Лисонька

      Всю ночь стаканы стучали друг о друга в крохотном домишке за перелеском, что на самом краю посёлка. Громкие выкрики и хмельной гогот звенели в морозной глуши, с кривых сосен валились гроздья снега. Внутри стояла гнетущая духота, воняло табачным дымом и мерзостным перегаром. Голоса охрипло вопили, задыхаясь в диком хохоте: «Тоня!» — звали так они одного из собутыльников. «Тоня! Ну флейтист!». «Да ещё какой! — Раздавался пьяный трёп. — Два года армейской выучки как-никак! На кожаных флейтах!» «Фьють-фьють-фьють» — с ребяческой задиростью верещали товарищи. «Куды пошёл-то, Флейтист?!» — Тоня укутался в тяжеленный тулуп и вышел на крыльцо своего жилища. Новая кличка отныне, Флейтист – отдалась резью в сердце мимолётная мысль, инструмент Тоня ещё сжимал в руках.       Такими их уже не выпроводить – это он точно знал. Скажешь слово, так в ответ посмеются, позыркают раздражённо, дадут ещё якобы дружескую оплеуху, “чтоб не зазнавался”, но никуда не пойдут. А следующей пятницей поддатая братия вновь припрётся, будто ничего и не было. Словом, кому надо – тот пускай и уходит. И Тоня пошёл. Прогуляться ли по посёлку, встретить рассвет в свежем зимнем лесу, или подсыпать крошек в состряпанные детьми кормушки для снегирей, – зачем конкретно, пока не знал. Забежал только украдкой домой и забрал старые очки. Теперь в путь.       К утру сделалось едва светлей: ровно настолько, что уличные фонари ещё не погасли, но густая ночная тьма уже слегка расступилась, будто бы в страхе перед вылезшими из жилищ людьми. Одни прогревали автомобили, другие тяжко волочились через сугробы к автобусной остановке. Третьи с ранцами наперевес ковыляли до школы. В отличие от взрослых, что шли в одиночестве, дети не стеснялись сбиваться в группы по трое-четверо. За непринуждёнными беседами о своих школьных делах веселее тянулась самая мрачная пора – утро учебного дня.       Тоскливо наблюдать за теми, кому не посчастливилось прибиться ни к одной из групп сверстников. Они плелись в стороне, то ли застенчивые настолько, что подпускают к себе лишь самых близких из друзей, то ли витающие попросту в облаках, отгородившись от скукотищи и уныния вокруг. Рыжеволосая девчонка, заворожённо наблюдавшая за чернотой прокинутого позади домов леса, была как раз из таких. Белый её пуховик чуть ли не сливался с горами снега, зато поцелованные огнём волосы, ниспадающие до плеч, сразу заметны хоть с другого конца улицы.       Угрюмые учителя в школе, когда выбирали, кто же пойдёт сегодня к доске, звали её строго “Елизавета”, друзья-одноклассники, сельская ребятня, кричали задорно “Ли-иза!”, когда её видели, дома родители подзывали ласково “Лизонька…” И только для Тони, что ни разу с ней и не общался-то вовсе, рыжая девчонка, мечтательно изо дня в день бредущая одна в школу, была “Лисонькой”, веснушчатым зверьком, сошедшим со страниц сказок, которые в детстве читала ему на ночь бабушка.       Тоня достал деревянную флейту, и тихая мелодия зазвучала на пустой заснеженной тропинке меж дворов. Руки вдруг затрясло – вспомнился случай с одним мальчишкой Мишей, который отцу пожаловался на “бомжа”, что трётся у школы, пугая детей. «Ещё раз увижу тебя с сыном, клянусь, кишки выпущу!» — Кричал разъярённый папаша. Ранее он влепил Тоне кулаком под скулу так, что защемлённый нерв болел ещё с месяц, пока его не прооперировали в городской больнице. Потому когда поблизости раздались шаги, сердце Тони забило о грудную клетку. Он одëрнул губы от инструмента и нырнул за угол. Девочка чуть потопталась в проулке, замерла, уставив взгляд в тëмную гущу обледенелых стволов и веток, развернулась и пошла себе дальше. И Тоня тоже, спрятав флейту, последовал прочь, не дай Бог, заметят.       После того утра рыжеволосая Елизавета снова плохо спала, – детское воображение рисовало кошмарные сны. Ей и до случая с мелодией из жуткого леса хватало “надуманных”, – как твердили снисходительно взрослые, – и не очень страхов. Всё же родители всегда были рядом, утешали: «Ну играл кто-то дома на флейте, упражнялся. Чего тут такого?» Но: «Нет, — отвечала она — играли в лесу, правда». Ей уже успело присниться, как там, на тропинке меж покосившихся заборов, она слышит флейту и идëт навстречу музыке, а огромные ветви обрастают чëрной шерстью и хватают еë, утаскивая под землю. «Придумала она себе чудище, — как-то жаловалась мать отцу, — Хозяин Леса. Понять не могу, где она только это берëт?» В ответ отец по-доброму усмехался, пожимая плечами. Приходилось успокаивать, сидеть с ней в комнате, что-нибудь читать или рассказывать дочери, пока та не уснëт. Вместе с семьёй не так страшно.       Возвращаясь в тот день со школы наедине лишь с безудержными своими фантазиями, как всегда, размышляла она о чём попало: сейчас – об успехах на диком поприще школьного коллектива, мгновением позже – о пробирающих душу холодом звуках клятой флейты, оцепеняющих, словно заклятие. И неясно, раздались они только что или следили за ней с самой школы. Готовая уже сорваться с места и в слезах бежать домой, Лиза всё-таки сделала глубокий вдох, твёрдо намереваясь “повзрослеть”, как советовал ей отец. «Говорили родители, будь смелой, – крепилась она, – будь смелой».       Она шла всё дальше в лес, мелодия вела за щедро припорошенную снегом ель. Обогнув колючие ветви, Лиза вновь замерла. Чёрный шерстяной ком валялся у ствола, едва шевелясь. Она дёрнула руками, – хотела варежками зажать рот, чтобы случайно не взвизгнуть, – те задели ель, и холодный сугроб свалился ей за шиворот. Вот тут-то Лиза и завизжала так, что птицы посрывались с веток. Вслед вскрикнул и комок шерсти под ногами, оказавшийся лишь мужчиной в громадном тулупе.       — Ой. — Выдохнула Лисонька. — Простите. Мне снег за шею упал.       — О-ох… — Прокряхтел он, поднимаясь. — Так и до инфаркта недалеко. — Но тут же весело заулыбался, “шутка”, мол. — Давай помогу.       — Спасибо. — Ответила она, когда мужчина выгреб жгучий снег из-за шиворота. — Это, ведь, были вы, да?       — Музыка? Я. Понравилась?       — Жуть… как интересно было взглянуть, кто играет. Я думала, Хозяин Леса. Такое чудище. У него козлиная голова, а сам он огромный и весь покрыт чëрной шерстью. А оказалось, вы просто… А вы кто?       — Уж точно не Хозяин Леса. — Усмехнулся мужчина, — У меня редкое имя. Христофор. А отчество Лаврентьевич. Ну а ты? Как тебя зовут?       — Лиза.       — Как императрицу. — Заметил Христофор. Он всë протирал свои вновь и вновь запотевающие окуляры, будто бы те вот только-только вынесли на мороз.       — Наверно. — Стыдливо потупила Лиза взгляд. — У вас была пятëрка по истории?       — Да если бы… — Христофор надел наконец очки, но тут же те вновь запотели. — Вот зараза! — Он дëрнул их с носа, и они, задев дужкой ухо, вылетели в снег. — Ах, что б вас!       Без задней мысли Лиза бросилась на помощь. «Сейчас найдём» — подбодрила она Христофора. Но, видно, очки были другого мнения. Сколько бы она ни рылась в холодном сугробе, те всё никак не хотели находиться.       — Ну вот. Дурак, очки посеял. — Невесело бормотал мужчина. — Надо ж так.       — Сейчас, они точно сюда упали! — Но предмет старательных поисков так и оставался где-то надёжно скрыт. — Всегда так, блин! — Жаловалась Лиза.       Христофор, смирившись с потерей, уже просто наблюдал за ней со стыдливой улыбкой на лице. Отчаявшись, девочка тоже выпрямилась.       — Вам вообще без них не видно? — Отчего-то так совестливо спросила Лиза.       — Ну как… — Прищурился Христофор. — Вижу что-то рыжее среди чего-то белого. — Указывал он на её пуховик. — Лиса, может?       Лиза улыбнулась, но ничего не ответила. Ей стало как-то грустно, что она так мало чем может помочь полуслепому человеку в лесу.       — Да всё хорошо. — Махнул рукой Христофор. — Я, вроде как, помню, где гараж мой. До него отсюда близко. У меня в нём запасные лежат. Специально их там храню, я фигурки вырезаю. Я и флейту эту вырезал. — Похлопал он себя по тулупу, в кармане которого лежал инструмент.       — Сами? Здорово.       Христофор встал и отряхнулся. Он растерянно покрутился, чего-то высматривая среди заснеженных веток.       — Там же, вроде, гаражи-то? — Указал он куда-то в чащу.       — Нет.       Лиза поднялась, ещё раз кинув отчаянный взгляд на место падения Христофоровых очков. Приходило осознание, к чему дело катится – придётся ей сейчас вести его до самых гаражей. «Жуткое место» — вспоминала о нём Лиза.       — Вон там. — Повернула она мужчину в нужную сторону.       — А, ну конечно! Так и заблудиться недолго… Слушай, а хочешь, подарю тебе одну из своих фигурок? — Повернулся он к девочке. — Только проводи уж калеку, ладно? Выберешь себе какую угодно. Всё равно некому мне их отдать… — Жалостно добавил он напоследок.       — Ну… Мама говорила, людям в беде надо помогать. — Нехотя ответила она.       — Мама у тебя умная. Добро, оно ж возвращается.       — Ладно, идёмте.       Гараж Христофора был весь покрыт въевшейся ржавчиной. Мужчина еле как отыскал нужный ключ на связке и отворил скрипучую дверь. Внутри оказалось довольно чисто. Тёплый яркий свет создавал некоторый уют в на удивление просторном помещении. У дальней стены стоял огромный верстак, путь к нему, в назидание всем другим гаражам, что доводилось видеть Лизе, не завалил хозяин всяким хламом, не заставил сломанной техникой, собственно в нём и автомобиля-то даже не было. Стены тоже пустовали: ни лыж, ни зимних вещей, ни календарей за прошедшие года, только одна крохотная фотография у рабочего места. На ней маленький мальчик помогал бабушке в огороде, а справа, должно быть, тоже кто-то стоял, но эту часть фотографии оборвали.       — Фух. — Христофор надел найденные в столе очки. Лизе бросилась в глаза сломанная мясорубка, спрятанная в выдвижном ящике. — Так гораздо лучше. Думается мне, — обратился он к Лизе, — тебе награда полагается. Сейчас…       — Да не нужно, правда, я же большая уже для игрушек.       — Ты взгляни хоть! Авось передумаешь? — Христофор вышел в середину гаража и опустился на колени. — Храню их в специальном месте, чтоб не украли. — С пола он поднял деревянный люк, который Лиза даже не заметила. — Оп-па! — Аккуратно стал спускаться Христофор по лестнице в подпол.       Любопытство толкнуло Лизу сделать пару шагов навстречу зияющей дыре. Как только она подошла, внизу включился свет.       — Во! — Воскликнул Христофор. — Давай, тут не страшно. Выбери себе чего-нибудь. У меня целая коллекция.       Внизу на полках, приколоченных к грубым срубам, что поддерживали крышу и не давали земле осыпаться со стен, стояли деревянные фигурки лесных зверей. Лиза разглядывала одного за другим: волчонок держался гордо, словно актёр с остроносой маской, и показывал клыки, мишутка широко расставлял шерстяные лапищи как бы для объятий, зайчик, навострив ушки, сидел на двух лапках, и большеглазая сова сложила крылья так, что стала напоминать пингвина.       — Её можно? — Выбрала она лисичку в толстющей рыжей шубе.       — Бери конечно. — Кивнул ей Христофор. — Никого больше не присмотрела? Вон, там ещë есть. — Он указал куда-то в дальний тëмный угол, где почти ничего не возможно было разглядеть.       Лиза сунула голову между полок, но, никаких фигурок, если не считать таковыми землю и пыль, там не увидела. Она уже хотела позвать Христофора помочь ей с поисками, но, не успев и слова вымолвить ужасно о что-то приложилась затылком. Вскрикнуть от боли тоже не удалось – в глазах потемнело, заметались искры, тело ослабло, и сознание провалилось в кромешную тьму.       Когда Тоня выбрался из подвала, руки его ещë тряслись от возбуждения. Он подошёл к верстаку и положил молоток на место, очки убрал в карман. Взгляд упал на фотографию, от которой Лисонька не отводила глаз. Мама — он бы и сам хотел забыть секрет оторванной части. После смерти бабушки именно она воспитывала маленького Христофора. «Ещё раз такое увижу…» — наказывала она его; заставляла мальчика оголиться ниже пояса и просунуть хозяйство в мясорубку, где этим же вечером могла пускать мясо на фарш, держала за ручку и говорила, что если такое поведение повториться, то в следующий раз точно провернëт еë. Тоня попытался об этом больше не думать, взял лопату, ржавую кирку и направился в лес.       К ночи могила под дикой яблоней на заснеженной поляне была почти готова. Последний раз Тоня воткнул лопату в мёрзлую землю, и та задела что-то твёрдое. Отбросив грязь, он разглядел останки животного. Рога выгнуты назад, череп узкий – точно не оленя и, уж тем более, не лося. Неясно, чей именно. Слишком стар, чтобы сказать наверняка. Хозяин Леса? – раздался в голове шёпот. Тоня подхватил кирку, а лопату спрятал в снег. Теперь девочка.       Она не должна была очнуться, – точно не после такого удара. Но Лиза всё же открыла глаза, хоть сама этого и не поняла. В полной темноте, в холоде, от которого не скрыться, в одной школьной форме и без колгот она лежала на сыром полу, не осознавая того, что происходит сейчас и что было до этого. Нарастала боль. «Сейчас пройдёт, — сил хватало только на одну мысль, — сейчас пройдёт, — отползла она под полку и вжалась в угол — сейчас пройдёт… — сверху, осыпавшись с потолка, её накрыла груда земли, целиком скрыв от глаз, — сейчас всё пройдёт… — ни крика, ни стона, ни мольбы – ничего не получалось вымолвить, кроме разве что, — мама…» Затем всё действительно прошло.       Он оставил дверь гаража не запертой. Вот чёрт… Тоня подошёл к люку в полу. И его можно было б подпереть чем-нибудь тяжёлым, башка дырявая… Спустился вниз по лестнице, дёрнул за цепочку у потолка – включился свет. А внутри – никого. Нет. – ёкнуло сердце. Осознание приходило постепенно. Нет! Подкосились ноги, Тоня рухнул на землю, всё ещё тщетно пытаясь высмотреть в тесном подполе девчонку.       Ушла. – раздался с полки голос. Фигурка волка смотрела на него налитыми кровью глазами. «Нет!» — Закричал Тоня. С противоположной стороны на него глядела, расправляя крылья, сова: Сбежала! «Нет! Нет!» — Вопил он, что было мочи. Медведь рычал в ответ: Удрала от тебя! «Нет, — схватился Тоня за голову — быть не может!» И заяц зашипел над ухом: Довыступался, Флейтист! Тоня сорвался с места, взлетел по лестнице наверх и бросился к выходу из гаража. «Пожалуйста, пожалуйста, только не это!» — взмолился он. Снаружи увидел её. В остроносой маске лисицы, в ало-оранжевой шубе, с которой стекала кровь. Молчала, но глаза её говорили достаточно. «Не надо, — шептал Тоня, — не надо, молю». Животный вой раздался сзади. Звери подхватили его под руки, потащили обратно в гараж.       «Не-е-ет» — блеял Тоня от страха. Под потолком прокинули верёвку, на её конце завязали петлю. Тяжёлая дверь, путь на выход, с грохотом захлопнулась. «Не-е-е…» — Крик его оборвался, когда шею сдавило так сильно, что перехватило дыхание. Внутри рёв зверей оглушал. Тонин чёрный тулуп врастал под кожу, и тело его покрывалось шерстью. Флейта выпала из кармана, и только сейчас он увидел, что та была вырезана вовсе не из дерева, а из чьей-то кости. По полу вместо валенок застучали копыта, кривые рога заскребли потолок, Тоня продолжал кричать, но издавалось только отчаянное “Бе-е-е-е-е!”       Всю ночь ветер разносил по лесу истошное блеяние, но никто его уже не слышал. Ржавчина сошла с гаража, обнажив чёрный как ночь металл, сам он стоял уже не в посёлке, но глубоко в чаще леса, на поляне у дикой яблони. Там, у её корней, в вырытой могиле не лежал более череп Хозяина Леса. Ибо тот ожил вновь.