Танцевальное звено

Обычно Шастумник предпочитает ждать начало своего шоу в гримёрке, в удобном кресле, почитывая очередную никому не известную книгу, чтобы потом умничать невпопад, дабы побольше людей взбесить. Эта неделя ознаменовалась чередой нарушений собственной рутины и всё из-за нового участника их шоу — Арсения Па. Яркий, энергичный, заряженный, красивый, пластичный и такой сексуальный — «нет», аж бесит. Публика с восторгом и снятыми трусами встретила новую звёздочку. Те овации и визг на грани срыва голосовых связок Шастумник никогда не забудет. Конечно, зачем людям что-то познавательное, когда можно залипать на красивое гибкое тело, на изгибы и формы которого прекрасно ложатся чужие руки. Чего греха таить, однажды сам Шаст допускал столь порочные мысли, но быстро отгонял их от себя. Даже сейчас проблески скудной недетской фантазии дают о себе знать. К Па у него спортивный интерес, по крайней мере он себя пытается в этом убедить. Он даже готов признать, что слегка завидует, хоть и слишком натянуто. Ещё с большей охотой скажет, что вычурность новенького его бесит до тошноты и капли желчи в горле, что необходимо выплюнуть — в худшем случае оно прожжёт глотку, дав волю правде, которая разочарует сразу двух людей, если не больше. После недели таких терзаний и обвинений в свою и чужую сторону, Шастумник включил мозг в попытках всеми неправильными способами оправдать свои чувства, эмоции, ощущения и восприятие ситуации. Любовь чувство сложное, но стоящее: ни одно другое не вызывает такую бурю эмоций, что совмещает в себе заботу, уважение, восхищение и страсть к партнёру. Влечение намного легче любви: оно приходит резко, продолжает гореть какое-то время, а после исчезает, оставив за собой дотлевшие чувства, в существование которых после завершения перестаёшь верить. В лучшем случае оно проходит бесследно и остаётся только колким воспоминанием, от которого тянет только отмахнуться. Шастумник не мелкий, чтобы убегать от того, что будет иметь последствия, и не боится брать ответственность за те или иные решения. Но желание делать первые шаги заметно снижается, если прикидывать, что с этим, как бы ему сказать помягче, танцором ещё придётся работать не один год. И ежу понятно, как трудно работать на одной площадке с человеком, который стал больше, чем просто коллегой, особенно если это Па — королева драм в шикарных рубашках. Нет, Шастумнику этого не надо. Ему достаточно стоять и пристально наблюдать за каждым движением Па: наблюдать за бёдрами, что скрыты облегающей тканью штанин, за вздымающейся от нехватки воздуха грудью, что не прикрыта рубашкой, и за тёмными прядями, которые к концу каждого танца мокрые свисают на лицо. Па отдаёт танцам всего себя, не жалея свои суставы, о которых чаще него задумывается Шастумник — муторно, наверное, столько находиться в движении, если у него самого от получаса на ногах ноет спина. И вот опять. Па бесстыдно танцует, словно в зале никого, кроме него, нет и никогда не было. Гости рядом с ним становятся блёклым аксессуаром, на который никто не обращает внимание. Шаст, стоя за кулисами, способен различить во взгляде некоторых зрителей желание убрать всё лишнее со сцены и оставить только Па, а лучше не давать особо неприличным видам танцев заканчиваться. Он знает — его взгляд такой же. Шастумник отряхивает голову, как пёс, что только вышел из воды, и силой отрывает свои глаза от сцены. Отходя от сцены, он слышит хорошо знакомые ему овации и радостный голос, а после притворно басовый голос Па, когда тот объявляет победителя. На пути в гримёрку его встречает Прайс, который готов сиять во все стороны лучами энтузиазма. Тот кидает взгляд на Шастумника, после которой пропадает его улыбка — а как тут её не потерять, когда твой коллега синоним ходячего пессимизма. — Умник, — просил же так не называть, но для Прайса нет правил и норм уважения к другим, — what's up? — Тебя увидел, — отвечает едко, даже не посмотрев ему в лицо. — Странно, — продолжает ухмыляться, — в той стороне вроде Па выступает. А хотя это многое объясняет. Зла на Прайса не хватает: мало ему чужие цены считать, так ещё и в личную жизнь лезет. Ни для кого не секрет, что после разнюхивания чужого белья тот побежит делиться этим с Попойем. Нашли друг друга две заряженные занозы, удивительно, как Па ещё не присоединился к их альянсу блестящих вырвиглазных пиджаков и длинных шил в одном месте. — Изменять мне вздумал? — вспомни блестящий пиджак — вот и он. К ним на бесшумном режиме подкрадывается Попой, сияя довольной до ушей улыбкой. — This is impossible as long as you exist, — Шастумник кривит лицо от столь открытой простиосподи любви и жалеет, что когда-то выучил английский. Попой мурчит и ластится к Прайсу, как кот, а тот только рад в очередной раз публично заявить всем об их отношениях. Фу, мерзкие. — Я к чёрту отсюда, — он оставляет сладкую парочку, которая тут же начала шептаться; особого ума не надо, чтобы догадаться, о чём именно сплетничают эти голубки. Сегодня особо раздражительный день: все тупят, технические неполадки каждые пятнадцать минут, в гримёрке душно, коллеги бесят и очки эти чёртовы спадают с переносицы и натирают. Свои он забыл дома, а потому пришлось взять чужие, в которых страдал полпрограммы из-за мелкого шрифта. Зайдя в гримёрку, он первым делом избавляется от них, откинув на стол. Он ни на секунды не побеспокоился об их сохранности, но свои он кидал и похуже, потому не страшно. Шастумник расстёгивает одну верхнюю пуговицу — воздуха внезапно стало мало, хотя кондиционер работает исправно. В комнате, кроме него, никого нет, чему он несказанно рад. В одной гримёрке одновременно могут подготавливать к выступлению до пяти ведущих, и удача Шастумника, что его выход поставили на сей раз чуть ли не в конец программы, потому все давно разъехались по домам. Сейчас выступает Прайс, за которым, не отрываясь, следит Попой. Эти двое не любители молчаливого счастья, наоборот, Энтони начнёт заливать про бесценность любви, а Попой своим кривым голосом — петь песни о ней и сочинять свои. И всем всё равно, что у того практически нет ни голоса, ни слуха, особенно Прайсу, чьи зрачки от любви давно приняли форму сердечек. «Смотреть все его выступления» — Антон кривит лицо, поджимает губы и пытается рукой смахнуть эту параллель. До его выступления ещё час, поэтому есть время немного расслабиться и выйти из образа. Он снимает с себя голубоватый пиджак и вешает на спинку стула. На столе в аккуратный ряд стоят бутылки с водой и несколько банок энергетика, которые в себя нещадно заливает Прайс — и как его почки до сих пор работают? Шастумник берёт в руки одну из бутылок, но не успевает сделать глоток, как дверь в гримёрку распахивается с громким стуком о стену. Чёртов Па. Сука, почему он выбрал сидеть именно в этой гримёрке? Шаст скоро лично займётся вопросом разделения помещений между двенадцатью ведущими. Терпеть это сил больше нет, как и желания тратить на это нервы. Как бы ему ни хотелось делать вид, что их не существует с ним в одном пространстве, выходило это плохо. Па не привык быть тихим и незаметным, поэтому в гримёрку он вошёл чуть не с назойливой музыкой из дешёвых стрип-баров. За ним тихо вошла девушка среднего роста с волнистыми русыми волосами — гримёрша. Хотя бы её понурое настроение заставляет Шастумника не чувствовать себя одиноко. Па изящно, но в меру своей усталости после танцев, садится на стул перед зеркалом прямо рядом с Шастом, словно других мест нет. Он неосторожно тянется к бутылкам с водой, отчего несколько из них падают и катятся в разные стороны. Одна даже до Шастумника докатилась. С придыханием и отдышкой Па делает несколько спешных глотков. Взгляд от такого оторвать сложно. Из-за неаккуратности вода течёт по подбородку и спускается по шее вниз, впитываясь в чёртову синюю рубашку. Шастумнику приходится приложить максимум своих усилий, чтобы не опустить взгляд на влажную оголённую грудь, которой катастрофически не хватает воздуха. Хуже делают только бледные губы, которые так пошло обхватвают горлышко бутылки. Па прекращает жадно глотать воду, с громким выдохом отстранив её от своих губ. Звук заставляет Шаста оторваться от него и вернуть свой взгляд куда угодно, но только не на Па. — Понравилось? — кидает внезапно, что Шастумник не успевает сориентироваться, потому молчит и только брови хмурит. — Оценил хотя бы? — Ты некоторые движения делал неправильно, — пытается звучать естественно и не поднимать глаза на Па. Тот фыркает и ухмыляется, но не обижается. Подобную реакцию от Шастумника он таки ожидал и считает это всяко лучшим, чем игнорирование, хотя и эти попытки наблюдает. — И какие именно? — игриво спрашивает: провоцирует на принуждённый диалог. Он молчит. Сцены бессовестных танцев предстают перед глазами, снова перекрывая доступ к воздуху. Что Па делал неправильно? — ничего, но Шастумнику лишь бы придраться. — А сам как думаешь? — отмахивается неуместным вопросом. — Думаю, тебе очень понравилось и ты бы хотел ещё немного посмотреть, но немного в другом формате. Пей сейчас Шастумник воду, то подавился бы ею точно. Ему приходится поднять глаза, полные требования объяснить, на Па, а тот свои голубые закрывает и поддаётся лёгким касаниям ватного диска с мицелярной водой. Гримёрше между ними явно некомфортно, что почти сразу подмечает Па и, дабы не мучать её стыдом, отпускает её раньше времени, уверяя, что сам справится. Той ничего не остаётся, кроме как согласиться и послушно удалиться из комнаты, оставив ведущих наедине. Напряжение, что не покидает этих двоих чуть ли не с первых дней совместной работы, только усиливается, когда рядом с ними нет других людей. Поверить в это сложно, но Шастумник сейчас согласен на компанию душного Диброва или Огуревича, в худшем случае слушать плоские «британские» шутки Прайса, только бы не Па рядом. Тот на Шаста больше не смотрит, если ленивое подглядывание можно так назвать. Он медленно ведёт смоченным диском по коже лица, убирая косметику, которую на него не жалеют. Лицо под слоем косметики красное, есть мешки под глазами, где-то виднеются морщины и неровности, но Шастумника больше цепляет то, что Па это всё не портит. Лучи вокруг глаз кажутся даже очаровательными, как и россыпь родинок на лице. Опять в голову лезут неправильные мысли. Шастумник ёрзает на стуле, отдёргивает себя от отражения Па в зеркале и возвращает глаза на изучение состава воды — лучше бы освежитель для воздуха сюда поставили, там хотя бы есть, что читать. — Состав воды тоже неправильный? — спрашивает Па, кидая на Шастумника взгляд из зеркала. — Чего ты добиваешься, Па? — от вопроса он ухмыляется ещё больше; во взгляде не хитрость, в них азарт. — Хочу ошибки исправить! Сам же сказал, что я делаю всё неправильно, вот и помогай улучшать движения, — говорит он, всё пританцовывая бёдрами. — Ничем не могу помочь, — Па не перестаёт улыбаться, но на лице проявляются нотки лёгкого раздражения. Встретились просто два человека, которые не привыкли отступать, и теперь ебут друг другу мозги. Шастумник в стадии торга своего интереса, которое теперь больше походит на желание. Па же ничего не скрывает, хоть и не говорит об этом прямо. Зачем, если можно делать намёки и ждать, пока до белобрысой головы дойдёт хотя бы одна сотая часть. — Даже новый танец оценить не хочешь? — он стоит слишком близко к Шастумнику: ещё шаг, и Па будет между длинных широко разведённых ног. — Достал! — терпение лопается внезапно, даже сам Антон такого не ожидал. Он прижимает Па к гримёрочному столу, отчего тот упирается о края руками. Шастумник не давит физически, наоборот, стоит в коротком шаге от него, но Па никак не может избавиться от ощущения, что его душат одними потемневшими глазами. Хотя он не против почувствовать на себе хватку сильных ладоней. — Ты же этого добивался, не так ли? — Почти правильный ответ, — весь словарь Па в данный момент назло Шастумнику состоит из его же ведущих фраз. — Просто помоги мне подкорректировать танец для следующего мотора, я большего не прошу, — врёт и не стыдится, какая же сука. Он обречённо вздыхает, хочет отказать, послать и не подпускать к себе больше этого горе стриптизёра, но вместо этого соглашается. Улыбка на лице Па сияет во все тридцать два отбелённых зуба, что жутко, нежели мило или красиво. — Отлично, позже скину тебе адрес. — Мне ещё переться для этого куда-то надо? — возмущается с виду очевидной вещи. — А ты хочешь это в гримёрке провернуть? — спрашивает цинично и хмыкает. — Мне без разницы, но не знал, что у нашего умника есть пункт на публичность. — Иди ты! — он не успевает договорить, Па со смехом отходит в сторону и принимается переодеваться. Шастумник решает не испытывать судьбу и свои нервы, потому, прихватив пиджак и очки, покидает гримёрку. На встречу им идёт заряженная парочка: по классике в обнимку, о чём-то перешёптываясь. Только после пяти минут до него доходит, что первыми, что они увидят, зайдя в комнату, это раздетый Па и две открытые бутылки воды. Сплетен и допроса в понедельник на работе ему точно не миновать, чёрт.

***

Честно признаться, ездить за три пизды в субботний вечер ради одного оценивания и «корректирования» танца Шастумнику не хотелось. Второй раз прокрутив эту мысль в своей голове, он выносит вердикт — неправильно. Тяжело признать и принять, но Антон хотел и хочет, поэтому терпеливо, хоть и периодически матерясь, ждёт в сраной пробке почти два часа. Ещё и адрес, который скинул Па, какой-то сомнительный. Улица приличная, что не скажешь о здании, что больше напоминает притон или клуб, нежели танцевальную студию. Хотя вспоминая, что на сцене творит Па, часть вопросов отпадает. По инструкциям, которые криво-косо, но таки дошли до Шастумника, он добирается до нужной точки, где его встречает Па. Или, точнее сказать, его более раскрепощённая версия, хотя думается, куда более? — А я начал волноваться, что зря готовился, — радость не притворная и это пугает ещё больше. Первые пару секунд Шаст не знает, что сказать. Многие привыкли видеть Па в раскрытых чуть ли не до пупка рубашках, облегающих штанах и откровенных позах, но сегодняшний образ переходит все границы. Чёрная рубашка с «Танцевального бинго» трансформировалась в боди, закреплённое такого же цвета тканевым поясом на талии. Перед, как всегда, полностью раскрыт, и только пояс мешает увидеть больше. Шастумник не сразу замечает деталь, которая по сути должна была первой броситься в глаза — стрипы на ногах, которые делают Па выше него. Чёртовы стрипы. Освещение, точно как в клубах, мешает рассмотреть их во всей красе, но сам факт их наличия будоражит. Если он правильно помнит рост Па, то длина шпилек должна быть минимум пятнадцать сантиметров, а то и выше. Задирать голову, дабы посмотреть кому-то в игривые глаза, ему приходится впервые, отчего внутри что-то щекотно йокает. Глаза не хотят отставать от образа Па: такого одновременно доступного и неприкасаемого. Берцы стрипов прикрывают щиколотки, но дальше не идут, отчего даже хуже. Ведь мало Па только открытых стройных ног, так он их ещё и в сетку облачил. Слишком темно, чтобы разглядеть порядок одежды на нём, но он будет несказанно рад, если боди надето за колготками. — Нравится? — Па ставит одну ногу вперёд, почти касаясь ею прямых брюк Шастумника, отчего тот вздрагивает, но быстро берёт себя в руки. — Ты будешь танцевать в этом? — старается звучать холодно. — Нет конечно, — отвечает саркастично, — танцевать буду голый, — Шаст краснеет, даже кашляет слегка, вызвав этим смех у Па, — следуй за мной. «Твою мать» — громко, словно звон колоколов, проносится в голове Шастумника. Вид спереди сразил наповал, но сзади вбил последний гвоздь в крышку гроба принципов Шаста. Прилагать титанические усилия, чтобы смотреть куда угодно, но не вперёд, было тщётно, ведь каждый раз глаза сами тянулись к одному месту, словно под гипнозом. Из-за этого он чуть не спотыкается на одной из ступенек, но успевает ухватиться за перила. — Осторожно, — тянет его к себе Па и ведёт в пустой танцевальный зал. — Ты мне ещё целый нужен. — А потом можно ломать? — стены эхом возвращают ему вопрос, который оставили без ответа. Па тем временем ведёт его за руку к дивану, который явно передвинули к центру зала специально для него. Шастумник послушно садится и положительно оценивает мягкость обивки, но подмечает маленькую длину — с их ростом спать здесь было бы неудобно. Вопросов много, даже больше, чем было днём, но задавать их он не спешит, как и Па начинать своё шоу для «оценивания и коррекции». Боже, никто в это уже не верит: всё изначально было ясно, но великое отрицание сделало своё дело. Сейчас он готов принять и сделать всё, что ему скажет Па. Танцевать Шастумник не умеет, поэтому в случае травм его вины здесь не будет, в остальном же он готов к новизне. На грани реальности и поплывшего разума его удерживает цоканье длинных шпилек — ритмичное, такое громкое в пустом зале и столь сексуальное. Внезапно звучит музыка: медленная, с нотками техно, но явно не для приличных движений. Па встаёт перед ним и что самое ужасное — перед стальным шестом посередине зала, и воодушевлённо улыбается — не к добру. — Скажешь, когда буду танцевать неправильно. Устроим что-то вроде «Танцевального звена», — правила игры теперь ясны, отчего Шастумник чувствует прилив уверенности. — Тогда неправильно, — от неожиданности Па скидывает брови, мол, уже? — так быстро? Шаст немного ёрзает на диване, удобнее усаживаясь, и добавляет чуть ясности: — Музыка неподходящая. — Ты у нас спец в музыке? — Есть знания, — скромно отвечает, но не скрывает того, что ему данная роль нравится. Па фыркает, закатывает глаза, однако музыку меняет на более динамичную. Он внимательно следит за реакцией Шастумника, который оценил этот выбор, судя до подергивающейся в такт ноге. Помимо музыки и шеста, атмосферу создаёт также сине-фиолетовое освещение. Блики и цвета красиво переливаются на теле Па: на кожаных стрипах, на чёрной рубашке и тёмных волосах. Они у него впервые не приглажены к голове, а аккуратными волнами лежат в разные стороны, что добавляет образу очарования. С первым движением пластичного тела дыхание Шастумника замерло. Бёдра вводят в транс, однако закрывать глаза не хочется — только пристально смотреть и жадно запоминать каждую деталь. Па ведёт руками от своей шеи по груди до талии и останавливается, когда спиной чувствует холод шеста. Руки ведут обратно по тому же пути, на сей раз чуть задержавшись на груди — Шастумник это запомнил. Естественная реакция тела долго себя ждать не заставила. Шаст даже не думает подавлять желание, когда оно бьёт через край. Рациональное мышление отключилось давно, стоило только ему перейти порог студии. Барахлить же оно стало с появлением Па в его жизни. — Я делаю всё правильно? — спрашивает у него, не прекращая двигаться. — Да, — выходит стоном, но внимание на это не обращают. Сильные, однако хрупкие на вид руки Па обхватывают шест. Он поднимает себя над полом, паря словно пушинка: изящно, легко, красиво и плавно. То, что должно было обозначать пошлость, сейчас представляет вид искусства, над которым трудились не один год. А может только Па так умеет. Ноги в стрипах на фоне стального шеста выглядят, как что-то из потаённых фантазий, о которых никто не знает. Вопросы относительно экзотического хобби Па и далеко не святые мысли с его непосредственным участием смешались в голове в одну кучу, а манёвры, что он вытворяет перед глазами Шастумника, делают только хуже. Иглой же по нервам бьёт другое — «Па же не всерьёз хотел такое для программы показать, нет же?». — Это неправильно, — говорит с хрипотой прямым тоном. В разгар самых горячих, по мнению Па, движений слышать такое более, чем странно. Невооружённым глазом видно, что Шаст на пределе, так почему? Он не слезает с шеста: держится за него ногами и руками, однако внимательно слушает. Шастумник облизывает пересохшие губы, встаёт с дивана, медленным шагом подходит к замершему Па. — Неправильно это, если танец увидят другие, — Шаст в шоке с самого себя, но больше сейчас в замешательстве находится Па, отчего даже с шеста сползает. — Настолько хочешь приват? — Па отшучивается, но взгляд Шастумника слишком серьёзный и пронзительный, чтобы свести всё к неудачному флирту. — Хм, — сдавленно смеётся — сдаётся, — смешно немного вышло, — Па хмурится и спрашивает «что?», ведь сам окончательно запутался, хотя продумывал всё чуть ли не неделю. — Я — слабое звено, а ты единственное, что тут правильно. — Это ты так моё шоу испортил, чтобы в симпатии признаться? — кивает ему, Па же изо всех сил старается скрыть свою радость от взаимных чувств — выходит у него средне, но лучше, чем у Шастумника. — Да, можно и так сказать, — мнётся, подбирает слова. Лицо Па меняется — улыбка исчезает, но тоски или грусти это ничуть не нагоняет. Умник привык мыслить рационально, однако чувства ему не чужды, хоть и работают по-другому — но у кого не так? А может так лучше; прямо всегда лучше, чем заковыристыми путями. — Ты же ради этого меня сюда пригласил? — спрашивает Шаст, делая шаг вперёд. Музыка звучит громко, но Па считает, что его мысли — ещё громче. Не краснея, столько лет без стыда откровенно танцевать перед толпами людей, чтобы к тридцати годам краснеть перед милым душнилой. — Ответь внятно на мой вопрос и я отвечу на твой, — игра в горячую картошку, но Шаст не против: в детстве всех обыгрывал. — Я к тебе не равнодушен. Сильно не равнодушен, — делает паузу. — Я осознаю, что у меня есть к тебе чувства, но не хочу… не хочу разбрасываться громкими словами, хоть и хочу, но не сейчас. Впервые в жизни что-то настолько трудно объяснить и… Договорить ему не дают губы Па, которые накрывает его. Несколько секунд Шастумник стоит в оцепенении, словно олень перед яркими фарами. Для их обстановки поцелуй у Па выходит довольно нежный, можно даже сказать, невинный. Ему не суют язык в рот, не кусают губы, не перекрывают доступ к воздуху, лишь аккуратно накрывают по большей части нижнюю пухлую губу. План пошёл не совсем так, как хотел Па. Танец незакончен, музыка бессмысленно играет, а они поцеловались раньше, чем признались в любви. Да, Па безнадёжный романтик, который перечитал ванильную литературу. С другой стороны, чувства взаимны: им нужно только время, чтобы получше узнать друг друга. Шастумник из транса таки выходит, пускай не сразу. Руки осторожно тянутся обхватить талию Па, что он позволяет себе сделать с чужого молчаливого согласия. Губы вытягивает слегка вперёд, чтоб его вовлечённость можно было физически ощутить, ведь он действительно хочет отвечать на ласки Па. Только он начал наслаждаться поцелуем, как чужие губы от него отстранились. Шастумник непроизвольно тянется вернуть себе эти ощущения, отчего Па издаёт тихий смех. — Нам не надо спешить, — Шастумник вскидывает брови в вопросе «после всего этого не спешить?». — Имею в виду признания и громкие слова, но почему бы по-другому не спешить? Мы ведь не маленькие с вами, господин ведущий. — А как это, по-другому? — Шастумник накидывает голосу нотки предвкушения, дабы не звучать нелепо или как священники, что притворяются, будто ничего не вдупляют. — Увидишь, но сначала танец, — Па пальцем поправляет его очки, затем ладонью слегка толкает назад, намекая, чтобы сел на диван и не перебивал его. Шастумник выполняет все сказанные действия: градус возбуждения не спал, скорее увеличился ещё больше. Всё, что здесь происходит, строго между ними, вернее, для него одного. Чувство собственной исключительности придаёт прилив уверенности и лёгкого предвкушения. Он не строит планы за Па, вовсе нет, сейчас он готов принять всё, что ему дадут. Музыка меняется, а вместе с ней и подсветка. Сине-фиолетовые лучи переходят в тёмно-красные. Па отходит от шеста, становясь ближе к Шастумнику. Он прилагает все усилия, чтобы не подобрать для Па порочные сравнения, но те сами без приглашения лезут в голову. С каждым движением рубашка сползает всё сильнее, оголяя грудь и одно плечо. Па прогибается, как изящная кошка. Каждое новое движение — маленькая смерть для Шастумника, который успел вспотеть, тупо сидя на одном месте. Ноги Па теперь его личный фетиш: длинные, стройные, гибкие и такие аппетитные, а когда он в танце чуть тянет сетку колготок и отпускает так, чтобы та шлёпала по его коже, то рот наполняется слюной. Шаст точно бы не выдержал, если бы подобное крутили с Па в главной роли на телевидении — слишком ревнив. Свои чудеса растяжки и гимнастики с ранних лет Па показывает, не стесняясь. Шастумник только восхищается тем, как мастерски он умеет приподнимать полностью одну ногу и стоять на одной, сука, на каблуках практически. Запрета откровенно жадно смотреть не было, но при каждом виде округлых и накаченных ягодиц в нём умирает частица приличного человека, которого люди привыкли видеть вечером воскресенья. По груди Па стекают несколько капель пота, рубашка не хочет более держаться на активных плечах, а волосы вовсе стали похожи на взъерошенное гнездо. Шастумник готов поклясться, что его щёки покрылись румянцем и скрыты под красными лучами. Па ведёт руками по телу, гипнозитирует, отчего Шаст не замечает, как к нему походкой «от бедра» медленно плавно приближаются. В приятную реальность его возвращает Па, поставив свою ногу между его. Толстая подошва обуви почти касается его паха, а согнутое колено в сетке колготок перед его лицом. Что именно ему делать, он не знает, все мысли вмиг превратились в пыль и испарились, поэтому он непроизвольно наклоняется ближе к коленке и целует её. Сказать, что Па в приятном шоке — ничего не сказать. Шастумник ведёт по маленькому участку его колена губами. Его руки робко — ведь разрешения ещё нет — обхватывают обувь, сильнее прижимая её к себе. Материал сетки малость раздражает нежные губы, но Шаст готов терпеть. Па же убирает ногу, оставив очередной поцелуй витать в воздухе, пока сам плавно двигается всем телом к Шастумнику. — Хочешь продолжения? — шепчет на ухо. Слова доходят не сразу, и ему требуется время, чтобы утвердительно кивнуть, прежде чем получить короткий поцелуй. Дразнилки ещё не закончились. Па снова ведёт руками по своему телу — ничего нового, но с этого ракурса всё в разы кошмарнее. Возвышаясь над Шастом, он снимает с себя тканевый пояс и бросает его в сторону. Линия краёв рубашки заканчивается чуть ниже пупка, что скрыт за резинкой сетчатых колготок. Удача — боди надето поверх них. Шастумник тянется к нему рукой и сразу получает по ней шлепок. Боли нет, только возмущение, что не дают прикоснуться к красоте. Па заводит его руки ему за спину: знает, если оставит по бокам, то те всё равно будут чесаться от желания тронуть. Для Шастумника это пытка, которую он согласен перенести, но дать гарантию, что нервы после такого выживут, он не может. Па такое состояние неприступного Умника смакует: очки косят в сторону, придавая его виду некую растрёпанность, словно после грубого секса; рубашка раскрыта на три верхние пуговицы; рот никак не хочет закрывается от картины перед ним. Он не расскажет, что видел все те разы, когда Шастумник поедал его взглядом, стоя за кулисами, по крайней мере, не сейчас. Рубашка свисает с правого плеча, а сетка колготок в некоторых местах порвалась. Большая удача, если к концу дня что-то из одежды останется целым. Па садится на колени Шастумника так, что не касается его возбуждённого паха. Бёдрами рисует на его ногах восьмёрки, плавно ими двигаясь. Он запретил трогать руками, но раскрытая перед ним голая грудь с каплями пота так и манит провести по ней языком. Шастумник делает это, лижет, пробует на вкус, даже задевает сосок зубами, а Па не сопротивляется, лишь стонет. — Полегче, — Па тянет его за короткие белые волосы назад, — я тоже тебя хочу, но так ведь скучно. — Я сейчас в таком состоянии, что готов сделать всё, — ляпает, не думая, и не врёт. — Господин ведущий, это Вы зря, — пальцы Па сжимают его лицо так, что пухлые губы складываются бантиком, а выражение передаёт невинную готовность подчиняться. — Нет, — отрезает полу-уверенно, — зря будет, если я сейчас откажусь. Губы снова двигаются по груди Па, вызывая у того стоны. Рубашка покидает второе плечо и висит на уровне локтей. Шастумник тянет ткань ещё ниже, но снять её в такой позе невозможно. Про запрет на касания оба благополучно забыли, решив себя ни в чём не ограничивать. Широкой ладонью он обхватает талию Па и притягивает его ближе, целует кубики пресса, ведёт до резины колготок и тянет её зубами. Отпустив, она бьётся о кожу с лёгким едва слышным шлепком. Когда Шастумник собирается оставить на коже ещё один поцелуй, Па встаёт с его колен. Перед его лицом стройные ноги, порванные в некоторых местах колготки и возбуждение Па. Снизу вверх Шаст кидает взгляд, спрашивая, можно ли? — и получает кивок, а после чужие руки, что притягивают его ближе за затылок. — Внизу есть кнопки, — сообщает со стоном. Губы накрывают очертания члена через слой ткани. Па стонет, его ноги дрожат, и Шастумник чувствует это своей рукой, что покоится на бедре Па. Оба до предела возбуждены, готовы сожрать друг друга, не оставив ни кусочка. Несмотря на это, оба максимально медлят, словно эта ночь их единственный шанс быть друг с другом. Нижняя часть боди полностью промокла из-за слюны Шастумника. У Па от шервавого языка, который он чувствует через ткань, внутри всё скручивается. Приходится приложить кучу сил, чтобы не принять форму кренделя от переполняющих его ощущений. Хуже и лучше становится, когда Па слышит характерный щелчок кнопок. Сжатый член обретает свободу от ткани, отчего Па снова стонет и тихо шипит. Убрать бы ещё сетку и можно будет вдохнуть полной грудью: благо, Шастумник на пути к этому. Чувствовать тёплый язык через слой преграды и свободно — два абсолютно разных ощущения. Па делает ошибку, когда опускает глаза вниз и видит, как по головке его члена проходятся самым кончиком языка, а затем накрывают её губами. Шастумник больше не видит преград. Он лижет, целует и слишком развратно смотрит на него снизу вверх сквозь стёкла очков. Они ему сильно мешают, но Па запретил их снимать. Ему нравится, как в них выглядит Шастумник; как он поправляет их рукой, держась за оправу очков; и как смотрит из-под них своим испепеляющим взглядом. — Шаст, хочу больше, — говорит на издыхании, больше не в силах терпеть, — я готов. Он поднимает на Па вопросительный взгляд и ловит довольную улыбку, как у кота, который объелся сметаны. Ничего не сказав, он снова толкает Шастумника к спинке дивана и седлает его бёдра. Па ведёт рукой между подушками и вынимает из складок маленький тюбик и пачку презервативов. — Ты на полную программу подготовился? — удивляется и поневоле додумывает, какую ещё подготовку приготовил Па. — Ты же знаешь, что это немного так опасно для… — Прошу, хотя бы сейчас не душни, — затыкает его поцелуем, — тебе понравится, и мне тоже, — «я надеюсь» — остаётся несказанным, но по взгляду всё понятно. Па оставляет вещи валяться на диване рядом, пока сам помогает Шасту снимать пиджак и расстёгивает пуговицы на рубашке, но её не снимает. Руки быстро добираются до выпуклой ширинки брюк, отчего Па издаёт удовлетворительный стон. Внушительно, но надо испытать на деле и только потом делать выводы. — Блять, — цедит Шастумник, стоит Па впервые прикоснуться к эрогированному органу. — Ого, не знал, что наш Умник умеет так материться. — Когда мы себе сейчас что-то сломаем, я буду материться ещё больше, — Па косо на него смотрит, а Шаст спешит пояснить: — Не смотри на меня так, ты на каблуках, а мне не двадцать, чтобы быть готовым к экстриму в любой момент. — Зато всегда готов быть душнилой, — его лицо вновь приобретает строгие оттенки, которые Па сцеловывает в надежде вернуть прежний настрой и у него это получается. — Доверься мне, — кусает нижнюю губу Умника, — тебе надо просто сидеть ровно и стоять, — последнее относится не к нему напрямую, но он понял. Только сидеть? Нет, бревном или доской он проявлять себя не хочет. У Шастумника есть опыт, но Па превосходит его во много раз — не в плохом ключе. Он уверенно открывает тюбик смазки и выливает, неожиданно, на руку Шаста, за что ловит недоумевающий взгляд. — Я себя расстягивал, — то ли признаётся, то ли подводит к чему-то на ужас Шастумника, — но пробку не вставлял, поэтому лучше на всякий ещё раз пройтись там. Поможешь? Последнее было произнесено слишком невинно. От шока, к которому его ни программа, ни жизнь не готовили, чуть не упали очки, как в старых мультиках. Сказать что-либо он тоже не успевает, ведь его перебивает звук рвущихся колготок в зоне промежности. Па приходится самому направлять руку Шаста, ведь тот застыл и отмер только тогда, когда пальцы коснулись входа в анус. — Пиздец, — выходит из его рта. — Это несложно, аккуратно надави одним пока-а-а, — Шастумник быстро учится, даже слишком, но сам себя медлит, дабы не навредить. — Вот так, да, — чтобы ненадолго заглушить чувство дискомфорта, они снова целуются, что не очень удобно в их позе. Одной рукой Шаст держит его за талию, пока второй осторожно проталкивает ещё один палец. Подготовил себя Па достаточно хорошо, но подстраховка лишней не бывает. Для третьего понадобилось чуть больше смазки, которую им приходится экономить: тюбик максимум на три раза для плавного проникновения, или шесть, если пренебречь правилами безопасности. Каждый стон Па заводит Шаста ещё больше, и только здравомыслие, чьи минуты тоже сочтены, не даёт ему действовать на одном желании и эмоциях. Двигаться внутри стало легче, пальцы без препятствий и сопротивления мыщц проникают и также плавно выходят, не причиняя особого дискомфорта. Па стонет фальцетом прямо в ухо Шастумника, терпение которого заканчивается с каждым новым толчком и пошлым хлюпом смазки. — Хватит, стой, — держит его за руку. — Что? Я что-то сделал не так? — судорожно спрашивает Шастумник. Рукой он двигать перестаёт, как и дышать. — Нет, всё отлично, просто… — рука Па снова ложится на возбуждённый член Шаста и вынимает его из боксеров, — просто хочу, чтобы ты вошёл в меня, пожалуйста. Шастумник медленно вынимает из него пальцы. Смазка стекает по ним, пачкая рукав белой рубашки. Он не прокручивал эту картину в голове, не размышлял и не желал так сделать, но смазанные пальцы сами тянутся к его рту, чтобы слизать несколько капель с них. Осознание до Шаста доходит не сразу, Па же в этот момент теряет дар речи и самоконтроль, потому впивается в чужие губы, испачканные этой же смазкой. — И после такого мы ещё в недотрогу играем, Шастумник? — ёрзает на бёдрах, устраивается поудобнее. — Знал бы, что всё ведёт к этому… — он не договаривает. Признаться, в позе наездника у него было не так много раз, да и те, что были, происходили на удобной уютной кровати. Диван тоже ничего, но на нём растянуться с их ростом в два метра не сильно получится. А тут ещё условие ничего себе не сломать. Взору Шастумника открывается невероятной красоты картина, которую он хотел бы отпечатать на внутренней стороне своих век, если бы это было возможным. Тело Па окутали красные лучи, кожа покрыта испариной, а от одежды одно название. Он видит, как Па снова берёт тюбик смазки и наливает сначала на член Шастумника, отчего тот шипит, а после себе на руки и снова смазывает вход. Презерватив тоже содержит смазку, но удивил его большой размер, словно Па с самого начала надеялся на лучшее. Головка почти без сопротивления входит в нутро Па, а дальше сложнее. — Тихо-тихо, — он держит его за ягодицы и не думает толкаться, пока сам Па не начнёт первым. — Двигайся, — скулит ему в лицо и видит озадаченность Умника, — мне так будет легче привыкнуть, двигайся, пожалуйста, медленно. Толчки первые несколько раз приносят лёгкую боль. Затем ощутимый дискомфорт, без которого никуда. И только через минуту Шаст находит верный угол: простатой это не назвать, но сам факт проникновения делает Па приятно. Когда тело привыкает к размерам члена, двигаться становится в разы легче для Па, и хуже для Шастумника. Па не «скачет на члене», нет, он танцует. Даже тут умудряется показывать чудеса пластичности своего тела. Бёдрами он очерчивает знакомые восьмёрки, прижимается грудью к лицу Шаста, чтобы тот оставил на ней очередной укус, который будет проблемой визажистов. Шастумник вошёл во вкус и не только: толчки резкие, глубокие, грубые, словно ему впервые дали шанс проявить себя. От частого дыхания Па очки запотели, руки, что держат его и насаживают на колом стоящий член, чутка ноют, да и финал не так далёк. — Чуть быстрее, — просит Па, сжимая чужие плечи. — Если буду толкаться быстрее, то тут же кончу, — сипит, но просьбу выполняет. — На это и расчёт, Умник, блять! — Нет, так дело не пойдёт, — шипит ему в ямку шеи, украшенную укусами, и меняет позу. В их положении сделать это не так-то просто, но у Шастумника получается. Одним движением он прижимает к себе Па, а после кладёт спиной на диван, пока сам нависает сверху. Член от таких манёвров проникает глубже, заставив вцепиться пальцами в плечи Шаста. Стройные ноги оказываются закинутыми на широкие плечи, Па на пределе и хочет кончить, но его «коллега» даже не думает сдаваться первым. Толчки из быстрых переходят в животные; звуки шлепков двух потных тел громче музыки; у обоих сбито дыхание и обоим никогда не было так хорошо. Никто не держится до победного, каждый хочет расслабиться. Поэтому Шастумник прислушивается к крикам и вздохам Па, чтобы довести обоих до желанного оргазма, и у него выходит. Первым Па слышит звон в ушах. Тело слабеет, ноги не держат, отчего он падает на такого же обессиленного Шастумника. Тот обнимает и прижимает Па к себе ближе, плотнее, крепче. Не надо спешить, не надо торопиться, они всё делают правильно. Им надо убраться в студии, привести себя в порядок и пойти по домам, но им некуда спешить. Всё, что необходимо, рядом, а для большего нужно время, которым они воспользуются. У Па нет сил, чтобы банально дышать, не то что двигаться, поэтому Шастумник не считает необходимым его беспокоить. Он оставляет поцелуй на его потном лбу и обнимает крепче. Они всё делают правильно.

***

Толпа снова ликует — на сцене Па. Снова танцы, снова отвратительные рубашки, снова пластичные движения и бесконечное восхищение. Он это заслужил. Заслужил признание, похвалу, овации, известность и любовь не только зрителей. Шастумник строго стоит за кулисами, смотрит на сцену, не отрывая глаз от Па. Его выход только через два номера, но он стоит и смотрит на красивый танец и каждый раз кроме всех аплодирует, хоть сам и не замечает. — Как думаешь, они начали встречаться? — тихо спрашивает у Прайса Попой. Оба стоят в нескольких метрах от Шастумника, который увлечён настолько, что вряд ли заметил бы их, даже если бы те болтали у него под носом. Да и Па смотрит в их сторону, только чтобы ему подмигнул его кавалер, и никого кроме него не замечает. Прайс улыбается, притягивает Попоя за талию к себе ближе и отвечает: — My darling, я скажу больше, they are in love.