M-eat

***

      Надорванные сухожилия, адские мучения, испражнения под себя — Кёрли перестал жить. Он попросту существовал при помощи пилюль, как живой эксперимент.         Но некогда лучезарный, топазный, любящий жизнь Кёрли не хотел жить и даже существовать.

Почему корабль не взорвался вместе со мной, почему Джимми не взял на себя ответс—

      Минуты перетекали в кальпы, боль в избавления от всего блаженного, а сам Кёрли в существо из протухшего фарша.       Джим молчал и странно улыбался.       Напичканный таблетками экс-капитан нравился Джимми больше прежнего; хрупкий, уязвимый, зависимый от него Кёрли нравился Джимми ещё больше.       Жалкий Кёрли-мясо намного лучше успешного, красивого, привлекательного Кёрли, ведь у Джимми опре-де-лен-но есть хороший вкус в парнях.

***

      Временами, когда новый капитан превосходно справлялся со своими задачами, утвердив, что отныне жрать надо будет меньше, он шёл в пустой лазарет (Анечку прогонял) и садился подле него.        И смотрел.       Хоть теперь Джим заслуженно превосходит Кёрли буквально во всём: у Джимми, в отличие от Кёрли, есть нос да уши, волосы, руки и ноги, у него есть голосовые связки и потертый пистолет.       Превосходство Джимми блещет краями грязи и чистого спирта — даже несмотря на то что силы неравны — да и кого это волнует? Аня бесхарактерная дура, Дайске ничтожный выблядок, мнения которого (и его самого) не должно учитываться, а Свонси ахуевший алкоголик, который должен быть давно сгнившим в канаве из-за неработающих почек. Только Джим хороший.       Джимми было приятно, очень приятно и лестно от вида своего дражайшего друга. Он иногда хмыкал, скрестив руки на груди, и проедал всего Кёрли непонятным и нечеловеческим взглядом.       Слегка запугивал.       Они играли в гляделки: Джим подолгу сидел рядом с ним, улыбаясь и изредка моргая, а Кёрли смотрел в ответ, не в силах отвернуться или сомкнуть (навсегда) глаза.       Джимми такое вполне удовлетворяло.       Но как?       Это типа должно как-то облегчить жизнь? Поможет починить долбанный корабль? Заставит понять, что ты здесь главный? Что ты наконец добился того чего ты хотел? А чего ты вообще хотел, Джимми?       — …       Наверное, много чего. Может, нормально закончить колледж и стать главной гордостью своих стариков, может, найти самую преданную и удобную девушку, которая каждое утро будет делать тебе омлет и не ебать мозги тем, что ты не побрился и что твоя мужественная щетина не колет её губки, может, стать той самой обдолбанной звездой голливуда, которая по средам снюхивает дорожку с живота Томми Ли или Снуп Догга, ну а если повезёт, то с Барбары Стрейзард. Может, быть намного лучше солнечного Кёрли.       но Джимми хотел совсем-совсем другого.       Джим хотел: хотел, чтобы Кёрли наконец понял его, побыл им, побывал в его шкуре, прожил хотя бы один чёртов день неудачника и урода, которому ничего никогда не достаётся легко. 

Потому что ты

не взял на себя свою ответс—

      Но у Кёрли больше нет кожного покрова и стоять на собственных ногах он не может, а у Джимми отныне вместо лица чёрная-чёрная пепельная бездна.        Джимми мог убить его, ведь от огромного куска шевелящего мяса, которое не пожарить и не съесть, так ещё и жрущего много обезболивающего, прока нет.       Джим мог убить его: знал, что именно это Кёрли каждый день просит сделать — ни таблеток, ни смену бинтов, а топора в шею.       Джимми мог убить его, но не стал.       Подумал, что от облезшей кожи, жуткой боли от любого контакта с чем-либо и высохшей сукровице с кровью на теле побуждает Кёрли бесконечно думать о многом, что он успел сотворить.       И вообще, пусть так лежит. Пускай помучается: может, поймёт, что́ то, чего очень хочется не всегда можно получить, и что в жизни нормального человека бывают трудности и боль.        Боже, какой же Джимми хороший человек и отличный друг!       Когда боль немного утихнет, Кёрли обязательно похлопает ему своими обрубками. 

***

      Кёрли становится очень обидно. Обида ломает его сильнее, чем нашатырь, обида нерасторопно сдирает кожу заживо, обида (Джимми) целует грубо, против воли.       От Кёрли ничего не остаётся.       Бессмысленные деньки на запачканной биоматериалами кушетке очень изводят.        Кёрли имеет право только лежать и смотреть в потолок. Кёрли — как непригодный для употребления полуфабрикат, как подгнившее соевое мясо в холодильнике Тулпара, как самый дешёвый окорок говядины на прилавке супермаркета.        Как никто.       Кёрли молчит.       Его челюсть воспроизводит только кряхтение, стоны и крики.        Особенно громко экс-капитан орёт, когда Джим приходит впихнуть ему в разорванную полость рта пилюли вместо Ани, потому что Анечка опять не может сделать своё дело из-за трясущихся рук и нежелания видеть его в таком состоянии.        — О, капитан, я не знал, что вы любите петь, но у вас такой блядский голос, что все на борту щас оглохнут, — Джимми грязными руками грубо хватает его за очертания рта — мясо под пальцами шипит, адски горит и Кёрли вновь истошно кричит, — заткнись, — и Джим суёт таблетки по самую глотку, не забывая крепко держать подбородок и пытаясь подавить рвотный позыв Кёрли.       Ублюдок.       Мог бы Кёрли плакать, он бы выплакал все свои скупые слёзы.       Однако, слезные пути его толком не функционируют.        У Кёрли плывёт сознание — плывут бинты — плывет кровь — и кроме туманной пелены и уходящей фигуры Джима он ничего не видит. Резко начерченный, угловатый Джимми почему-то абсолютно весь омерзительно зелёный с примесями чёрного. Джимми становится чужим.

***

      Кёрли не знает сколько времени они находятся в открытом космосе, на раздолбанном космическом корабле, без еды, в компании большого куска человечины.        Он, честно, пытался вести счёт времени, считал сколько прошло секунд, минут, часов, лет, но постоянно ошибался на шестой минуте и ему оставалось только думать-думать-тухнуть.        Кёрли знал, что они все умрут, но всё-таки надеялся, слегка муровал свою надежду и молился.       Попозже (раз в недельку, верно?) приходила Анечка и перебинтовывала ему кое-какие части тела. Снимала кровавые, склизкие ткани, которые могли ещё менее болезненно отлипать от Кёрли и меняла на новые. Кёрли не препятствовал Ане: спокойно и терпеливо лежал на спине во время перебинтовки и ждал, когда она осторожно положит обезболивающего в рот.        Всё было бы сносно, если бы Ане не было неприятно и противно давать двигающему мясу таблетки прямо с рук.       В такие моменты, на помощь, как самый верный друг, являлся Джимми.        С Джимми, в общем-то, была иная ситуация, ведь Джим кусок говна, который не знает, что такое снисходительность.       Он приходил, бурлящий ненавистью, и раскрывал бесплотную челюсть своего друга, готовый в тотчас её сломать.        Хорошо, Кёрли перестал ожидать от него чего-то мягкого и чуткого к людям, но, Господи, пусть он будет хотя бы равнодушным к трясущимся зубам и нервно-бегающему глазу, пусть ему будет насрать, пусть он просто закинет в Кёрли эти чёртовы таблетки и крикнет Ане, что всё готово, добавив, что она могла бы и сама сделать это легкое дело — тем более! — входящее в её обязанности.       Тем не менее, Джимми настоящая сволочь, которой стало приятно видеть боль и страдания человека, у которого раньше, в принципе, всё было хорошо.       Сначала Кёрли противился ему, потому что было больно; вновь трещал рядами уцелевших зубов, что-то там хныкал и негромко стонал. Капитан яро сжимал его челюсти, чтобы мясо могло наконец раздробить пилюли, и буйно шептал в слуховой проход, что экс-капитан полное ничтожество-ничтожество-ничтожество и заслужил того, что не умер и сейчас существует.       И Кёрли, тогда, отстаивал остатки своего достоинства, махал обрубками, но всё равно проглатывал таблетки, а заодно и молчаливую, горькую и загрубевшую, как Джимми, обиду.       Но у Кёрли больше нет сил сопротивляться, хоть и до сих пор нестерпимо больно: терпит неистовое жжение и щёлкает челюстями, прожевывая обезболивающие.       И Джимми становится уныло и обидно.

Так дело не пойдёт, сучара, ты должен страдать. 

***

      Воздух (а остался ли?) разлагается церезином, размягчается как сливочное масло.       В лазарете жарко и Кёрли чувствует себя немного странно. Неуютно. Очень-очень дёшево и плохо.       Наверное, прошло года три, как рядом с ним, совсем рядышком, так, чтобы он мог разглядывать её, сидит Анечка, в чреве которой дюжина горьковатых таблеток и ребёнок. На её подбородке неторопливо скапливается кровь, а в голых глазах восковые слёзы. 

Умирать было больно, особенно когда решила покончить сама с собой, не так ли, Аня? Я правильно говорю, Аня?

Почему ты молчишь, поговори со мной, пожалуйста, мы же любили разговорить, когда у меня работали голосовые связки, а ты дышала. 

Почему ты не убила меня, Аня? 

Аня, я полнейший идиот, я не смог спасти ни себя, ни вас всех. Прости(те) меня.

      — …

      Она мертва, Кёрли.

      Кёрли почти скулит.       На борту пахнет обычной смертью, грязью, по́том, безнадёжностью и кровью.        Экс-капитан слышал, вроде бы месяц назад, как болезненно завыл Дайске; оглушительно пробились стены и полы под его криком; тихо-тихо, колыбельной нежностью и отцовским советом, сказал Свонси закрыть ему глазки и ровно дышать.        Дайске поверил и последовал словам Свонси. Молодец парень!

Дайсукэ, ты и вправду молодец. 

Ты классный, интересный, очень сильный. Значимый. 

Будь я на твоём месте — неожиданно подкинутым стажёром в последний момент, я бы не смог быть таким жизнерадостным и неунывающим парнем. 

Дайсукэ, ты всегда старался всем помочь и сейчас ты сильно помог, но ни себе, ни Свонси, ни Ане, а поганному Джимми.

      На лице Дайске растеклась кровяная река — Свонси перестал дышать.       И в тот момент распустились юные, мягкие, улыбчивые гибискусы — безносый Кёрли, да и все на корабле (мертвые, живые), смогли отлично ощутить отчаяние и сладость увядшего Дайске и раскрывшихся цветов.       Кёрли почти мычит.       Живому мясу стало ещё раз плохо, оно на мгновение просто перестало существовать, — начало́ протухать — но сразу же заметило, как зашевелилось всё на судне после того, как Свонси вновь задышал, разжал глиняные кулаки и отпустил рукоять изогнутого топора.        Корявая, замурованная, глухая надежда всплыла в разуме Кёрли.        Свонси сжал грозные длани — сжал зубы — сжалось его сердце — и судорожно выдохнул.

Джимбо, ты знал, что ты сукин сын? 

О капитан! Мой капитан! А ты умеешь быстро бегать и хорошо прятаться? 

      Имя «Джимми» слетает с языка Свонси яростно, громко, мстительно, и Кёрли на душе становится немного легче. 

Свонси, я верю в тебя, пожалуйста, молю, Свонси. Я не шучу, и ты не шути, но хоть один раз сотвори чудо, стань магом, как в детских сказках, которые ты читал своим детям. В сказках всегда всё заканчивается хорошо: добро побеждает, зло проигрывает. Зло проиграет, прогнётся под натиском света. Убей его, Свонси.

Свонс—

      В хозотсеке раздался выстрел.        Эхо мёртвого калибра.       Кёрли понял только через секунду, что произошло и надеялся (даже Богу молился), что пулю в бошку получил именно Джим. 

Свонси?

      И тишина.       Кёрли замирает.       Резко по стенам мёртвого Тулпара пробегают отголоски грузных шагов — Боже, быть может, это Свонси? — и надежда медленно-медленно, словно росток фасоли, проскальзывает в плавящемся сознании живого мяса на больничной кушетке.        Время плавится, рябит кругами разлитой нефти, почти душит раскалёнными медными проводами.       Кёрли становится нехорошо, больно, тревожно от того, как минуты неторопливо идут, а громкие шаги неизвестного-выжившего никак не умолкают.       Кёрли страшно. И чересчур жарко.       И что-то копошится.        Он пролежал в сухом онемение, до тех пор, когда не растаял.        Джимми — блять-блять-блять —, немного измазанный кровью и месячной грязью, как блохастый кот, появляется на горящем экранным светом горизонте, ровно так, чтобы Кёрли, находясь в лазарете, мог увидеть его на периферии замыленного глаза.        Вот же живучая тварь.       Кёрли по инерции трещит зубами и заодно трещит обида и боль. Он скулит, смотрит опять на Анечку, на её мертвецкие глаза и засыхающую кровь из носа, и понимает, что пришёл конец всего.       Пизде-е-ец.       И Кёрли от этого всего хочется рассмеяться и зарыдать, очень хочется в последний раз похохотать и пролить слёзы, как обычный человек.       Но он лишь видит, как пыльный Джим шатается к нему: мигалки прыгают по мутному лицу, рот раскрыт в глухой отдышке — ещё язык высуни, падла —, в руках пистолет.        Кёрли надеется, что в барабане остался патрон, подготовленный для него.       — Простите, что заставил вас ждать, капитан, — Джимми становится возле живого мяса. Покатые плечи склоняются горными вершина и немного трясутся. Скоро рванёт лавина.       Кёрли мерещится, что его глаза горят алым сжиганием, а покосившееся улыбка свечением дьявольского оскала.        Джим вздыхает, отбрасывает пустой — сука — пистолет в сторону ани и бережно берёт кёрли на руки.       — Пиздец ты тяжёлый, но ничего-о-о, я всё решу, — Кёрли непонимающе смотрит на него, мотает ослабшей головой в разные стороны, размахивая частями рук и ног, надрывно кряхтя.        Джимми, не шибко обращая внимания на всё ничтожные недовольства друга, медленно несёт его за праздничный стол.        Кёрли, подобно телёнку или поросёнку, вертится на его руках, пытается выползти и где-то скрыться, но вместе этого всего обрубком сильно вмазывает по щеке Джимми.        Смуглая кожа слегка горит, и Джим останавливает посреди зала.        Вот блять.        Глаз экс-капитан раскрывается ещё больше и глазодвигательные мышцы начинают гореть сильнее.        Кёрли страшится его, и в горле кипятком заливается тревога.        Он мычит.       Джимми закрыл глаза — правый, похоже, дергается? Дерьмо-дерьмо-дерьмо — и позволил растечься дежурной улыбке на лице, которой он иногда одарил друга.

Мой милый друг, ты же меня боишься?

      — Тшшш, капитан, вы можете разбудить других членов экипажа, а это не совсем правильно.        Кёрли задыхается-замолкает-сдыхает.

Они все мертвы, Кёрли.

Ты же понимаешь, Кёрли, это всё твоя вина.

      Живое мясо просто смотрит, смотрит-смотрит-смотрит, точно также, как во время сжирающих гляделок между ними.        Он терпит. Снова не противится.       Капитан кладёт послушное, ослабшее тело Кёрли на кое-как накрытый стол, надевает нелепый праздничный колпак на свою раскалывающую голову и встаёт возле ног друга.       — Знаешь, я долго думал чё я в жизни хорошего сделал, и понял, что ничего. Думал, что вообще никогда не сделаю, но тут такое… Кёрли, я помогу тебе, помогу выжить, но прежде, ты должен помочь мне, — улыбка Джимми становится искренней, глупой, грустной, — как в школе на контрольной по физике, когда я пинал на неё хуи, а ты зубрил. Ты мне всегда помогал.        И Джим впервые по-настоящему взбудоражен, на его лице кривится безумная улыбка, его слегка потряхивает и он чешет свой кадык.       Мужская рука тянется к ножу. 

Что. ты. блять. хочешь. сделать. Джим.

      — Будет больно, кучерявый, но ты потерпи, я же ведь терпел.       Нож легко вошёл в теплоту тканей — Кёрли заревел. Лезвие испачкалось сукровицей и кровью. Наконец-то спустя столько лет Джимми попробует торт, сделанный только для него единственного.  Капитан крепко держит деревянную ручку, усердно режет-ампутирует-пилит. Трудновато далось отсечь большеберцовую и малоберцовую кости, нож даже застрял из-за чего Джимми копошился остриём в мясе. Мясо в больничной сорочке почему-то мычало, кричало, орало.       Глухие вопли бились об стены, заседали в остывающих телах и отбивались током в ушах Джимми.       Несмотря на мешающие факторы истинный капитан сумел отделить кусочек торта (немного, конечно, испачкавшись).        Джим победно выдохнул, протёр заляпанной рукой вспотевший лоб и небрежно положил мясо на найденную тарелочку. 

Только. не. говори. что. хочешь. это .сде—

      — Кёрли, мне надо тебя съесть, потому что я могу умереть от голода.       Блять.       Кёрли забыл как дышать. Сейчас он ничего не мог сделать; он перестал (больше не мог) кричать, не мог махать обрубками рук и ног, не мог быть чем-то живым.       Он мог лишь наблюдать. Как и всегда.       Ведь он всего-лишь огромный кусок мяса.       Как телячья тушка, которую он уже никогда больше не попробует, как бедро ягнёнка под сладковатым соусом, как говяжий стейк средней прожарки.        — Да, я мог бы попробовать филейную часть Ани или Дайске, на крайняк — Свонси, но они все мертвы и остыли. Я не привередлив, но я не падальщик.       Блять, заткнись-заткнись-заткнись, ты сошёл с у—       Джимми прокусывает мясо; жилки застревают между щелями зубов; вонь бьёт в нос; кровь течёт по запястьям.        Кёрли может чувствовать боль от отделанной ноги и постепенного её обгладывания.       — Бро, как думаешь, человеческие рёбра с соусом из ополаскивателя будут сочетаться? А то мне как-то сухо и вкус какой-то херовый.        Экс-капитан сейчас сдохнет от происходящего.       Мясо Кёрли на вкус очень твёрдое, гнилое, вонючее.       Даже дворняга не будет пробовать его: ткнёшь им в нос псине или заставишь его съесть  — собака со слёзками не будет проглатывать ни кусочка, даже если очень хочется есть.       Но с Джимми другая история.       Джимми всегда срал на всё что было связано с гуманностью.        Наверное, он просто устал быть хорошим парнем, а может, он был обязан родиться выблядком для баланса в реальном мире, возможно, многолетняя зависть прогрызла в нём огромную дыру и навсегда поселилась там алкогольным налётом и грубостью, проявляясь новообразованием и превращаясь во что-то большее, злое, смертельное.       Впрочем, дело принципа — дело каждого.        Тем более они все в открытом космосе, без возможности связи с другими людьми — отрезанные от всего людского, земного, наказуемого — и всем должно быть абсолютно плевать правильно ли это или нет, ведь мёртвые и еле двигающиеся мясо уж точно ничего не скажут.        На то они и мёртвые.        На то их Джимми и убил.       Джимми и сейчас срёт на моральные принципы, ведь дозволено под осязаемое чувства смерти побыть моральным уродом, а тут ещё и окончательное лишение здравого ума.       Джимми чавкает, пытается прожевать сырое мясо, но всё тщетно и поэтому с каким-то диким удовольствием выплёвывает слюнявый фарш на праздничную бумажную тарелочку. Кёрли думается, что говнюк перестал жрать его частицу, образумился и попросит слёзно прощения, которого он больше от него никогда не получит. 

Ха-ха-ха

Нет

      У Джимми от предвкушения и безумия дрожат руки — у Кёрли от неизбежности и отвращения стукаются ряды зубов об друг друга.       Джимми ближе пододвигает мокренькую тарелочку к себе, начинает ковырять ржавой ложечкой кровавую кашицу и зачерпывает её с горкой.       На секунду, перед тем, чтобы поглотить сырой фарш, мужчина останавливается.       — Не зырь на меня так, ублюдок, — капитан морщит переносицу, — чего ты ждёшь? что я прекращу это? что я остановлюсь на полпути? нет, ты сам согласился. Нет-нет-нет, бро, хоть сейчас дай мне сделать что-то самому и до конца. Или же, ты думаешь, что я накормлю тебя твоей же ногой, чтобы ты, наконец, за две недели поел и не сдох? Не-е-е, братан, прости, но скармливать тебе твоё же мясо я не стану, ты поешь что-то другое. Я же не какое-то там животное. — Джим выдавил перекошенную лыбу. От него исходит вонь и сарказм.

Блять, Джимми, ты хоть понимаешь, что вообще говоришь

Нет, Джимми, ты самое настоящее животное — нет, ты хуже животного, ты гнида-гнида-гнида, которая должна была сдохнуть сразу же после кесарево или-каким-тебя-там-образом-рожали. В принципе, почему твоя мама — а ведь хорошей женщиной она была, почему же ей досталось такое ничтожество, как ты? — не сделала аборт?

Почему когда мы были маленькими я с тобой заговорил, почему тебя не сбил автобус, лет двадцать назад, когда мы катались на скейтбордах после занятий, почему тебя не схватил сердечный удар при тестировании на должность второго капитана корабля.

Ты, сука, обязан быть на моём месте, быть куском мяса. Ты обязан понести ответственность, наказанние, казнь, блять, да что угодно, главное, что заставит тебя задуматься. 

Джимми, я тебе обещаю, ты будешь гореть в ад— 

      Приятного аппетита!       Джимми салютирует Кёрли, мол: «братан, спасибо за хавчик», и отправляет склизкое пюре себе в рот.        Объедение.        Кёрли вырывает прямо на себя.

Как ты себя чувствуешь? Тебе больно?

      — Дружище, ты даже на вкус как говно, — Джим выплевывает слова с едкостью. Джимми с трудом проглатывает паштет, его кадык скачет, а густые брови неодобрительно хмурятся, — но с пивком, наверное, был бы получше…       Кёрли был в ужасе.

      а Джимми вообще был ему когда-то настоящим другом?