Ночь темна, жизнь грустна.

дазаю осаму не нравилась осень.

ему не нравились холода, не нравилась слякоть. не нравились парочки, сидящие на лавочках в парках. не нравилось то, что все наслаждаются этим и видят в этом красоту. он и сам иногда, конечно, заглядывался на падающие с деревьев листья, видя в этом медленном и завораживающем полёте свой полёт на социальное дно; останавливался, глядя в отражающееся в лужах грязное небо, которое в эти моменты напоминало его душу. такое же тусклое и прогнившее. вся осень будто бы была срисована с дазая осаму. она казалась золотой, яркой, красивой, многообразной. но если приглядеться, то обнажалась её тоска. в ней не было никаких цветов вовсе; и речи не могло идти о красном, розовом или жёлтом. краски стирались одним внимательным взглядом, а после них оставалась только меланхолия... дазай осаму как раз потому осень невзлюбил, что она напоминала ему о самом худшем человеке в жизни, который вдобавок к ужасному впечатлению следовал за ним тенью, и отцепиться, как ни стараясь, не мог. это была даже не столько тень, сколько целый призрак, состоящий из темнейшего цвета пустоты. абсолютно другой человек ходил рядом каждый день. он был пониже, – где-то по плечи – ростом. бинтов было чуть больше. черты лица почти так же выражены, но не из-за взрослой сформированности, а из-за худобы. но самой главной достопримечательностью этого "другого человека" были глаза. совсем не похожие на глаза "нынешнего" дазая осаму, они были гораздо темнее оттенком, словно выражая в себе ту же пустоту, с покрасневшими венками, особо хорошо видными на почти белой коже мешками, и постоянно на него пялились. без перерыва, даже ночью. да, было не очень, просыпаясь от очередного кошмара со смертью друга, замечать на себе прожигающий взгляд болезненного подростка. но жить было можно. это дазаю осаму тоже не нравилось. ему вообще, по правде говоря, не нравилось многое. можно было бы начать перечисление, но не будем. вернёмся лучше к осени. несмотря на то, что она была отвратной до муки, эту муку по неизвестным причинам хотелось растянуть на подольше. хотелось успеть вдоволь насладиться вязкой болью в груди. подепрессировать на пару минут больше. посмотреть в окно, вглядываясь в контуры облаков и собирая из них картинки. сочетать с этими картинками парящие листья, пока ещё яркие, но уже скоро скроющиеся в привычной слякоти. в конечном итоге слинять с работы, прикрываясь перерывом, и бродить по Йокогаме до самого вечера, не обращая внимания на проходящих мимо людей. найти в этой боли какое-то странное, ещё не до конца понятное спокойствие. помириться ненадолго с другим человеком внутренним ребёнком, и посидеть вместе на мокрой скамейке. дать холодному ветру проникнуть под одежду, в самую душу, уже подрагивая от, казалось бы, неприятного холода, и сливаясь с этой осенью окончательно. уже не так сильно хотеть вернуться домой. никто точно не знает, срисована ли осень с дазая осаму, или дазай осаму с осени. лишь нескольким людям известно, что они слишком похожи, чтобы такая схожесть была совпадением. и только сам дазай осаму и его внутренний ребёнок знают, что хоть осень им и не нравится, они её понимают. а она понимает их в ответ. и этого понимания достаточно. по крайней мере сегодня вечером.