Cursed

I know, the past will catch you up as you run faster I know, the last in line is always called a bastard

*** *** ***

— Ха-ха, ля заносчивый говнюк какой! — Киён смеётся, отвешивая одну за другой пощёчины, довольно слабые, от таких останутся лишь небольшие покраснения. Только вот и цель его не в том, чтобы сделать больно, по крайней мере не сейчас, не в начале учебного дня, и не в этом туалете, куда в любой момент могут зайти лишние свидетели. — И как тебе? Нравится? Ещё что-нибудь эдакое спизданёшь мне? Давай, я слушаю! Внимательно тебя слушаю, чего заткнулся, а? — но Сонхва молчит, упорно стиснув зубы и стараясь всем телом выказывать безразличие. Поведение точно ошибочное, он понимает и сам, только вот... — Чё, ебало кирпичом состроил, даже не смотришь на нас, да? Ну конечно, куда нам тут до простых людей! — только вот правильного здесь не было и в помине. У Сонхвы уже давно не было сил защищаться. Стимула сопротивляться тоже — не поможет, лишь сильнее разозлит и вряд ли тогда можно будет отделаться простыми тычками или чем-то навроде этого, а гордость... А гордость была, да, ещё каких-то два года назад он бы и близко не позволил такое к себе отношение. Только вот со временем, раз от разу с трудом в рваной форме доползая до дома зализывать раны, Сонхва лишь чётче понимал, что сколько бы людей вокруг ни было — никто из них ему не помощник. Он один. Как оказалось, всегда один был, даже иронично, насколько мощно розовые очки бьются стёклами внутрь. — Ля смарите, и молчит! — восклицает Киён, хватая Сонхву за чёрные волосы и задирая его лицо вверх. — Что, таким птицам даже разговаривать с нами не по статусу, да? Не отрицаешь ведь, да кем ты себя вообще считаешь? — и хватка на волосах усиливается, Сонхва ненароком хмурится, но взгляда не опускает. Это, видимо, злит Киёна только сильнее. — И откуда только такое самомнение, а! — и он с силой откидывает его голову, ударяя затылком о стык двух туалетных кабинок и снова бьёт по лицу. — Где твои титулы сейчас, а, звёздочка? Титулов больше не было. И вряд ли когда-нибудь появятся, Сонхва это точно знает. — Тебе-то что до этого, — голос хриплый всё ещё отдаётся небольшим дискомфортом в горле, он не говорил несколько дней вплоть до сегодня, и очень хочет откашляться. — Не у тебя ведь отнял. — Ооо, так мне тогда не показалось, голос всё-таки прорезался, — Киён хватает его за шею и сильно сдавливает пальцы, явно ощущая резкий рваный ритм пульса. Сонхва, рефлекторно вцепляясь в это запястье, замирает, нечитаемым взглядом впиваясь в чернющие глаза напротив. Тот, казалось, тоже замер хищником, готовым переломить хребет несчастной антилопе, пришедшей на водопой. И словно в подтверждение его мыслей, Киён заметно более хриплым голосом продолжает: — Так и придушил бы гада, такие как ты вымораживают просто до опизденения. Да вот мараться не хочется. И в одно движение он толкает Сонхву в ближайшую кабинку, отчего тот теряет равновесие и падает, больно ударяясь о бортик унитаза. На спине теперь точно расцветёт большой синяк, который будет сковывать движения ещё не один день, что плохо. Очень плохо. Но одно радует: он хотя бы прокашлялся. Усмехается, позитивная мотивация явно не его конёк. — Гадёныш блять, чего смеёшься? — уже было отошедший Киён вновь пинает дверь кабинки, отчего та углом больно ударяет Сонхву уже в ногу. Ещё один в копилку. Хва жмурится, мысленно силясь сдержаться, не позволить ни одной слезинке пролиться из его глаз. Ведь больно. Больно даже слишком. — Ты закончил? — как вдруг растекается в вальяжной интонации обманчиво мягкий голос со стороны входа. — Если да, то вали. — А если нет? Что тогда? — мигом вскидывается Киён, всем корпусом разворачиваясь к вошедшему и вновь со злостью пиная злосчастную дверь. Сонхва давит ещё один всхлип, до побеления костяшек сжимая пальцы. — Угрожать мне вздумал, Хёнджин? Так давай! Только не думай, что кошелёк твоего папашки быстрее вытащит тебя с больничной койки. — Зато быстрее уложит туда тебя, — и Хёнджин, слышно было, приближался. Он уже стоял рядом с этой кабинкой, расслабленно и в то же время довольно красноречиво опираясь на крепёжную рейку. — Так это всё-таки была угроза? Забавно, хах! — Киён был выше Джина, да и в плечах последний ему значительно уступал. Однако держался довольно спокойно, но вместе с тем... было что-то в его глазах, что-то странное, степенное. Мёртвое. Хёнджин был себе на уме всегда — ни с кем не ссорился, но и дружбы особой не водил, чем тоже заметно подбешивал всю ту шайку, к несчастью, не единственную в их школе. Но самому ему всё ещё будто бы не было до этого никакого дела. Хотя почему будто бы... — А знаешь, Хван, я даже готов рискнуть! Такие как ты мне не менее противны, чем словившие звезду ублюдки, сильно поверившие в себя, — и Киён подходит ближе, буквально выплёвывая эти слова ему в лицо. — Но и ты подумай, Хван. Так ли оно тебе на самом деле надо... — Закончил лекцию? — не скрывая раздражения парировал тому Хёнджин. — Не нарывайся, мажорик. А то знаешь как бывает... На каждого Тарантино найдётся свой Ким КиДук... — и вальяжно хлопнув того по плечу, Киён уходит, уводя за собой и свиту. Джин же никак на это не реагирует. Ни на это, ни на едва различимое брошенное в спину очередное оскорбление, но уже в свой адрес. Глупо думать, что в таких местах как многопрофильная старшая школа Хваян учатся какие-то особенные ученики. Пусть средний кошелёк их семей будет потяжелее, да и в университетах их школа ценится далеко не наравне с обычными по стране, только вот люди... люди везде одинаковые... Киён вот на стипендии от федерации легкоатлетов здесь учится, и несмотря на то что гандон тот ещё, он на своём месте. Хёнджин же на скидке. Его место обусловлено не только талантом в рисовании, баскетболом и рядом других заслуг, но и кошельком родителей, который компенсирует разницу, ставя того наравне с Киёном и им подобными. И такое здесь принято ценить. Держаться за своё место зубами и конечностями. А вот Сонхва... Что ж... Сонхва эту школу когда-то очень крупно подставил. — Тоже чтоль въебать хочешь? — едва заметно улыбается Пак, всё ещё растирая колено. И задумавшийся было Хёнджин будто бы отмирает, переводя взгляд на облокотившегося головой к стенке одноклассника. — А есть за что? — бросает Хван, отлипая от рейки и вальяжно, не вытаскивая руки из карманов, шагая к умывальникам. — Обычно ты уходишь... — поджимает губы Сонхва, уже поднимаясь на ноги и стараясь лишний раз не напрягая пострадавшие мышцы доковылять туда же. — А сегодня не ушёл. Это проблема? Сонхва молчит, усиленно, до красноты растирая пальцы в ледяной воде из умывальника. Злился ли он на Киёна? Конечно... Но... Чёрт! Сонхва жмурится, пытаясь прогнать это ощущение чужих пальцев, забирающихся под самую кожу, оглаживающих там артерии и вены, блуждающих между мышц вплоть до самых костей. Мерзко. Дыхание будто находит какое-то препятствие, каждый вдох отдаётся свистом, снова хочется кашлять. Но Сонхва знает — если он таки сделает, то одновременно с этим из желудка выйдет всё, что он впихнул в себя на завтрак. И он пытается успокоиться, даже расслабляет веки, параллельно проходясь мокрой рукой вдоль фантомных следов от пальцев. Покуда в ушах звенит мерзотно мягкий перезвон оповещения о начале урока. Сонхва ещё раз вдыхает. И открывает глаза, фокусируя осоловелый взгляд в зеркале на всё ещё спокойно стоящем у окна Хёнджине. — Это первый? — Уже второй, — отзывается тот, не спуская нечитаемых чёрных глаз с Сонхвы. — Пора в класс. У нас новенькие.

*** *** ***

Их было сразу четверо, что далеко не обычный случай. На последнем году обучения мало кто вообще переводится из школы в школу, чего уж говорить о таком количестве сразу. Однако... — Меня зовут Ли Феликс, корейское имя Ёнбок, пожалуйста, позаботьтесь обо мне! — с ужасающим акцентом говорит один из них, что вкупе с наклоном явно ниже положенного вызывает волны шепотков по всему классу. Хёнджин особо не вслушивается, тем не менее выцепляя из этого шума отдельные фразочки, общий посыл которых склонялся к простому "здесь так не принято". И, поднимая голову от скетчбука, действительно в этом утверждается — не принято. Не запрещено напрямую, но волосы до блонда у них никто не высветляет. Хотя парнишка из Австралии, как, к слову, и все четверо, о чём их заранее предупредила наставница, и быть может там подобное — часть нормы. Но здесь — белой вороной будешь во всех смыслах. И Хёнджин даже ухмыляется тому каламбуру, мелькнувшему в рамках черепной коробки, пока этот, как он назвался, Ёнбок, что-то с трудом лепетал про Сидней, про свой плохой корейский и своё же безудержное желание грызть гранит науки. И улыбается ещё так, глазами-полумесяцами оглядывая класс и, видимо, действительно не понимая, отчего его новые одноклассники на самом деле так возбуждены, не считывая ни в их взглядах, ни в голосах ни намёка на злой умысел, божий одуванчик, её богу, и несладко же ему придётся в жизни... И Хёнджин бы вернулся обратно к страницам альбома, если бы... Если бы взгляд этого Ёнбока не дошёл до его парты. И не пересёкся бы напрямую с его собственным. Ведь он, кажется, нашёл. "И долго же до него доходило", закатывает глаза Ёсан. И нет в этом ничего высокомерного, просто Ёсан понял всё сразу как только четвёрка, возглавляемая Феликсом, как за мамой-уткой прошла в кабинет вслед за учителем. Одного взгляда на этого щуплого, но до одури яркого блондина было достаточно чтобы понять, кто предназначен сердцу их местной снежной королевы. Ёсан вообще случайно узнал про его метку. Однажды после тренировки по баскетболу задержался в душевой немалым дольше положенного и увидел Хёнджина, слоняющегося в поисках работающего фена в одном полотенце на бёдрах. И метка его — насколько до ужаса примечательная, настолько и банальная — золотое солнце, плавно переходящее в синий полумесяц. Этот образ, бывает, эстетизируют — кольца всякие продают, подвески, песни посвящают и прочее. Однако вот именно Хёнджинова была, пожалуй, действительно стоящей — переливающейся, яркой, живой... Ни один из тех, кто воспевал подобное, не имел счастья лицезреть истинное чудо воочию, оттого образы их блекли на фоне красы такого проклятья. "Я не расскажу", — сразу же оборвал открывшего было рот Хёнджина. "Спасибо", — вымученно улыбнулся тогда тот. "Было бы за что. Думаешь, один тут проклят?" — и потряс тогда перебинтованным предплечьем. Они и раньше в весьма приятельских отношениях находились, но после того случая делили на двоих одну тайну, периодически перекидываясь многозначительными взглядами. Ведь иметь соулмейта — это проклятие. Те редкие единицы, кто рождается с узором, оказываются чуть ли не намертво связаны с кем-то, кого они даже не знают. И избежать этой судьбы — та ещё задача со звёздочкой, никому этого доселе не удавалось. А что может быть хуже, чем отнять у человека свободу воли? Ёсан не знает. Он и рад был бы никогда не задаваться этими вопросами, ответов на которые всё равно никто не даст. Ведь проклятье соулмейтов — крайняя редкость. Крайняя редкость и крайне же тонкая "наука", прости господи, а ведь столетиями существуют шарлатаны, умудряющиеся облапошивать отчаянных на деньги, силясь гадать на этих чёртовых рисунках. Одна только наука знает... знает, что ничерта не знает, ни откуда метки берутся, ни почему у конкретных людей, ни насколько на самом деле процессы, происходящие в мозгах носителей, связаны. Метки врождённые. Существовали ровно столько же, сколько существует человеческий вид, компилируя в себе понятные человеческому же разуму образы. И каким-то, опять же, "образом" носители меток однажды встречаются. Это ясно как божий день, как голубое небо, как алфавит и дважды два, спасибо, дорогие учёные! Только вот путного ничерта они объяснить так и не смогли. А там, где бессильны лучшие умы человечества, на помощь приходят народные предания, поверья и традиции, эдакая коллективная память, идущая рука об руку с мракобесием. Считалось, например, что расположение меток предопределяет характер отношений. На ногах — компаньонами будут, на руках — соратниками, на груди или торсе — связь будет крайне сильная, а на спине... а на спине — паразитами друг на друге, таких соулмейтов в древности уничтожали, дабы не плодить несчастья по миру. Последние две считались крайней редкостью среди крайней же редкости, шанс быть носителем такого буквально один на миллиард, и Хёнджину повезло, судя по всему ему судьба сулит воистину великими чувствами, разделёнными на двоих. И ключевое здесь — на двоих. То, что творилось на руке Ёсана, невозможно было описать чем-то кроме лаконичного "пиздец". И Ёсан ёжится, стараясь не глядеть на тех двоих, зашедших последними, ненароком сильнее вцепляясь в бинты, скрывающие с глаз три цветных переливающихся перламутром сакуры. Он отчего-то почувствовал, хотя скорее понял, уж для него-то в связях проклятых будто бы всё было очевидно. Те двое, высокий скуластый Сан и незаметно переплетающий с ним пальцы довольно миловидный Уён. Невозмутимость одного и заметно более озорной характер другого — они идеально друг другу подходили, Ёсан чувствовал. И чувствовал, что ему даже видеть не надо, чтобы знать, какие именно узоры скрывают на их запястьях рукава рубашек школьной формы. И оттого на душе его становилось только ещё более погано. Хотя не исключено, что это просто паранойя. СПГС в терминальной стадии, ведь встретить своих ему тоже всё ещё предстоит. Ещё никому не удавалось этого избежать. Хотя вряд ли это действительно додумывание. За Ёсаном, всегда довольно холодным и сдержанным, никогда не замечалось какого-то отчаянного желания быть с кем-то ближе. В отличие от Сонхва, который также взгляда не спускает с последней парочки. Они соулмейты — это видно. Обычные пары, уж тем более друзей... так не ощущаются. Да и не ведут себя. Будто бы шестое чувство какое у наблюдателя, однако, чтобы выделяться, соулмейтам не надо было ничего делать. Их считывали и без того. По ободряющим полуулыбкам, брошенным даже не смотря друг на друга, но предназначавшимся именно им, по случайным жестам и прочим мелочам, создающим, казалось, особую ауру вокруг них. Хорошо это, наверное, быть кому-то предназначенным. Сонхва вот не знает, у него, как и практически у всех на Земле, метки нет. Он обычный. Оттого и смотрит на тех двоих как на диковинных зверушек, закусывая губу и пряча взгляд аккурат в тетради. Забавно, раньше его не особо волновали подобные вопросы. Раньше у него был совершенно другой мир, в котором не было места какой-то там любви и привязанности. Раньше он, как и любой адреналиновый наркоман, рвался к сцене, выкладываясь более чем на полную в танцевальных пируэтах под грохочущий в висках ритм. Раньше у него болели мышцы, одежда пропитывалась потом и вылитой на голову водой, лицо сияло сценическим макияжем, а тело было сбито в синяки ударами об пол на тренировках. Раньше ему нравилось изматывать себя до предобморочного состояния, до болей в мышцах и темнеющем мире перед глазами, чтобы потом раз и навсегда показать, насколько далеко может привести дисциплина и развитие, принося очередную награду школе. Раньше... Но чем выше залезешь, тем больнее падать, ведь так? Скатываться в самые низы пищевой цепочки, находя себя уничтоженным в абсолютном одиночестве. И именно в такие моменты понимаешь, насколько вообще-то важны были все эти "мирские" чувства. Поддержка, безусловная... Привязанность, дружба, любовь в конце концов... О такой, как у соулмейтов, Сонхве даже мечтать нельзя — слишком больно станет. Уязвлённое эго укажет на очередную высоту, которую перерубленный в клочья Хва попросту не способен покорить. Как и любую высоту теперь. Остаётся только скитаться. В полнейшей пустоте, такой милой, его пустоте. Зачем-то. Да мать твою, зачем он вообще сейчас живёт? Который год. На морально-волевых двигаться больше некуда, он иссяк, да и нет у него ничего больше. И никому, как оказалось, и дела до этого также нет. И никогда не было. — Меня зовут Бан Кристофер Чан, — довольно громко разносится по классу очередной голос, и Хва рефлекторно поднимает глаза на его обладателя. Тот второй парень, повыше первого и, кажется, настроен уже не так позитивно. Здоровый как шкаф и думается Сонхве, сам он с ним даже одного роста. Может поэтому становится немного... не по себе? Веет от этого Кристофера какой-то силой и вместе с тем ледяным спокойствием, они бы, наверное, поладили с Хёнджином. Или поубивали бы друг друга, тут уж как повезёт. Говорит Чан мало, суховато как-то даже. Он тоже из Сиднея и, судя по тому, как буквально просиял Феликс на тех словах, они явно не из одной школы. И Чан даже выходит чутка вперёд, на безупречном корейском поясняя свои интересы, парой слов обмолвившись о различии учебных программ и разности образовательных систем в целом. — Здесь когда-то учились мои родители, поэтому я знаю, насколько высоки стандарты Хваян и буду делать всё, чтобы им соответствовать, — такой серьёзный, даже, казалось, военной выдержки какой-то. Хотя Сонхва понимал — спортивной — сам таким же когда-то был. Улыбается этому даже, даже чуть более открыто, наблюдая как строго и вместе с тем безразлично Чан оглядывает каждого в кабинете. Холодно проходясь по Ли Киёну, всё ещё поглядывающему на Феликса и задумчиво толкающегося языком в щёку; по Сон Ёнхи, некогда пренебрежительно шипевшей Пак Джиа что-то о "непринятости подобного"; по Чон Джихо, примерно схожей с Чаном комплекции увальню из школьной хоккейной команды... Набор кадров здесь не казался Чану неписями. И, Чан не обманывался, особым дружелюбием здесь также не сквозило даже в среде самого класса. Атомизированы, разбиты на несколько компаний по интересам, а значит это две вещи:       Первая — особо сложно не будет. Не сложится с одними — всегда найдётся альтернатива.       Вторая — сложно будет. Феликсу вот точно. Маленькие компании как правило закрыты, а бросать парнишку, земляка тем более, пусть он его и видит первый раз... бросать в чужой стране в, на первый взгляд, прохладном коллективе, без знания языка... так ещё и такого хорошенького... нет, Чан не отпустит его далеко от себя, заметно ему улыбаясь и кивая в ответ на буквально сияющие эмоции этого парнишки. Как минимум один друг у того здесь уже есть в лице Чана, он решил это ещё до захода в кабинет. Что будет с классом — покажет время. — ...программа двойного аттестата! Как вы, наверное, знаете, начало учебного года в Корее и в Австралии не совпадает. Поэтому у нас было достаточно времени пройти шестимесячный курс и подучить язык! Моя мама на нём со мной разговаривала, так что база у меня была. А, и у Сана тоже! — и названный Саном многозначительно кивает, не спуская взгляда с тараторящего парнишки, активно жестикулирующего едва ли не у его лица. — Наша родная школа в Мельбурне сотрудничает с Хваян, и год от года отправляет учеников на эту программу! Так что мы решили податься и попробовать учёбу в Сеуле! И так мы оказались здесь, я думаю, нам тут понравится. Да, Сан? Вот у кого точно проблем не будет, так это у них двоих. Пока все четверо заполняли последние бумаги у директора и получали свои комплекты учебников, Чан успел нормально пообщаться только с этой парочкой, сделав ряд выводов по довольно благоприятному знакомству. Во-первых, что бы довольно развязный Уён случайно ни брякнул — за ним высится Сан, а значит — ничего ему не угрожает. А во-вторых, с философией "да похеру, живём один раз" им даже не важно, примут ли их вообще в новой системе, они относятся ко всему как к приключению, не нуждаясь ни чьём-то одобрении. Но главное — они здесь по обмену. А значит — всего год, и они вернутся обратно в Австралию. Они и сейчас это невольно показали, довольно часто во время короткой и многословной речи Уёна отсылаясь к своей родине. Да, счастливые, Ёсан видел. Как в любом исследовании есть аутлаеры — единицы, не движущиеся в общем тренде, так и в любой кагорте общества есть персонажи вообще особо с таковым не взаимодействующие. Уён и Сан, всю довольно длинную речь первого не спускавший с него мягкого взгляда чуть прищуренных глаз, явно были таковыми. Они не изолировались, но и не горели особым желанием как-то уж сильно интегрироваться, очевидно им хватало них двоих. И опять же, Австралия. Даже в короткой речи Сана не прозвучало ничего такого, что свидетельствовало бы о том, что им есть хоть какое-то дело до Кореи. Для них вся эта ситуация сродни забавному эксперименту, не более. Это сильная позиция, Ёсан видит, да господи, по его мнению не считывает подобное только идиот. Только в случае него ситуация усложнена до предела. У этой пары близость электризуется в воздухе, они очень хорошо друг друга дополняют, и сакуры их, казалось, жгутся на его собственной руке. Но что самому Ёсану с этим делать-то?