Небо без правил

Я стою перед зеркалом в туалете аэропорта, и отражение смотрит на меня с лёгким недоверием. Платок на шее чуть съехал влево, и я аккуратно поправляю его, разглаживая складки пальцами.  Тёмно-синий шёлк холодит кожу, а эмблема авиакомпании — серебристый крылатый круг — поблёскивает под флуоресцентными лампами.  Я проверяю помаду: ровная алая линия, ни единого изъяна. Это мой ритуал. Контроль начинается с мелочей — если форма идеальна, то и я сама могу притвориться, что всё под контролем. Прошлое осталось за дверью, там, где я оставила свою старую жизнь и старую авиакомпанию. Мой взгляд скользит по отражению: тёмные волосы, убранные в аккуратный хвост, лёгкие тени под глазами, которые не скрыть даже тональным кремом. Я не спала нормально уже неделю, прокручивая в голове тот последний рейс. Пилот, с его вечно прищуренными глазами и голосом, от которого хотелось съёжиться. Его замечания, его требования, его вечное «Эвтида, это не ваш уровень профессионализма». А потом его жалоба в отдел кадров. Я ушла «по собственному», чтобы в моём личном деле не осталось ни единой пометки. Чистый лист.  И вот я здесь, в аэропорту, готовая к новому рейсу. Лос-Анджелес. Новый экипаж. Новый шанс. Я отхожу от зеркала, подхватываю свой маленький чемодан на колёсиках и выхожу в гулкий коридор терминала. Аэропорт бурлит: объявления на трёх языках, запах кофе из ближайшей кофейни, щелчки чемоданных колёс по плитке.  Иду к зоне брифинга для экипажа, стараясь держать спину прямой, как учили на курсах. «Улыбка, осанка, уверенность» — мантра стюардесс, которая въелась в подкорку. Я замечаю их сразу — группу девушек в такой же форме, как у меня. Тёмно-синие костюмы, белоснежные блузки, платки с серебристой эмблемой. Они стоят у стойки регистрации экипажа, о чём-то переговариваясь.  Они разные, но что-то в их позах, в лёгкости движений, говорит о том, что они уже знают друг друга. А я — новенькая. Замедляю шаг, чувствуя, как сердце стучит чуть быстрее. Это момент, когда всё решается. Первое впечатление. Я делаю ещё один вдох, поправляю улыбку — не слишком широкую, но достаточно тёплую — и шагаю к ним. — Привет, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я Эвтида. Новый бортпроводник на вашем рейсе. Брюнетка с удлиненным каре поворачивается первой, её взгляд скользит по мне с ног до головы, но в нём нет ни капли высокомерия, только любопытство. Она улыбается, и я замечаю ямочки на её щеках. — О, новенькая! — её голос звонкий, почти как у школьницы. — Я Агния, старшая бортпроводница. Добро пожаловать в нашу банду! Это Дия, — она кивает на девушку с блокнотом, — и Герса, — кивок в сторону той, что с серьгами. Дия поднимает глаза от блокнота и кивает, её лицо остаётся серьёзным. Герса отрывается от телефона, окидывает меня взглядом и ухмыляется: — Ну что, готова к одиннадцати часам над Атлантикой? Лос-Анджелес — это всегда приключение. Я киваю, чувствуя, как напряжение внутри немного отпускает. Они не выглядят как люди, которые будут искать повод для жалобы.  Но я знаю, что главное испытание ещё впереди. Пилоты. Капитан. Я уже слышала, что наш командир экипажа — некто Амен Хоук, и всё, что о нём говорят, сводится к двум словам: «строгий, но справедливый». После прошлого опыта я не верю в «справедливых» пилотов. Но это мой шанс, и я не собираюсь его упускать. Я стою рядом с девушками, пока они продолжают обсуждать детали рейса — кто-то из пассажиров в бизнес-классе уже успел запросить особое меню, а кто-то из эконома, кажется, везёт с собой кошку. Я киваю, стараясь вникнуть, но моё внимание рассеивается.  И тут я вижу его. Он появляется в конце коридора, словно материализуется из воздуха. Крупный, широкоплечий, с мощной фигурой, которая кажется ещё внушительнее в безупречной форме пилота — тёмно-синий китель облегает его плечи, белая рубашка подчёркивает контраст с бледной, почти прозрачной кожей. Галстук завязан так, будто его вымеряли по линейке. Его походка точная, почти механическая, каждый шаг отмерян, будто он не просто идёт, а рассчитывает траекторию. Платиновые волосы, коротко остриженные, отливают серебром под светом ламп, а его глаза — светлые, почти льдистые, с белыми ресницами — смотрят так, будто видят не только тебя, но и всё, что за тобой. Взгляд хищный, но не угрожающий, скорее, тот, что заставляет замереть и слушать. Он движется к нам, и воздух в коридоре будто тяжелеет. — Мистер Хоук, — почти синхронно произносят девушки, и я замечаю, как их спины мгновенно выпрямляются, будто кто-то дёрнул невидимые ниточки. Даже Герса, которая минуту назад лениво листала что-то в телефоне, теперь стоит ровно, с лёгкой улыбкой, но без намёка на расслабленность. Я невольно повторяю их движение, выпрямляясь, хотя внутри всё сжимается. Это он. Мой новый капитан. Мой новый шанс доказать, что я не та, за кого меня приняли в прошлой авиакомпании. Он останавливается в паре шагов от нас, и его взгляд скользит по экипажу — быстрый, но цепкий, как будто он за секунду фиксирует каждую деталь. Агния начинает говорить, представляя расписание и уточняя какие-то детали, но я не слышу её слов. Его глаза находят меня, и я чувствую, как моё сердце делает лишний удар. Он смотрит на мой бейдж, потом на платок, потом на моё лицо. Это длится не больше двух секунд, но кажется, что он уже знает обо мне всё — от моего имени до того, как я пила кофе утром. — Поправьте форму, — говорит он тихо, но его голос — низкий, с лёгкой хрипотцой — звучит так, будто это не просьба, а приказ, который не обсуждается.  Я опускаю взгляд и вижу, что мой платок снова чуть съехал влево. Чёрт. Я быстро поправляю его, чувствуя, как щёки начинают гореть. Не от стыда, от раздражения. Я ведь проверяла всё в зеркале. Дважды. — Фамилия? — спрашивает он, не отводя взгляда. Его тон ровный, без эмоций, но в нём есть что-то, что заставляет ответить немедленно. — Барнс. Эвтида Барнс, — выпаливаю я, и мой голос звучит слишком быстро, слишком резко.  Я тут же жалею об этом. Не так. Нужно было спокойнее, увереннее. — Быстро говорите, — его бровь чуть приподнимается, и в этом движении есть что-то почти насмешливое, но не злое. Просто наблюдение. Как будто он уже начал составлять обо мне досье. Я сглатываю, но вместо того чтобы промолчать, как, наверное, стоило бы, я отвечаю: — Быстро думаю. Слова вылетают раньше, чем я успеваю их обдумать, и я тут же проклинаю себя. Что я несу? Это же не собеседование, это мой капитан, человек, от которого зависит, останусь ли я в этой авиакомпании или снова окажусь на обочине.  Но он не хмурится, не отчитывает. Вместо этого я слышу короткий хмык, почти неуловимый, будто он сам удивился, что ему это показалось забавным. Его губы чуть дёргаются в намёке на улыбку, но она исчезает так же быстро, как появилась. — Увидимся на брифинге, Барнс, — говорит он, и его голос звучит чуть мягче, но всё ещё с той же хищной спокойностью. Он кивает остальным, разворачивается и уходит в сторону зоны брифинга, оставляя за собой лёгкий шлейф одеколона — что-то резкое, с нотами кедра и металла. Я выдыхаю, только сейчас понимая, что всё это время задерживала дыхание. Агния смотрит на меня с лёгкой улыбкой, в которой читается что-то вроде «ну, добро пожаловать в наш мир». Дия молча возвращается к своему блокноту, а Герса тихо хихикает. — Ого, ты ему ответила, — шепчет она, наклоняясь чуть ближе. — Обычно новенькие только кивают и молчат. — Это плохо? — спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос не выдал паники. — Это… интересно, — Герса пожимает плечами, и её серьги-кольца поблёскивают под светом. — Хоук любит, когда люди не боятся говорить. Но только если это не пустая болтовня. Мы сидим в зоне ожидания для экипажа — маленькой комнате с серыми креслами и запахом пережаренного кофе из автомата в углу. Шум аэропорта доносится сюда приглушённо, как из-под воды, но напряжение перед рейсом уже витает в воздухе. Агния, Дия и Герса переговариваются, их голоса — смесь привычной рутины и лёгкой нервозности. Я сижу чуть в стороне, держа в руках планшет с инструкциями. Девушки переходят к обсуждению пилота, и я невольно прислушиваюсь. Их разговор звучит как ритуал, будто они не первый раз проговаривают это, добавляя каждый раз по штриху к портрету Хоука.  Герса, накручивая прядь волос на палец, начинает первой: — Хоук терпеть не может, когда кто-то опаздывает. Даже на минуту. Однажды он заставил стажёра переписывать отчёт о проверке оборудования, потому что тот прибыл на брифинг на три минуты позже. Её голос звучит с лёгким восхищением, как будто она рассказывает о какой-то легенде. Агния кивает, её лицо серьёзнее, но в глазах мелькает что-то похожее на уважение. — Он резкий, это точно. Но справедливый. Если делаешь свою работу идеально, он даже не посмотрит в твою сторону. А вот если ошибаешься… — она качает головой, и я замечаю, как её пальцы стискивают ручку сумки. — Лучше не ошибаться. Дия молчит дольше всех, но когда она наконец говорит, её голос звучит мягче, чем у остальных, с какой-то странной, почти личной интонацией: — Амен знает, что делает. Он всегда знает. И если что-то идёт не так, он… — она замолкает, будто подбирая слова, и её щёки слегка розовеют. Агния тут же перебивает, её тон резкий, как щелчок замка: — Не Амен. Мистер Хоук. Слово «мистер» падает как барьер, и я чувствую, как воздух между ними натягивается, словно струна. Дия опускает взгляд, её пальцы нервно теребят край блокнота. Герса хмыкает, пряча улыбку, но ничего не говорит.  Я сижу молча, но внутри всё кипит от любопытства. Что это было? Эта пауза, этот румянец на щеках Дии, этот резкий оклик Агнии. У Дии явно есть какая-то история с Хоуком, и, судя по реакции старшей бортпроводницы, эта история не для общего обсуждения. Откидываюсь на спинку кресла, скрещиваю руки и мысленно усмехаюсь. Легенды, слухи, полунамёки. Пилот, которого боятся, которым восхищаются, которого, похоже, кто-то даже боготворит. Но я не собираюсь вливаться в этот хор. Я уже проходила через пилотов с их манией контроля, их эго и их жалобами. На этот раз я не дам себя зацепить. Только работа. Только чёткий курс. Я повторяю это как мантру, но где-то в глубине, под этой бронёй профессионализма, уже шевелится что-то ещё. Любопытство. Кто он такой, этот Амен Хоук, что заставляет всех вокруг ходить на цыпочках? Я не успеваю додумать. Дверь в зону ожидания открывается, и появляется Мистер Хоук. Его крупная фигура заполняет пространство, будто он приносит с собой собственное гравитационное поле. — Пора, — говорит он, и его голос, низкий и спокойный, режет воздух, как лезвие. Он кивает нам, и вся группа мгновенно собирается, будто по невидимому сигналу. Агния тут же подхватывает свой планшет, Герса прячет телефон, Дия встаёт чуть быстрее, чем нужно, и я замечаю, как её взгляд задерживается на Хоуке на долю секунды дольше, чем следовало бы. Я поднимаюсь последней, проверяя, чтобы мой чемодан был на месте, чтобы платок не съехал, снова. Стою в проходе самолёта, окружённая привычным гулом двигателей и лёгким покачиванием фюзеляжа. Мы уже набрали высоту, и Лос-Анджелес где-то там, за одиннадцать часов полёта.  Инструктаж перед взлётом прошёл безупречно: я проверила ремни безопасности, улыбнулась каждому пассажиру, ответила на пару стандартных вопросов о подушках и пледе. Теперь я раздаю напитки, двигаясь по проходу с тележкой, и мой голос звучит ровно, профессионально: «Чай, кофе, вода?» Улыбка, осанка, уверенность. Всё, как учили. Внутри отмечаю, что пока всё идёт гладко. Пассажиры спокойны, экипаж работает слаженно, и даже Агния, которая следит за мной краем глаза, кажется, не находит, к чему придраться. Но, конечно, тишина никогда не длится долго. На бортовом телефоне, закреплённом у кухонного отсека, мигает красная лампочка. Я бросаю взгляд на Герсу, которая протирает подносы в паре шагов от меня, но она только пожимает плечами. Я беру трубку и я уже знаю, чей голос услышу. — Слушаю. — Барнс, — голос Амена Хоука звучит сухо, с той же хищной спокойностью, что и в коридоре. — Почему у нас до сих пор нет кофе? Я невольно закатываю глаза, но тут же беру себя в руки. Его тон — как холодный ветер, пробирающий до костей, но я не позволю ему вывести меня из равновесия. Не в этот раз. Я прижимаю трубку плотнее к уху и отвечаю, добавляя в голос лёгкую, почти незаметную иронию: — Какой кофе желает капитан? Пауза на том конце. Я почти вижу, как его светлые глаза суживаются. Но он отвечает, и его голос остаётся таким же ровным: — Один чёрный для меня, один с молоком для Тизиана. Я кладу трубку, бормоча себе под нос: «Чёрный, конечно, как его душа». Герса, услышав это, тихо хихикает, но я только качаю головой и направляюсь к кофе-машине.  Две чашки — чёрный для Хоука, с молоком для второго пилота, Тизиана, чьё имя я слышу впервые. Я аккуратно наливаю кофе, стараясь не пролить ни капли, хотя раздражение всё ещё бурлит внутри.  Почему так долго? Серьёзно? Мы в воздухе меньше часа, а он уже требует кофе, как будто я тут сижу и в потолок плюю. Я сжимаю чашки чуть сильнее, чем нужно, и направляюсь к кабине. Дверь в кабину пилотов тяжёлая, металлическая. Я стучу, но тихо, чтобы не привлекать внимания пассажиров. Никто не отвечает. Я стучу ещё раз, чуть сильнее.  Тишина. Чёрт. Балансируя с двумя горячими чашками в руках, я легонько стукаю носком туфли по двери. Наконец, она распахивается. Передо мной стоит мужчина — явно второй пилот, Тизиан. Он ниже Хоука, но крепкий, с тёмными волосами и тёплой улыбкой, которая мгновенно контрастирует с холодной аурой капитана. Его форма чуть менее строгая, пуговица на воротнике расстёгнута, и он смотрит на меня с таким видом, будто мы уже старые знакомые. — О, кофе! Спасительница! — говорит он, принимая чашку с молоком. Его голос лёгкий, почти игривый, и я невольно улыбаюсь в ответ. Но из глубины кабины, где мигают десятки огоньков на приборной панели, раздаётся голос Хоука: — Почему так долго, Барнс? Его тон — как лезвие, острый и холодный. Я чувствую, как внутри вспыхивает искра раздражения, но я не даю ей разгореться. Вместо этого я поворачиваюсь к нему, всё ещё держа его чёрный кофе, и отвечаю с лёгкой, но остроумной колкостью: — Потому что хороший кофе, мистер Хоук, требует времени. Как и хороший полёт. Тизиан тихо хмыкает, его глаза блестят от смеха, и он делает шаг назад, словно давая мне пространство для этого маленького словесного поединка. Амен, сидящий в капитанском кресле, поворачивает голову. Его платиновая шевелюра ловит свет приборов, а светлые, почти бесцветные глаза фиксируются на мне. Он не улыбается, но в его взгляде мелькает что-то — не раздражение, не насмешка, а что-то ещё, что я не могу расшифровать. Он молча протягивает руку, и я передаю ему чашку. Его пальцы, длинные, с чёткими костяшками, на мгновение касаются моих, и я невольно замечаю, как холодна его кожа. Альбинизм делает его похожим на статую, вырезанную из мрамора, но этот взгляд… он живой. И он задерживается на мне чуть дольше, чем нужно. — Спасибо, — говорит он, и это слово звучит так, будто он редко его произносит. Тизиан, всё ещё улыбаясь, хлопает меня по плечу, словно разряжая атмосферу. — Отличный старт, Эвтида! — говорит он, и я не могу не улыбнуться в ответ.  Но Хоук уже отвернулся, его внимание снова на приборах, и я понимаю, что момент прошёл. Я возвращаюсь в салон, всё ещё сжимая поднос в руках, хотя кофе уже доставлен. Мои шаги размеренные, улыбка на месте, но внутри всё бурлит. Амен и его холодный тон, его взгляд, который будто просвечивает насквозь, всё ещё стоят перед глазами. Я стараюсь прогнать эти мысли, сосредоточившись на привычной рутине: проверить, чтобы тележка была в порядке, улыбнуться пожилой даме в двенадцатом ряду, которая просит ещё один плед. Но моё раздражение, как горячий уголь, тлеет где-то в груди. Агния замечает меня первой. Она стоит у кухонного отсека, сортируя пакетики с сахаром, и её взгляд тут же цепляется за моё лицо. — Ну что, капитан доволен? — спрашивает она с полушутливой интонацией, но в её глазах мелькает что-то острое, будто она проверяет, как я справляюсь.  Герса, которая протирает столешницу рядом, хихикает, но её смех скорее дружелюбный, чем насмешливый. — Доволен? — я пожимаю плечами, стараясь выглядеть равнодушной. — Кофе доставлен, жалоб не поступило. Пока. Я бросаю взгляд на Дию, которая стоит чуть в стороне, листая что-то в своём блокноте. Она не участвует в разговоре, но я замечаю, как её пальцы замирают на странице, а взгляд становится внимательнее. Она смотрит на меня с каким-то странным интересом, и я почти уверена, что это не просто любопытство.  Ревность? Может быть. Её реакция на капитана в комнате ожидания всё ещё крутится у меня в голове. Что у них было? И почему мне вообще это интересно? Я отмахиваюсь от этих мыслей и возвращаюсь к работе, но через полчаса бортовой телефон снова мигает. Я вздыхаю, уже предчувствуя, кто на том конце. Подхожу, беру трубку. — Барнс, — голос Хоука, как всегда, сухой и требовательный. — Доложите о состоянии салона. Я стискиваю зубы. Салон в порядке, я проверяла всё десять минут назад, и он это знает, ведь Агния уже отправляла отчёт. Это проверка. Он тестирует меня, ищет, где я могу оступиться. Я делаю глубокий вдох и отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без намёка на раздражение: — Салон в порядке, мистер Хоук. Все пассажиры на местах, ремни пристёгнуты, жалоб нет. Пауза. Я почти слышу, как он обдумывает мой ответ, будто ищет в нём трещину. — Хорошо, — наконец говорит он. — Продолжайте следить. Связь обрывается, и я кладу трубку чуть сильнее, чем нужно. Герса, которая стоит рядом, поднимает бровь, но ничего не говорит. Я возвращаюсь к тележке, мысленно ругая себя за то, что позволила ему вывести меня из равновесия. Он проверяет меня на прочность, это очевидно. Как будто я новичок, который не знает, как держать салон под контролем. Но я не новичок. И я не дам ему повода придраться. Проходит ещё полчаса, и телефон снова мигает. Я закатываю глаза, но беру трубку. Конечно, это он. — Барнс, — его голос всё тот же, спокойный, но с лёгким оттенком нетерпения. — Осталась ли вода с газом? Я сжимаю трубку так, что пальцы белеют. Вода с газом? Серьёзно? Это мелочь, которую он мог бы спросить у Агнии или вообще проверить сам. Но нет, он вызывает меня. Снова.  Я делаю глубокий вдох и отвечаю, стараясь, чтобы мой голос звучал профессионально: — Да, мистер Хоук, вода с газом есть. Пауза на том конце. Я почти вижу, как его светлые глаза суживаются, а затем слышу короткий, едва уловимый звук, лёгкое хмыканье, которое я могу поклясться, является ухмылкой. Она не звучит злорадно, но в ней есть что-то, что заставляет меня сжать трубку чуть сильнее. Как будто он знает, что вывел меня из равновесия, и ему это нравится. — Принято, — говорит он наконец, его голос всё такой же холодный и ровный, но эта ухмылка всё ещё звенит у меня в ушах, как эхо.  Связь обрывается, и я стою, глядя на телефон, словно он виноват в моём раздражении. «Проверяешь меня на прочность, Хоук?» — мысленно повторяю я его тон, и внутри вспыхивает что-то новое. Не просто раздражение, а азарт. Как будто мы начали игру, и я не собираюсь проигрывать. Кто из нас удержит контроль? Я беру бутылку воды с газом, хотя могла бы отправить Герсу или Дию. Но нет. Это мой ход. Я хочу увидеть его реакцию, хочу понять, что скрывается за этим мраморно-холодным фасадом. Я иду к кабине, чувствуя, как пульс слегка ускоряется. Прохожу через салон, улыбаясь пассажирам, но мои мысли уже где-то впереди, за тяжёлой дверью пилотской кабины.  У самой двери я сталкиваюсь с Тизианом, он как раз выходит, его тёмные волосы слегка растрёпаны, а улыбка, как всегда, тёплая и открытая. — О, вода! — говорит он, заметив бутылку в моих руках. — Ты прям читаешь мысли, Эвтида. Он отступает, пропуская меня, и я киваю, но мой взгляд уже устремлён к двери. Прежде чем войти, я делаю глубокий вдох и, почти неосознанно, расстёгиваю пару верхних пуговиц на своей рубашке. Это не продуманный ход, а скорее импульс, лёгкий вызов, который я сама не до конца понимаю. Я стучу и вхожу, закрывая дверь за собой. В кабине полумрак, только свет от приборной панели и мигающие огоньки. Хоук сидит в капитанском кресле, его светлые, почти бесцветные глаза поднимаются на меня, и я вижу в них лёгкое удивление. Он явно не ожидал меня здесь. — Зачем вы пришли, Барнс? — его голос ровный, но в нём чувствуется лёгкое напряжение, как будто я нарушила какой-то его план. Я спокойно, почти небрежно, отвечаю: — Принесла воду с газом, как вы просили. Он хмурится, и его белые ресницы чуть дёргаются, подчёркивая резкость взгляда. — Я не просил, — говорит он, и его тон становится ещё холоднее, как будто он пытается вернуть контроль над ситуацией. Я улыбаюсь лёгкой, едва заметной улыбкой, которая, я знаю, его раздражает. — Работаю на опережение, капитан. Я ставлю перед ним бумажный стаканчик, наклоняясь чуть ближе, чем нужно. Моя рубашка, с расстёгнутыми пуговицами, открывает декольте, и я замечаю, как его взгляд на долю секунды задерживается там. Он собран, как всегда, но я вижу, как его горло слегка дёргается — он сглатывает. Это почти незаметно, но для меня это как сигнал: он не так уж непроницаем, как хочет казаться. Я беру бутылку и делаю лёгкое движение, чтобы открыть крышку, но в этот момент всё идёт не по плану. Газированная вода, словно решив устроить бунт, вырывается наружу с шипением. Брызги летят во все стороны: на мою форму, на пол, и, к моему ужасу, на китель Хоука. Я замираю. Тишина в кабине становится оглушительной, только гул приборов и лёгкое шипение воды, стекающей на пол, нарушают её.  Хоук резко отодвигается в кресле, его лицо морщится в недовольстве. — Неосторожность, Барнс, — его голос ровный, но напряжённый, как натянутая струна. — Это могло стоить дорого. Вы могли залить приборную панель. Я чувствую, как щёки начинают гореть. Как я могла так облажаться? Но я не позволяю себе растеряться. Быстро достаю из нагрудного кармана платок и, стараясь сгладить ситуацию, начинаю вытирать брызги с его формы.  Мои движения деловые, профессиональные, но я не могу не заметить, как близко я стою. Я начинаю с его плеча, спускаюсь к груди, стараясь не встречаться с ним взглядом. Его форма влажная, и я чувствую тепло его тела даже через ткань.  Мой платок скользит ниже, к поясу, и в этот момент его рука внезапно перехватывает моё запястье. Его пальцы холодные, но хватка твёрдая, почти болезненная. — Достаточно, — говорит он, и его голос звучит как приказ, не терпящий возражений. Я замираю. Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Его светлые глаза будто пронзают меня насквозь, и я чувствую, как воздух между нами становится тяжёлым, как перед грозой. Напряжение почти осязаемое, и я не знаю, хочу ли я его разрядить или подлить масла в огонь. В итоге первой отвожу взгляд, сглатывая ком в горле. — Что-нибудь ещё, капитан? — спрашиваю, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, но лёгкая хрипотца всё же проскальзывает. Он отпускает моё запястье, медленно, как будто нехотя, и откидывается в кресле. — Возвращайтесь в салон, — говорит он холодно. Я киваю, убираю платок в карман и выхожу из кабины, чувствуя, как пульс стучит в висках. Дверь за мной закрывается с тихим щелчком, и я стою в проходе, пытаясь собраться. Злюсь на себя за эту нелепую ошибку с водой. Только работа, Эва. Только чёткий курс. Но в глубине души я знаю, что этот рейс уже сбился с курса. Я возвращаюсь в салон, чувствуя, как кровь всё ещё стучит в висках. Раздражение от сцены с Хоуком смешивается с чем-то ещё — жаром, который остался после того, как его пальцы сжали моё запястье. Его холодный взгляд, глаза, будто вырезанные изо льда, всё ещё стоят передо мной, и я злюсь на себя за то, что не могу выбросить это из головы. Я встряхиваю плечами, заставляя себя сосредоточиться.  Пассажир из ряда пятнадцать подзывает меня, пожилой мужчина в мятом пиджаке.  — Когда будет еда? — спрашивает он, нетерпеливо постукивая пальцами по подлокотнику.  Я натягиваю улыбку, хотя она выходит чуть резче, чем нужно. — Скоро, сэр. Мы начинаем раздачу через несколько минут, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал мягко, но внутри всё ещё бурлит. Я отхожу, чувствуя, как его взгляд провожает меня, но мои мысли уже где-то в кабине пилотов, в том напряжённом моменте, когда Амен смотрел на меня так, будто видел больше, чем я хотела показать. Я присоединяюсь к Дии, и мы вдвоём катим тележку с едой по проходу. Запах горячих контейнеров смешивается с гулом самолёта, и я стараюсь сосредоточиться на рутине: улыбка, поднос, «курица или рыба?» Дия работает молча, но я чувствую её взгляд — быстрый, цепкий, как будто она пытается что-то уловить. Наконец, она не выдерживает: — Что-то ты зачастила в кабину пилотов, Эвтида, — её голос звучит с лёгкой колкостью, но под ней скрывается что-то ещё.  Ревность? Злость? Я почти слышу, как её мысли скрипят, как несмазанные колёса нашей тележки. Я поворачиваюсь к ней, улыбаясь чуть шире, чем нужно, и отвечаю с лёгкой насмешкой: — Просто выполняю свою работу, Дия. Кто-то же должен держать капитана в тонусе. Она фыркает, но её глаза суживаются, и я понимаю, что попала в точку. Её реакция как маленький трофей, и я, к своему удивлению, чувствую лёгкое удовольствие. Пусть думает, что хочет. Я не собираюсь играть по её правилам. Мы заканчиваем раздачу еды, и я уже собираюсь проверить, всё ли в порядке в эконом-классе, когда Агния подходит к бортовому телефону. Она говорит коротко, по протоколу, но вдруг её брови взлетают вверх, и на её лице появляется лёгкая усмешка. — Ладно, — произносит она, кладя трубку, и поворачивается к нам. Дия, не скрывая любопытства, тут же спрашивает: — И что там? Агния смотрит на меня, её усмешка становится шире. — Капитан попросил, чтобы еду в кабину отнесла именно Эвтида. Дия мгновенно мрачнеет. Её губы сжимаются в тонкую линию, и она отворачивается, делая вид, что проверяет подносы. Но я чувствую её взгляд, он жжёт мне спину, как луч лазера.  Я могла бы разозлиться на её очевидную ревность, но вместо этого во мне вспыхивает что-то другое. Удовольствие. Это, чёрт возьми, приятно. Я беру контейнеры с едой, проверяю, чтобы всё было в порядке, и направляюсь к кабине. Шаги чуть увереннее, чем прежде, и я замечаю, что моя улыбка становится чуть дерзкой. Это не просто работа. Это игра, и я начинаю понимать её правила. Дверь кабины открывает Тизиан, как всегда, с тёплой улыбкой. Его глаза блестят, будто он только что рассказал сам себе анекдот. — Эвтида, ты наш герой, — говорит он, принимая контейнеры. — Спасибо, что спасаешь нас от голодной смерти. Я улыбаюсь в ответ, но мой взгляд уже скользит к Хоуку. Он поднимает взгляд и его глаза фиксируются на мне. — Ваша рубашка всё ещё влажная, Барнс, — говорит он, его голос спокойный, но с холодной строгостью, которая заставляет меня напрячься. — Такой вид для стюардессы непозволителен. Я опускаю взгляд на свою форму и понимаю, что он прав — пятно от газированной воды всё ещё заметно на белой ткани. Раздражение вспыхивает снова, но я не даю ему вырваться наружу. Вместо этого я встречаю его взгляд, чуть приподнимая подбородок. — Исправлю, капитан, — отвечаю я, и в моём голосе проскальзывает лёгкая насмешка, которую я даже не пытаюсь скрыть. Тизиан, почувствовав напряжение, вмешивается с привычной мягкостью: — Кажется, у Дии всегда есть запасная форма. Попроси у неё. Я фыркаю, не сдержавшись, и отвечаю, чуть наклоняясь к нему, чтобы мой голос звучал тише, но всё ещё был слышен Хоуку: — Дии я, мягко говоря, не симпатизирую. Едва ли она станет делиться. Тизиан усмехается, его глаза блестят от смеха. — Зато мне она не откажет, — говорит он, легко хлопая Хоука по плечу. — Я сейчас вернусь. Тизиан выходит из кабины, оставляя нас с Хоуком наедине. Воздух между нами будто сгущается, и я чувствую, как моё сердце бьётся чуть быстрее. Я закрываю дверь изнутри, щелчок замка звучит громче, чем должен, в тишине кабины, наполненной только гулом приборов. Это импульс, дерзкий и необдуманный, но я уже не хочу отступать. Я поворачиваюсь к Хоуку, чувствуя, как мой взгляд становится острее, как будто я бросаю ему вызов. Его светлые глаза вспыхивают, и он встаёт с кресла, крупная фигура заполняет пространство кабины. Платиновые волосы ловят свет, а бледная кожа кажется ещё более мраморной в полумраке. Он подходит ко мне, его шаги тяжёлые, но точные, и в следующую секунду я оказываюсь прижатой к стене кабины. Его руки упираются в стену по обе стороны от моей головы, запирая меня в этом узком пространстве. Его лицо близко, слишком близко, и я чувствую тепло его дыхания, смешанное с резким запахом кедрового одеколона. — Это переходит все границы, — его голос низкий, сдавленный, как будто он сдерживает что-то, готовое вырваться наружу. — Это твой последний полёт. Со мной. Или в этой компании вообще. Я смотрю на него, чувствуя, как моё тело реагирует на его близость, на этот холодный, но пылающий гнев в его глазах. Хлопаю ресницами, наклоняю голову чуть в сторону, и мой голос становится мягче, почти мурлыкающим: — Может, я как-то могу загладить свою вину… капитан? Брови Амена дёргаются, и я вижу, как его челюсть напрягается. Он молчит секунду, а потом произносит, почти шёпотом: — Загладить? И в этот момент он резко разворачивает меня спиной к себе, его руки властно сжимают мои плечи. Мой живот стягивается в тугой узел, жар пробегает по телу, и я едва сдерживаю дрожь.  Его дыхание касается моего уха, горячее, с лёгким хрипом, и он шепчет: — И как же? Я выгибаюсь в пояснице, намеренно прижимаясь к нему ягодицами, чувствуя твёрдый бугор в его брюках. Мой голос дрожит, но я вкладываю в него всю дерзость, на которую способна: — Как скажете… Вы ведь капитан. Я слышу его резкий выдох, почти стон, и это звук, который заставляет моё тело реагировать сильнее, чем я ожидала. Я прижимаюсь к нему ещё теснее, чувствуя, как его напряжение передаётся мне, как будто ток проходит через нас обоих. Его руки находят мои бёдра, пальцы впиваются в ткань юбки, и он прижимается ко мне, слегка двигаясь, его стояк твёрдый и горячий даже через ткань. Сдавленный хрип вырывается из его горла, и я чувствую, как моя кожа покрывается мурашками. — Кажется, вы напряжены, капитан… — шепчу я, и мой голос звучит хрипло, почти умоляюще. — Напряжён, Эвтида, — его голос низкий, рычащий, и в нём нет больше того холодного контроля, который я привыкла слышать. — Из-за тебя. Я хочу повернуться к нему, увидеть его лицо, но он не даёт мне. Руки капитана властно разворачивают меня, и я оказываюсь лицом к нему, его пальцы давят на мои плечи, опуская меня вниз. Опускаюсь на колени, мои руки дрожат, но я не отрываю взгляда от его глаз — они горят, почти дикие, несмотря на их ледяной цвет. Он быстро расстёгивает ремень, звук пряжки эхом отдаётся в кабине, и приспускает брюки. Его возбуждение очевидно, и я чувствую, как моё собственное желание пульсирует, заглушая всё — стыд, страх, здравый смысл. Я тянусь к нему, но он перехватывает мою руку, его хватка твёрдая, но не грубая. Голос, когда он наконец говорит, звучит как приказ, но в нём есть трещина, намёк на то, что он так же близок к потере контроля, как и я: — Уверена, что хочешь продолжать, Барнс? Я смотрю на него снизу вверх, чувствуя, как моё дыхание становится тяжелее, и отвечаю, не отводя глаз: — А вы, капитан? Его губы дёргаются в едва заметной ухмылке. Моя рука тянется к его боксерам, пальцы цепляют резинку, и я медленно, но уверенно оттягиваю её вниз. Его член вырывается наружу — огромный, налитый, с красной, подрагивающей головкой. Я чувствую, как моё дыхание сбивается, а жар между бёдер становится почти невыносимым. Амен не даёт мне времени на раздумья. Его рука хватает меня за хвост, пальцы впиваются в волосы, и он властно насаживает мой рот на свой орган. Я не сопротивляюсь — наоборот, вбираю его полностью, чувствуя, как он заполняет меня, твёрдый и горячий. Мои губы обхватывают его у основания, и я слышу его хриплый, низкий стон — звук, который заставляет моё тело дрожать от возбуждения. Он продолжает двигать моей головой, его пальцы крепко держат волосы, задавая ритм, но я сама начинаю стараться, насаживаясь глубже, до предела, чувствуя, как он пульсирует у меня во рту. Мои руки упираются в его бёдра, ногти слегка царапают кожу, и я слышу, как его дыхание становится тяжелее, почти рваным. — Твой грязный рот, Эвтида, — хрипит он, и его голос — смесь приказа и похоти, от которой у меня всё внутри сжимается. — Ты знаешь, как его использовать. Я стону, не отрываясь от него, и этот звук, приглушённый, только подстёгивает его. Мои движения становятся быстрее, жаднее, я хочу чувствовать его, хочу довести его до края.  Моя собственная возбуждённость достигает предела, я чувствую влагу между ног, и каждый его стон, каждый рывок его бёдер только усиливает это чувство. — Вставай, — говорит он вдруг. Я покорно поднимаюсь, мои колени дрожат, а губы всё ещё ощущают его вкус. Он не даёт мне ни секунды на передышку — его руки хватают меня за талию, и он впивается в мои губы с такой жадностью, что я едва успеваю вдохнуть. Его язык вторгается в мой рот, исследуя, пробуя, как будто он хочет забрать всё, что я могу дать. Я отвечаю, прижимаясь к нему, мои руки скользят по его груди, чувствуя твёрдость мышц под капитанской формой.  Его поцелуй грубый, почти агрессивный, но я не отстраняюсь — я хочу этого, хочу его, хочу этой потери контроля. Руки капитана сжимают мои бёдра, притягивая меня ближе, и я чувствую, как его твёрдость снова прижимается ко мне, теперь через ткань моей юбки. Мой стон срывается прямо в его рот, и он отвечает низким рыком, который вибрирует у меня в груди. Его губы всё ещё на моих, жадные, почти яростные, и я чувствую, как моё тело сдаётся под напором его желания. Хоук отстраняется на долю секунды, его светлые глаза горят, и в них нет больше той холодной сдержанности, что я видела последние несколько часов.  Властные руки находят мою рубашку, пальцы срывают пуговицы с такой силой, что они разлетаются по кабине, звеня, как мелкие монеты. Я ахаю, но звук тонет в его дыхании. Он ловко тянет ткань моего лифчика вниз, освобождая грудь, и в следующую секунду его губы обхватывают мой сосок — горячие, влажные, с лёгким покусыванием, которое заставляет меня выгнуться навстречу ему. Он облизывает, всасывает, дразнит зубами, и я уже не могу сдержать хныканье, вырывающееся из горла. Мои пальцы впиваются в его платиновые волосы, цепляясь за них, пока жар заливает всё моё тело. — Капитан… — шепчу я, но он не даёт мне договорить. Его руки грубо разворачивают меня спиной к себе, и я упираюсь ладонями в стену кабины, чтобы не потерять равновесие. Моя юбка взлетает вверх, его пальцы с силой задирают её до бёдер, и я чувствую, как холодный воздух касается кожи. Он опускается на колени позади меня, и я слышу шорох ткани — он стягивает мои трусики вниз. Я дрожу от предвкушения, от того, как его присутствие заполняет всё вокруг. — Чёрт, Эвтида, — его голос хриплый, почти рычащий, и в нём сквозит неприкрытая похоть. — Ты течёшь, как будто ждала этого весь полёт. Я хочу ответить, бросить что-то дерзкое, но слова застревают в горле, потому что в этот момент его язык касается меня. Он приникает к моим влажным складкам, жадно, развязно, и я чувствую, как его губы и язык исследуют меня, пробуя, дразня. Он проникает внутрь, и я не могу сдержать стон — тихий, но дрожащий, полный нетерпения. Мои бёдра инстинктивно двигаются навстречу ему, подстраиваясь под его ритм, и я хнычу, не в силах остановиться. Его руки сжимают мои ягодицы, удерживая меня на месте, и каждое его движение, каждый лёгкий укус или скольжение языка посылает волны жара по всему телу. Я прикусываю губу, чтобы не закричать, но звуки всё равно вырываются — тихие, рваные, почти умоляющие. Едва успеваю перевести дыхание, когда Амен поднимается с колен, его движения резкие, почти звериные. Его руки находят мои бёдра, пальцы впиваются в кожу с такой силой, что я чувствую лёгкую боль, смешанную с жаром, который уже невозможно игнорировать. Он притягивает меня к себе, и я ощущаю, как его член, твёрдый и горячий, скользит между моих влажных складок, дразня, заставляя моё тело дрожать от предвкушения. Я стону, тихо, но срывающимся голосом, и в этот момент он входит в меня одним резким движением, до упора, заполняя меня полностью.  На секунду он замирает, и я слышу его хриплый шёпот, пропитанный смесью ярости и похоти: — Вот же блядь… Его рука тут же накрывает мой рот, заглушая рвущийся стон, и я чувствую, как его пальцы давят на мои губы, тёплые и властные. Он начинает двигаться, вдалбливаясь в меня с жадной, почти безумной силой. Его член идеально скользит внутри, каждый толчок посылает волны удовольствия, которые заставляют меня выгибаться и дрожать. Я цепляюсь за стену кабины, ногти царапают металл, но это всё, что я могу сделать, чтобы не закричать. Его вторая рука тянет меня за хвост, откидывая мою голову назад, и я чувствую, как его губы находят мои в жадном, почти отчаянном поцелуе. Он заглушает мой стон, его язык вторгается в мой рот, исследуя, доминируя, и я отвечаю, прикусывая его нижнюю губу, словно бросая вызов. Капитан трахает меня развязно, безумно, каждый толчок глубже и быстрее, чем предыдущий, как будто он хочет стереть все границы между нами. Его дыхание тяжёлое, хриплое, и я чувствую, как его тело напрягается, как будто он на грани, но не собирается останавливаться. Мои бёдра двигаются в такт с его ритмом, я прижимаюсь к нему, чувствуя, как его член растягивает меня, как жар внутри нарастает до предела. Мои стоны тонут в его поцелуе, но я не могу остановиться — я хочу его, хочу это безумие, хочу, чтобы он потерял контроль так же, как я. Амен отрывает меня от стены, его руки всё ещё сжимают мои бёдра с такой силой, что я чувствую отпечатки его пальцев на коже. Он делает пару шагов назад, его движения резкие, но уверенные, и плюхается в своё капитанское кресло, которое скрипит под его весом. Я не даю ему времени опомниться — инстинкт, азарт, желание берут верх. Я сажусь на него сверху, мои колени упираются в кресло по обе стороны от его бёдер, и я чувствую, как его твёрдость прижимается ко мне, горячая и пульсирующая. Его рука скользит вниз, помогая мне, и я насаживаюсь на его член, чувствуя, как он заполняет меня до предела. Мои руки ложатся на его плечи, пальцы впиваются в твёрдые мышцы под влажной тканью рубашки, и я начинаю двигаться — бешено, жадно, вбирая его по самое основание.  Каждый толчок посылает волны удовольствия, которые заставляют меня задыхаться. Мои бёдра работают ритмично, я выгибаюсь, мои груди подпрыгивают, и я вижу, как его взгляд темнеет, становясь почти звериным. — Эвтида, чёрт, — он почти рычит, его голос дрожит от напряжения. — Ты такая мокрая, такая тугая… просто создана, чтобы меня уничтожить. Его слова грубые, пошлые, только подливают масла в огонь. Я приподнимаю бёдра, давая ему больше пространства, и он тут же берёт инициативу. Его руки сжимают мои ягодицы, и он начинает вдалбливаться в меня с какой-то бешеной скоростью, каждый толчок резкий и глубокий, как будто он хочет выжечь меня изнутри. Его губы находят мои соски, подскакивающие перед ним, и он впивается в них, облизывая, посасывая, слегка прикусывая. Я стону, громче, чем хотела бы, и мои пальцы впиваются в его плечи, оставляя красные следы. — Капитан… — выдыхаю я, мой голос дрожит, почти срывается в хныканье. Он не даёт мне договорить — его губы накрывают мои, заглушая стон, его язык жадно исследует мой рот, и я чувствую, как его дыхание смешивается с моим. Он делает ещё несколько грубых, резких толчков, и я ощущаю, как мои стеночки начинают сжиматься вокруг его пульсирующего члена, жар нарастает, как волна, готовая обрушиться. Я стону прямо в его рот, мои бёдра дрожат, и я чувствую, как оргазм накрывает меня, заставляя моё влагалище сжиматься вокруг него, выжимая каждый толчок. Я обессиленно падаю ему на грудь, мои волосы рассыпаются по его плечам, а дыхание рвётся из горла. Его грудь поднимается и опускается подо мной, и я слышу, как его сердце бьётся так же быстро, как моё. Он молчит секунду, а потом его голос, всё ещё хриплый, но уже с той знакомой холодной иронией, звучит у меня над ухом: — Ты загладила свою вину. Но я буду ждать, когда ты ошибешься снова. Я поднимаю голову, встречаясь с его взглядом. Его глаза блестят, и в них — смесь удовлетворения и вызова, как будто он уже планирует следующий ход в нашей игре. Я не отвечаю, только слегка улыбаюсь, чувствуя, как моё тело всё ещё дрожит от пережитого. В этот момент в кабину раздаётся резкий стук в дверь, и я подскакиваю, как будто меня ударило током. Моя кожа всё ещё горит, сердце колотится, а тело дрожит от только что пережитого. Я лихорадочно пытаюсь привести себя в порядок, но моя рубашка — жалкое зрелище: пуговицы разлетелись по кабине, ткань смята, и лифчик едва держится на месте. Я тяну края рубашки, пытаясь хоть как-то прикрыться, но это бесполезно — я выгляжу так, будто меня только что разобрали по частям. Амен, в отличие от меня, спокоен, как будто ничего не произошло. Он уже застёгивает ремень на брюках, его движения точные, почти ленивые, а платиновые волосы слегка растрепаны, но это только добавляет ему какой-то дикой притягательности. Его глаза скользят по мне, и в них мелькает лёгкая насмешка, как будто он наслаждается моим замешательством. — Туалет, — бросает он, кивая на маленькую дверь в углу кабины. — Быстро. Я не спорю. Секунда — и я ныряю в тесную кабинку, захлопывая за собой дверь за мгновение до того, как он открывает вход в кабину. Мой пульс стучит в ушах, но я прижимаюсь к стене, стараясь дышать тише, и слышу, как дверь кабины открывается.  Голос Тизиана, лёгкий и беззаботный, раздаётся снаружи: — А Эвтида куда подевалась? — В туалете, — отвечает Амен, и его голос звучит так ровно, будто мы только что обсуждали прогноз погоды в Лос-Анджелесе. — Садись, я передам ей форму. Я слышу шаги, шорох ткани, и понимаю, что Тизиан принёс запасную рубашку — ту самую, которую он обещал достать у Дии. Амен стучится в дверь туалета, и я приоткрываю её ровно настолько, чтобы просунуть руку. Его пальцы касаются моих, когда он передаёт мне форму, и это прикосновение, хоть и мимолётное, снова посылает искры по моей коже. Я захлопываю дверь и начинаю стягивать с себя изорванную рубашку, чувствуя, как ткань липнет к влажной коже. Мои руки дрожат, но я заставляю себя двигаться быстро, натягивая новую рубашку. Она пахнет стиральным порошком и слегка крахмалом — чужая, но спасительная. Сквозь тонкую перегородку до меня доносится голос Тизиана, в котором сквозит лёгкое удивление: — Эй, что это за пуговица на приборной панели? Я замираю, мои пальцы застывают на пуговицах новой рубашки. Чёрт. Одна из тех, что разлетелись, когда Амен разорвал мою форму. Я представляю, как она лежит там, среди мигающих огоньков, как улика нашего безумия. Амен отвечает, и я слышу в его голосе знакомый холодный контроль, но с лёгкой хрипотцой, которая выдаёт его: — Дай сюда. Тизиан усмехается, и я почти вижу его тёплую, чуть насмешливую улыбку: — На кой чёрт тебе пуговица? Пауза. Я затаиваю дыхание, чувствуя, как моё лицо пылает. Амен отвечает, и его голос звучит спокойно, но с едва уловимой иронией, которая заставляет моё сердце пропустить удар: — Сувенир. На память о полёте. Я выхожу из кабины, и дверь за мной закрывается с тихим щелчком, но его слова эхом отдаются в моей голове.  Этот полёт изменил всё, и я знаю: пуговица — лишь начало коллекции, которую мы оба ещё соберём.