Rockabye

      Джинкс начинает клевать носом ближе к полуночи. Сумерки оседают на Заун остаточным облаком пыли и смога, за окнами визжит ветер, дождь порывами атакует окна. По улице рассыпаются хлопки — пьянчужки вываливаются из «Последней капли» вместе с колонками и светомузыкой, молотят холостыми по воздуху, но до мансарды все звуки долетают притухшими мычащими отголосками.       Джинкс смотрит на синие точки лазеров, отплясывающие на витраже. Несколько настырных лучей пробираются внутрь комнаты — ползут по стенам размытыми бледными пятнами, рассеянные желтым светом лампы. Джинкс вытягивает руку, мизинцем достает размытое кислотное облачко на стене — но Силко тут же специально выкручивает свет лампы на полную.       — Совсем обнаглели, — шипит он, и Джинкс прячет улыбку в вороте кофты.       Она забывается здесь, в укромном уголке на обрыве ее собственной Вселенной. Мансарда «Последней капли» — это место, в котором останавливается время; прошлое, будущее — ничто уже не имеет значения.       В тишине раздается звон — Силко кидает в стакан кубики льда. Глубоко вдыхает — давит зевок — и возвращается к бумагам.       — Если собралась спать — иди к себе.       У отца глаза на затылке — не иначе, ведь он сидит спиной к Джинкс. Встретившись с ней взглядом, он смягчается:       — Здесь холодно по ночам, простудишься.       — Пф-ф, кто сказал, что я сплю? Просто с закрытыми глазами лучше думается. Джинкс упрямится: спрыгивает на пол, но не для того, чтобы уйти. Она падает на диван и зарывается носом в подушку — размеренный бит из бара окончательно разморяет ее, от гуляющего по кабинету едкого запаха табака и мяты — знакомое, теплое, безопасное — приятно вяжет сознание.       Джинкс закрывает глаза.       В полудреме она чувствует, как теплая тяжесть укрывает ей плечи. Стук отдаляющихся шагов раздается совсем близко — запах мяты и смога с улицы.       Джинкс морщит нос, нащупывает ворот его пальто и натягивает до ушей.

***

      — Клянусь, если это шваль еще раз вякнет о захвате Пилтовера, я ее придушу!       Хлопок двери разбудил бы и мертвого. Севика замирает на пороге. Джинкс рассеянно трет глаза, щурясь от лучей солнца — серых, будто припорошенных пылью. На плечах лежит пальто — оно-то и грело ее всю ночь.       Севика переводит взгляд на пустое кресло у стола — по старой привычке, уже начинающей действовать Джинкс на нервы.       — Пойдем, у нас мало времени, — торопит Севика.       Джинкс стекает с дивана, придерживая пальто за плечики. Тянется, сладко зевает:       — Так, говоришь, Рената взялась за старое?       Острые ноготки ведут линию вдоль стола, Джинкс выуживает из верхнего ящика закрытый флакон и пару шприцов.       — Джинкс. — Мягче, чем ожидалось. Возможно, Севика никогда еще не была такой вежливой.       — Что?       Джинкс сверкает насмешливой улыбкой, но сама чувствует, что выходит жалко.       Севика вздыхает:       — Силко всегда презирал слабость.       Надо же. Джинкс думала, что ничьи слова уже не смогут сделать ей больно. Она сжимается вся, пережидая навалившуюся тяжесть, неловко трогает локоть — рукав пальто мягкий, словно соткан из паутины.       Сейчас он так близко. Будто ничего не случилось.       — Скорби, сколько нужно, — продолжает Севика, — но не разводи сопли на глазах у парней.       Севика безжалостна, но именно это Джинкс сейчас и нужно.       Она глубоко вдыхает — табак, пыль и холодный скотч — и опускает пальто на спинку его стула.       Горло стягивает узлом, и Джинкс спешит к Севике. Та касается сухой ладонью ее плеча — совсем не как отец, но Джинкс будто становится легче.       У дверей она не выдерживает — оглядывается.       Пустое кресло освещают лучи серого солнца.