание кипело в горле. Его собственная плоть Форду не поддавалась — он пытался снять напряжение, но лишь усиливал его и в итоге добивался только онемения; а между тем кто угодно другой ощущался совершенно иначе. Нервы там вспыхнули и расцвели приятным теплом, горячее напряжение растеклось в низу живота, под кровоточащими ранами. Средний и безымянный пальцы проскользнули внутрь, с влажным хлюпаньем раздвигая облегающие стенки. Крупные костяшки преодолевают сопротивление раз за разом, подушечки пальцев льнут вверх, отчего ноги Форда ощутимо содрогаются.       Над ним раздается смешок, но от сладкой агонии на теле и оглаживающих его нутро пальцев, Форд слышит брата как бы издалека. Пальцы трудно почувствовать — нервов внутри мало — но глубокое движение само по себе распаляет и обольщает. Когда оно прекращается, так же внезапно, как началось, Форд ерзает в нетерпении, недовольно открывает глаза.       — Че говоришь, у тебя есть? «Вспомогательные штуки»?       Второй мешкается, ощущая пальцы по обе стороны от клитора, зажимающие его, и довольную ухмылку братца. Форд решил, что лучше такая перемена в поведении, чем и дальше выслушивать нытье. За мысль поплатился — держащая его ладонь нарочно дрогнула, посылая напряженный импульс по нервам и замирая.       — Да, — ответил он субтильно и недовольно от скопившегося накала между ног, стараясь не стонать громко от поглаживаний. — В верхнем ящике, — он кивнул в сторону. — Там… — он не закончил, потому что Стэнли с издевательским намерением пропустил чужой клитор между костяшками пальцев, заставляя все тело крупно содрогнуться, а Форда — издать высокий всхлип от прошедшегося импульса. С мокрым хлюпаньем его ладонь оторвалась от близнеца, и Стэнли — все еще полностью одетый в свой мошеннический костюм, к слову — ушел к ящику.       Форд свел колени и потерся бедрами — обильная смазка испачкала ему внутреннюю сторону бедер, раны у паха защипало. Он наскоро вытерся рукавом и скрестил руки в недовольном ожидании. Глумливые смешки не заставили себя ждать.       — Как непредсказуемо, — зашипел на него Форд.       Он фыркнул, когда Стэнли вернулся с «вспомогательными штуками». Перемена в поведении сделала Стэнли более инициативным, но и более злым. Форд не против. Все в итоге канет в небытии.       В одной руке у брата лубрикант, в другой — искусственный член. Он давит улыбку, оценивающе разглядывая самотык:       — Откуда?       В Гравити Фоллз — маленьком городке, где все друг друга знают — такое и вправду не достать, только если не привезти откуда-то еще. Однако Форд на вопрос саркастично молчит.       — Он в тебя влезет вообще?       Форд не отвечает и на это, раздраженно вскидывая руки.       Он поддается, когда Стэнли садится на колени под боком, с нетерпением ожидая. Холодная игрушка гладит щель, раздвоенная силиконовая головка проходится по возбужденному мокрому клитору, и Форд поднимает бедра за ней в попытке прижаться сильнее. Ему не позволяют, дразня и отнимая член от кожи.       Форд истекает от напряженного ожидания, нетерпеливо ерзая. Скользкий конец силикона с легкой руки Стэнли только невесомо щекочет, и только Форд собирается прикрикнуть — прижимается сильнее. С влажным причмокиванием головка раздвигает большие и малые половые губы, медленно проникает внутрь. Внутри Форда тесно и узко, гладкие стенки плотно облегают материал и сопротивляются ему.       Шестипалые руки вцепляются в плед, от усилившегося давления Форд сжимается, округляя спину. Он морщится от неуловимого удовольствия, когда член хлюпает из него прочь и толкается внутрь сильнее и глубже. Надрывный выдох вырывается из груди, трепетный и дрожащий. Жар захлестнул лицо.       Назад, так, что холодная слизистая промежности ощущает нагревшуюся головку, затем внутрь — глубже и сильнее с каждым разом. Внутри тесно и узко, чужая резкость и усилия заставляют Форда вцепляться в ткань под ним и ахать. Он заходится дрожащим мелким дыханием. Ему больно, когда силикон достигает его конца и растягивает его, так грубо, что Форд снова дергается и шипит. Он бьет брата по колену, но тот назло не слышит. И какое-то сильное неясное ощущение удовольствия у верхней стенки, когда игрушка стремительно покидает его.       Член входит наполовину, и Форд в очередной раз сжимается и стонет от остро-сладких ощущений. Наверное, он выглядит жалко — покрасневший, вспотевший, похныкивающий от сбитого дыхания вкупе с жесткими толчками нагревающегося силикона внутри. Концы снова соприкасаются, и Стэнли вбивается в близнеца мелкими болезненными рывками. Вибрация под мочевым пузырем срывает Форду резьбу, и он выгибается в приступе особо горячего ощущения:       — Ох, блять! — вырывается невольно. Он чувствует, как грудь и живот вторят быстрым, безостановочным движениям. — Не останавливайся! — он слышит то ли свои дрожащие вдохи, то ли смех Стэнли, то ли его невнятное бормотание.       Это оно! Болезненное и грубое, грязное и отвратительное, хлюпающее, напоминающее звуком трение скользкой плоти — и напоминающее этим о сценах, чуть менее возбуждающих и более кровавых. И между тем заставляющее все тело пульсировать от вспышек удовольствия, расходящегося по нервам, и сжиматься в ожидании обещанной агонии. Форд запрокидывает голову, из раскрытого рта доносится сдавленный, задыхающийся скулеж. Он почти плачет: зрение затуманилось выступившими слезами, каждая мышца в теле сведена напряжением. Он едва может держать ноги на весу, так что Стэнли свободной рукой держит одну, пока его брат заходится.       Стэнли намеренно заставляет придурка выгибаться от боли — братцу же такое по вкусу. Он едва чувствует запястье, прикладывая силы, чтобы вбиваться внутрь резко и больно. Пытается не думать, каким тошнотворным выглядит изуродованное тело — на задворках разума из-за этого одолевали сомнение и жалость, но тонули в гневливой обиде. Он смотрел сверху на измученное лицо больного братца, отравившего и его своими аморальными фетишами, наблюдал за его уязвимым телом и намеренно выбивал придушенный, полный боли скулеж.       — Нравится? — он осведомляется в очередной раз, поджимая губы в кривой улыбке.       — Да! — внезапно отвечает ранее глухой Форд, извивающийся угрем под близнецом. — Не останавливайся!       — Быстрее, может? — оголяет зубы. — Пожестче?       — Да! — паршивцу сводит ноги, и он упирается мысками в диван. — Вот здесь! — он трогает низ живота в определенной точке, и Стэнли — не стоило бы потакать этой дряни и дальше — направляет конец выше. — Черт, да! — Форд вскрикивает, а на продолжившиеся точки зашелся попеременными всхлипами и стонами.       «Еще деталь», — мысли рождаются и умирают, не задерживаясь в голове. Форд отнимает левую руку, чувствуя онемевшие, напряженные до болезненных судорог пальцы. Он стонет Стэнли не останавливаться и впивается в себя. Одно широкое, резкое движение снизу-вверх — ногти впились в серию ран на бедре и рванули к торсу. Пять красных линий содрали кожу, открыли глубокие порезы, и черная кровь брызнула на диван, окропляя его крупными каплями. Пять пальцев с силой надавливали на порезы, кровь струилась широким ручьем. Стэнли испугался и опешил, но от него уже ничего не требовалось — Форда ослепила вспышка оргазма.       Он взвился, содрогаясь изломанным, окровавленным телом; его изрубцованная кожа покрылась мурашками, кофта съехала и оголила очерченные ребра, вибрирующие от громкого сердцебиения. Жидкий огонь растекся по артериям, принося сладкий жар во все тело. Плоть впитала удовольствие, и только тогда Форд, постанывая, стал замолкать и утихать.       Он выглядел умирающим для Стэнли — весь в крови, тощий, оскверненный, как будто бы им униженный, слабый и уязвимый, покрасневший, как от лихорадки, и весь мокрый от пота, дрожащий, измученный, не в силах отдышаться, с покрывавшими его бедра лубрикантом и смазкой…       Но для Форда это вопрос перспективы — он чувствовал себя живее некуда. На смену оргазму в тело пришло успокоение и равномерное тепло, усталость от боли ощущалась скорее приятной. Маленькие красные пятнышки разрастались на ткани и мало-помалу образовывали красную лужу.       «Отъебать бы его в рот», — подумал Стэнли, равнодушно выкидывая чужую дрочилку. Они зашли далеко, до конца, но ощущалось здесь аморально и грязно. Циничный уебок — все ради своего удовлетворения, и ни секунды подумать о брате так, как тот думал о Форде. Ни жалости, ни понимания. Форд знал, что заставляет делать Стэнли, но его не остановило. А Стэнли был достаточно наивен и ведом, чтобы попытать моральные принципы в угоду чужих. Ничего хорошего из этого не вышло и не могло. Стэнли заранее знал, Форд тоже — но это не помешало ему надавить, а Стэнли — пойти на поводу со слепой надеждой, что все будет по-другому, не так, как представлял, и не так, как вышло.       Стэнли скривился от липкой смеси смазки и крови на руках и принялся вытирать их запачканным пледом. Он представил, как берет голову этот уебка и отдирает его в рот. Небольшая услуга в обмен на другую — он бы так объяснил. Он представил, как Форд высокомерно отпирается, но сложно поверить, чтобы этот обессиленный тщедушный человек смог бы сейчас сопротивляться. Он представил в красках, как тот впивается ему в бедра всеми двенадцатью пальцами, подавляет рвотный рефлекс, потом сдается и смиряется — как смирился Стэнли — и позволяет иметь себя глубоко в горло. Это представлялось местью. Он попытался ощутить злое удовольствие, когда кончит свое и отпустит задыхающегося и кашляющего брата, но вместо этого почувствовал омерзение. Нет, он не такой, он не способен.       Но ведь на прежнее он был способен… Он успокаивал себя, что был достаточно пьян… Но и всего алкоголя в мире не хватит, чтобы сделать его «достаточно пьяным» для совершенного.       Так что не оправдывайся, Стэнли. Ты за себя в ответе.       Он ощущал вину уже и за то, что согласился помочь с чужим удовольствием, но намеренно доставлял его с ощутимой болью. А за то, что согласился напиться и пойти за Фордом, ощущал себя затасканным. Грязный, гнилой, омерзительный — и стал таким по своей собственной дурости и слабости, и наивности, и все из-за тупого желание добиться от подонка хоть чего-то, кроме молчания. Стэнли слишком поздно понял, что Форд и сам был грязным, гнилым и омерзительным в сути своей. С телом таким же уродливым, как и он сам. Что хорошего можно было ожидать?       Форд потирал лицо чистым запястьем; он глянул на близнеца одним глазом, равнодушно и отстраненно.       «А знать, каким он вернется — я бы позволил?» — внезапная мысль, заставившая Стэнли похолодеть от самого себя. — «Это же я виноват».       И действительно. Злость угасла, осев в душе мертвым бессилием и отчаянием. Это все он — и ему бы расплачиваться за это до конца дней. Но он, должно быть, эгоцентрик похуже Форда, если думает, что не хочет — он не хочет! — расплачиваться таким образом. Он, может, и не был достоин жалости, но так в ней, черт подери, нуждался!       — Блять, — он встал и отошел.       — Порядок? — осведомляется Форд, с трудом садясь на диване. Он зажал красной рукой кучу открытых ран, из которых так и текла гранатовая кровь. Он покачнулся, но взял себя в руки, занятый мыслями, впрочем, совсем не о Стэнли.       — «Порядок»? «Порядок»?! — Стэнли ощутил, как все это время был в шаге от крика, на который незамедлительно сорвался. — Ты еще спрашиваешь?!       — А… — беззлобно и равнодушно. У Форда не осталось сил злиться в ответ. Он расслабился — границы терпения расширились. — Ты опять за свое.       — Это все, что ты можешь сказать?! — близнец взвился и принялся расхаживать по лаборатории. — Ты!.. Ты!.. Ты грязный уебок, какого черта, блять?! К чему все это?! Зачем?! Ты хоть… Ты хоть представляешь, как мне с этим жить?! А ты?! До конца дней, блять, с собственным, мать твою, братом, боже!.. Боже…       Стэнли почувствовал себя в шаге не то от драки, не то от истерики. Он попятился и покинул лабораторию — Форд и не подумал его останавливать.       Форд не из тех, кто лезет без плана последующих действий. Стэнли в сути своей был слишком слаб — Форд знал. Он не считал близнеца способным справиться с моральными терзаниями самостоятельно или хотя бы попытаться. Все ляжет на плечи Форда — и Форд нового груза не почувствует. Вот что значит ответственность.       Он полежал немного, нежась еще приятными ощущениями. Лениво поднялся, отнес себя к креслу и с приятной усталостью рухнул на смятое там пальто. Сладкий сироп напомнил о хороших временах, и Форд медленно начал обрабатывать раны. Не спеша, не беспокоясь ни о чем. Одну за другой. Промывает спиртом, зашивает, где необходимо, заклеивает пластырями.       Точно знает — страдания Стэнли не продляться долго. Он не позволит.