Погружение

из крана снова капает, мерзкий такой звук. кап-кап. лужица ржавой воды растекается по горе грязной посуды, стекает и засохнет под утро, закрепляя итак уже въевшиеся в старый паркет разводы. кап-кап. раздражает, в последнее время вообще все раздражает. особенно невозможность просто прикинуться овощем чтобы мозг отрофировался. слава заебан в край. свистик чайник. пронзительно и тоже мерзко. он хотел чаю, обосанного такого малинового гринфилда. иногда приходит настроение попить ссанины. прямо как сегодня. слава поднимается с расшатанной табуретки и заваривает свою бурду. заварка пузырится волдырями и оставляет мутные белесые разводы больше похожие на тину. пить это - отдельный вид мазохизма. сообщает все это фигуре на окне. мирон не подает ни признаков раздражения, ни вообще признаков жизни, только курит, кажется уже седьмую подряд. а слава и не заказывал его голову, так что все по факту. тусклый свет заляпанной лампочки прямо под потолком заостряет его черты, углубляет синяки от недосыпа и делает итак не по-человечески большие глаза еще больше. некоторые говорят, что инопланетные. слава категорически не согласен. мирон поворачивается, льдистые глаза царапают самое нутро. нет, все таки зима, самая настоящая. хотя на улице уже почти апрель, но все еще холодно, слякотно и везде гуляют сквозняки. слава уверен, что все сошли с ума и никакой весны нет, не было и никогда не будет, потому что каждый раз, когда мирон переступает порог его грязной квартиры - приходит холод, заметает собой и слава чувствует, что ходит по сугробам босиком. почти перестает чувствовать заледеневшие ноги. оставляет кровавые следы. очень холодно, но лучше так. лучше чувствовать как замерзаешь, чем не чувствовать вообще ничего, валяясь на кафеле в ванной. пьяным и пустым. не потому что выблевал все, даже органы и кажется даже душу, а просто потому что не хватает. не хватает сгорбившейся острой фигуры на окне, лопатками впивающейся в узкую раму и изредка матерящейся, потому что подоконник слишком узкий и сесть на него удобно никогда не получается. но мирон не хочет сидеть как нормальный человек, хочет чтобы все было по его и чтобы даже чертов бетон изменил форму. потому что ему так надо, потому что он так хочет. а что он хочет от славы не ясно похоже даже ему самому. но каждые несколько дней он исправно приезжает в ебеня, заходит в подъезд, пропахший мочой и бомжами, поднимается по заплеванным ступенькам и жмет в звонок. один раз. только один, потому что знает, что слава откроет максимум через минуту чем бы не был занят. и слава правда срывается с места, натягивает хоть немного приличные шмотки, хотя рядом с мироном прилично выглядеть не получается, будь хоть весь в брендах, а все одно. рядом с императором - ты похож на ветошь. и бежит, цепляя косяки, роняя хлам с полок, открывает. и больше он не хозяин ни этой квартиры, ни своей жизни, ни самого себя. мирон ничего не говорит как обычно. снимает свои белоснежные "грибки" и аккуратно ставит на полку. в этой квартире так не принято, все приходящие изверги, почему то называемые друзьями и знакомыми, скидывают обувь небрежно, отправляют в полет прямо в стену и даже не замечают этого. и слишком чистые кроссовки, слишком ухоженные - не вписываются совсем. зато сам мирон вписывается, иррационально так, не правильно. ему здесь не место, но слава так привык, что уже не может представить узкую темную прихожую без этого пятна неправильности. почему он вообще впустил его, когда тот впервые заявился? славе в тот момент показалось, что он таки словил белочку, галюн знатный, хотя он уже неделю не пил и не юзал, даже безобидный травчик с ванькой не скуривал. мирон был серый, почти пепельный и мутный, весь в черном, но все равно казалось, что от него свет идет божественный. хотелось упасть на колени, пасть ниц и начать молиться. кажется он так и сделал. мирон тогда никак не отреагировал на этот бляцкий цирк, обошел его и ушел на кухню. уверенно, будто зная куда вообще ему нужно идти, будто бывал здесь раньше много раз. он всегда вел себя так будто он хозяин и знает как правильно, как нужно. даже если не знает, его это не ебет. его не ебет, что чувствует слава пока ебут его. в душу, хотя наверное там уже просто дыра, заполняемая лишь мироновской стужей, и тело, также заполняемое лишь мироном. больно ли славе когда он ебашится головой об стену прямо как перфоратор? нет, ему смешно до истерики. и он ржет озвучивая шутки про секс со строительными инструментами и фетиши пока его рот не затыкают грубой сухой ладонью или такими же губами. губы лучше, хоть и искусывают его собственные в кровь и мясо. все равно лучше и слава специально продолжает пиздеть откровенную хуйню, наплевав на занемевшую шею, сведенные судорогой икры и стертую кожу на позвоночнике, лишь бы мироновские губы снова накрыли его, вообще кажется, что мирон склонен к каннибализму. каждый раз он почти сжирает славу, почти отрывает куски мяса, оставляет такие следы, что не проходят еще недели две минимум, даже если их обрабатывать. а слава и не обрабатывает, это просто бессмысленно - через пару дней появятся новые. кажется слава уже гниет заживо. мирону нравится слизывать свежую кровь с истекающего славы. а вместе с ней и гной, исходящий все из того же славы. не зря ведь он еще давно спиздил подходящий ник у овсянкина. как будто все в славиной жизни, каждое его решение вело к этому моменту. у мирона рот в крови и он блаженно жмурится, улыбаясь. умиротворенно так, не по хорошему. в глазах черти пляшут и наверное они оба уже давно сошли с ума. еще в том душном баре, в кругу орущих и потных людей, а может еще раньше, когда слава впервые услышал его треки, когда записал целый альбом каверов в коморке аквапарка, еще когда работал сисадмином. давным давно. в общем то не важно. кажется их обоих все устраивает. хотя слава откровенно пиздит сам себе, он ведь в первое время пытался спросить что вообще нахуй происходит, что мирону от него надо, но каждый раз, натыкаясь на шипы холодных глаз, затыкался проглатывая несказанные слова. мирона все устраивало - это главное, хотя может он тоже просто делал вид. и слава молчал о главном, пиздел о чепухе, о подорожании сырков и в край охуевших голубях. что угодно лишь бы мирон не ушел навсегда, вернулся снова. снова содрал со славы кожу, украсил бока синяками от пальцев и съел бесполезный орган, в котором у нормальных людей живут чувства. слава поджимает ноги, пальцы опять коченеют. свою ссанину, по ошибке кем то названную чаем, он давно допил и сейчас бесцельно стучал ложкой о края кружки уже добрые десять минут. громкий скрежет, мерзкий. с окна вздыхают, мирон тушит сигарету о грязное стекло, скидывает ноги вниз. - слав, перестань, - он тоже заебан в край. в голосе вместо раздражения только усталость вселенского масштаба. такое уже родное обращение скребет горло. мирону мерзко. мерзко от запаха прокуренной крошечной кухни, мерзко от звука протекающего крана и стука ложки, мерзко от всего. особенно от себя. он правда не знает что забыл на этом пыльном подоконнике, в этой богом забытой хате. почему приезжает сюда как на автопилоте, почти не запоминая путь, каждые пару дней. зачем разрывает чужое тело, чужую душу. и почему слава его не выгоняет, терпит и кажется даже наслаждается. это не нормально. хочется встряхнуть его, взять за грудки, наорать так чтобы оглох, чтобы врезал по челюсти, выбил всю дурь и выгнал уже наконец мирона, потому что мирон не в силах уйти сам. его бесит собственное бессилие и он вымещает злость на славе. кусает, терзает, пытает молчанием, никогда не отвечает в мессенджерах и иногда игнорирует даже сидя в паре метров от него. не реагирует на откровенные истерические прорывы словесного поноса. затыкает и пресекает любые попытки поговорить по человечески. просто попытки вести себя адекватно. его прорвет, он не выдержит если попытается разобраться, наладить хоть что то. может прямо в эту же секунду выйдет в окно или закатится в истерике, подожжет себя и квартиру. он уверен, что произойдет самое худшее, мир разверзнется и придет конец их безумию. мирону страшно. а слава. с ним нельзя так. определенно точно нельзя истезать человека, от которого веет теплом, хотя он и плюется ядом, прикрывается постиронией, но в глазах, где плавают чаинки и пляшут солнечные зайчики, видна искренность. по крайней мере раньше это было так, сейчас в его глазах отчаяние и смирение, хотя на дне плещется надежда на лучшее, если не на хорошее, то хотя бы на хоть сколько нибудь адекватное. мирон пытается убедить себя в этом. что слава не совсем сломался, что его глаза не стали глазами мертвой рыбины. но это заслуга исключительно мирона. и ему мерзко. хочется орать, разбить череп о бетон, но выходит только курить и надеяться, что он очень скоро заполучит рак горла и как обещает каждая новая пачка - умрет скоропостижно и обязательно мучительно. производители врут и мирон бесится, испытывает судьбу, выкуривая очередную сигарету. воистину - курить и сдохнуть. он сам как оголенный провод и в один день обязательно заискрит. и может это разрушит все, разнесет в щепки их обоих, а может поможет все наладить и они смогут выбраться из этого болота боли, отчаяния и бесконечного насилия. не высказанных слов. не понятых чувств. мирон снова вздыхает и просит. - слав, подойди. мирону опять скребет горло, а славе такое обращение заместо любого обезбола. заместо любого оксикодона, снимающего боль за десять минут. его наркотик сам дарит боль и сам же ее снимает. он послушно подходит на негнущихся ногах, цепляет зубами протянутую сигарету и курит с рук мирона. привычно, когда пальцы мирона держат фильтр и слава на каждой затяжке нарочно касается их губами. у мирона трясутся руки, слава трясется целиком. это их традиция. редкая, но когда совсем не остается сил держать в себе рвущиеся наружу слова, подступающие рвотными позывами, они выпускают их через дым. лучше так, чем портить все бесполезными словами, хотя хуже уже некуда и кажется, что ничего не исправить. но слава все равно надеется, винит себя за эту детскую привычку верить в чудо. мирон тоже надеется на чудо, что где то внутри него уже образовалась раковая опухоль. и совсем немного, пытаясь заглушить этот порыв, надеется, что они выгребут, что дна они уже достигли и можно уже оттолкнуться и всплыть наверх. - раунд? - раунд. со дна им снова стучат.