"Брызги шампанского"

*** ...Опасно, как же опасно им хотя бы посмотреть друг на друга лишний раз! Они и не смотрят. Потому что им кажется: стоит только встретиться глазами, и этот взгляд сразу выдаст их, так же, как грохот их сердец сделается таким оглушительным, что заполнит всё вокруг. Они не должны смотреть, они не имеют права: он обязан сберечь её, она желает сберечь его. Страшно представить, что сделают с ними, если заметят, догадаются... Только — невозможно не смотреть. ...Они не смеют даже встать рядом. Как бы ни хотелось, не смеют просто дотронуться друг до друга. Не смеют соединить хотя бы самые кончики мизинцев, чтоб это касание передало их взаимное тепло. Только — невозможно выжить, если не касаться. Пускай, что же. Они оба обученные бойцы, секретные агенты, шпионы. Нет одного способа сделать, что хочется, найдётся другой. И они сходятся на тренировочной площадке. Стоят в квадрате ринга или на борцовском ковре — и вот тут, перед схваткой, можно прикипеть взглядами друг к другу, не сводить их с фигуры, лица, встречать глазами глаза... можно смотреть сколько захочется, все бесконечные шесть-семь секунд, прежде чем ринуться друг на друга и вступить в спарринг. И спарринг — это их танец. Их разговор без слов. Выражение заботы друг о друге. Утоление жажды соприкосновения тел. *** Но, конечно, потом им становится мало этого. Они хотят хотя бы минуты встречи наедине. Они хотят... хоть чего-то. Своего. Личного. Чего-то, что принадлежало бы только им. ...Новый протез всё ещё доставляет ему много неудобств: да, он привык уже к сильно сместившемуся балансу тела, к неестественной тяжести металла, которую нужно компенсировать постоянным напряжением позвоночника и мышц корпуса. Но привычка это ещё далеко не всё, ему жизненно необходимо, чтобы искусственное ощущалось как абсолютная замена живого. Так что тренироваться он должен много и упорно, и занят этим каждую свободную минуту: в плохую погоду занимает зал, в хорошую разминочной площадкой ему служит небольшой пятачок позади основных зданий базы. Туда она и приходит к нему. И у него захватывает дыхание, так она хороша. Огненные волосы распущены и длинной волной падают на спину, только несколько прядей на висках свёрнуты в жгут и заколоты над маленькими ушками двумя стальными гребёнками. И... тренировочная форма, этот жуткий синий спортивный костюм, оставлена. Наташа одета сегодня в платье. Нарядное, праздничное, светлое, с рисунком в виде мелких цветных букетов. Широкие летящие воланы на плечах, небольшой вырез уголком, открывающий трогательную ямку под горлом, узенький пояс, подчёркивающий гибкую талию, юбка в бесчисленную складку. Он понимает: она оделась так для него. Он завершает комплекс ударов, выпадов, бросков выходом в партер в шаге от неё и замирает на одном колене, склонив голову и уперев титановый кулак в землю у её светлой туфельки. Она прерывисто вдыхает, так что её грудь под цветным ситцем поднимается высоко-высоко, — она понимает, какой смысл он вложил в свою позу, — и на вдохе этом чуть касается пальцами его взмокших волос. Потом они стоят друг перед другом, обмениваясь словами о какой-то ерунде, о которой им МОЖНО говорить. Что там за слова, какая разница. Главное — как они произносятся. Голоса. Взгляды. Паузы и вдохи между фраз. Вечереет, солнце медленно клонится к горизонту, заливая рыжеватыми лучами здания базы, и светлое платье Наташи окрашивается вдруг каким-то необыкновенным, золотисто-розово-оранжевым цветом. ...И через открытое окно — не то из комнаты старшей наставницы, не то из учебного класса — внезапно доносится звук патефона. Старое, начала тридцатых ещё, но по-прежнему популярное в этих краях танго. Его спина выпрямляется, плечи чуть отклоняются назад. Подбородок поднимается, руки текучим движением расходятся в стороны в приглашающем жесте — левая, металлическая, немного вбок, правая, живая, чуть вперёд, Наташе навстречу. Изумрудные глаза Романовой раскрываются в изумлении. — Ты умеешь танцевать?.. Он пожимает плечами... плечом. Одним, правым: второе он теперь приподнять не может. — Не знаю. Похоже, умел когда-то. Проверим? Легенда прикрытия заведения, обучающего Наташу и других таких как она, — балетная школа. Но мало кто знает, до какой степени Романова сама любит танцевать. Она вкладывает ладонь в его ладонь, он обхватывает её за талию, поверх узенького белого пояска, и они кружат, кружат, кружат под приглушённую расстоянием мелодию танго между глухих задних стен каких-то сараев, дощатых заборов, гимнастических вышек, по утоптанной, прибитой его ногами земле тренировочной площадки. А потом внезапно он отталкивает её, его лицо становится холодным, жёстким, рубленым. Рука, только что так мягко придерживавшая снизу её узкую ладошку, сталью живых тисков смыкается на запястье. Выученное тело Наташи реагирует быстрее разума. Она группируется, принимая защитную стойку, нога взлетает, нанося упреждающий атаку удар. Он блокирует, конечно: он быстрее любого обычного человека. Наташа кубарем летит через него, он роняет её навзничь, едва не вышибая дух. Край юбки, за который он придерживает её в падении, трещит, ткань разрывается... Он обозначает добивающий удар левой и опять — ровно как в начале их встречи — замирает на одном колене, со сжатым кулаком в землю в нескольких сантиметрах у огненного девичьего виска. — Романова! — скрипит ненавистный голос старшей наставницы. — Встать! Доклад! Что происходит?! Встать и говорить Наташе затруднительно: крепко отбила спину о землю. Агент «Яков» поднимает её на ноги сам. — Отработка боестолкновения, — лишённым всяких эмоций тоном говорит он и, чуть набычившись, давит женщину перед собой жутковатым своим, тяжёлым, как свинцовая плита, взглядом. — Не исключается возможность вступления в бой в нестандартной экипировке. Агенту Романовой было приказано явиться сюда на занятие. Необходимо выработать привычку драться также в одежде и с причёской, которые могут мешать. Женщина прикусывает сухие губы. — Да. Да. Но — лучшее платье?.. Романова! В корпус, переодеваться! Бегом марш! Прикрывая ладонью разорванный подол, Наташа опрометью бросается прочь. — Я распоряжусь, чтобы девочкам сшили платья для тренировок, — бормочет наставница и тоже скрывается за углом. Солнце почти село; вечерний августовский воздух полон сырости, землю затягивают длинные холодные тени. Джеймс, стоя на площадке один, стискивает кулаки... от левого приходит ощущение, будто что-то заклинило. Он поднимает руку к лицу. Между пластин указательного пальца застрял клочок цветастого ситца, совсем крошечный, меньше наташиного ноготка. Чего бы он только ни дал, чтобы сметь сохранить для себя хотя бы этот клочок. Он не посмел бы... Слишком рискованно. Не для него: на себя ему плевать. Рискованно для Таши. Он накрывает губами кончик пальца, на котором лежит цветной лоскуток. Держит так секунду, другую, третью... вдыхает и сглатывает его потом. Будто этот клочок ткани — переданная сообщником шифрованная записка, которую немыслимо выкинуть или сжечь, и только такой вот способ единственно надёжен, чтобы скрыть великую тайну, которую содержит это послание.