так убейся

Феликс ненавидит Хван Хёнджина так же сильно, как и любит. Его не по-детски скручивает даже просто при виде этого человека, но привязанность к нему отдаётся острой колью в рёбрах, страшными думами по ночам и мерзким привкусом металла на языке, и Феликс думает, что лучше бы он убился, а не открывал своё сердце кому попало. Но не вышло. Доверился. Ли человек с душой нараспашку, а такие люди не более, чем настоящие идиоты. Спросите почему? Всё очень просто. Потому что это издевательство над своим сердцем. Мазохизм в высшей степени его проявления. Он этого не понимал даже когда находил своё сердце разодранным в клочья, выброшенным и лежащим на грязной обочине. Абсолютно никому ненужным. Плевал на всё это, по частицам собирал его заново, зашивал внутри грудины и то билось вновь. Но для чего? На самом деле он просто хотел любить. Хотел быть любимым в ответ, дарить тепло и заботу, делать кого-то счастливым. В нём этой любви так много, что можно подать на завтрак, обед и ужин, который кто-то съест, выйдет из-за стола и даже "спасибо" не скажет, а просто уйдёт. Любовь разрывает его на части изнутри и в итоге приносит лишь невыносимую боль, но он продолжает стремиться к тому, чтобы кому-то эту любовь подарить. Нет, это сущий бред, думает он. Неспешно шагает по пустой тёмной улице, тяжело переваливаясь с ноги на ногу. Много думает. О нём, о любви, о своей растоптанной душе, и в голове из всего этого образуется полная каша. Приходит к выводу, что так с собой поступать нельзя. Решает, что бросит. Покончит с этим всем раз и навсегда. Только решение это ничего ему не даст. Сейчас он переступит порог квартиры, посмотрит в бездонные чёрные глаза человека, которого любит, и рассыпется. — Феликс? — слышится тихо из коридора. Хван стоит в дверном проёме с чашкой горячего кофе в руке. Боком облокачивается на стену и бежевая шёлковая рубашка сползает с плеча, открывая вид на скульптурное тело. Длинную шею, выпирающую ключицу, подкаченную грудь. Хочется сорваться с порога квартиры, чтобы оставить на его бархатной коже свои нежные поцелуи, и умереть всё-таки от любви. — Ты сегодня долго, — безразлично делает вывод и уходит вглубь комнаты, чтобы включить свет. — Задержали, извини. Феликс снимает джинсовую куртку, следом стягивает тяжёлые ботинки и ставит их в обувницу. Голова раскалывается от усталости, он проходит в комнату и валится на кровать, даже не переодевшись. — Ты кушал? — как обычно интересуется Хван, хотя Ли даже и не чувствует в голосе той самой заинтересованности. — Да, — откровенно врёт. Сердце тихо отбивает ритм в груди, который отчего-то нарастает с каждой секундой всё сильнее. Тревога заполняет душу, а в воздухе витает сладкий аромат. — Ты что-то готовил? — задумчиво спрашивает Ли. Хёнджин поворачивается к нему, со странностью смотрит пустыми глазами на лежащего парня. — Нет. Ты же знаешь, что я не умею. — Сладким пахнет. Будто… выпечкой какой-то. Ли на локтях приподнимается, чувствует, что дышать становится тяжелее. На грудь будто свалили что-то громадное, что сильно сдавливало и не давало вдохнуть полностью. — Ко мне подруга приходила. Так обыденно сказал, будто в этом нет ничего такого. Хотя, может быть и правда нет? Может, Феликс сам себя загоняет из-за этого, ведь он слишком много думает, а это никогда не приводит ни к чему хорошему. — Какая из? Сладость в воздухе быстро чернеет, становясь до безумия горькой. Хёнджин в недоумении стоит какое-то время, после чего заваливается рядом на кровать, прильнув губами к шее и обжигая кожу своим горячим дыханием. — Слушай, какая разница? Давай не будем об этом, — отнекивался Хван, — так хочу тебя сейчас, я очень соскучился. На шею звездопадом сыпались поцелуи и лёгкие укусы клыками. Глаза закатились от удовольствия и Феликс сглотнул, понимая, что он вновь растворяется. Хван играет с ним, как он хочет. Знает, что Феликс ему полностью подвластен, и наслаждается этим сам. Длинные пальцы заползают под чёрного цвета футболку и гладят живот, медленно подбираясь к груди. С губ срывается тихое всхлипывание, когда Хёнджин сжимает меж своих пальцев маленький сосок Ли. Знает все его чувствительные места и пользуется ими, забывая, что самое чувствительное из них – это сердце. — Хёнджин, прекрати… — тихо шепчет парень, отталкивая его от себя. Но он не слушает его, продолжает зарываться под одежду и ласкать тело парня, желая принести удовольствие лишь себе. Задирает футболку и оставляет крупные засосы на груди и ближе к шее. — Хёнджин… хватит, прошу. Феликс чувствует его стояк, когда тот прижимается своими бёдрами к его. На душе становится ещё более мерзко и он сильнее отталкивает парня от себя, а на глазах проступают слёзы. — Блять, да что опять не так?! — срывается Хван. Феликс отползает в угол кровати, практически вжимаясь в стену то ли от страха, то ли от боли. — Что тебе опять не нравится? — Ты серьёзно спрашиваешь? Сам-то не понимаешь? На лице Хёнджина заиграли желваки от злости. Он закусил нижнюю губу, понимая, что ещё чуть-чуть, и ему сорвёт напрочь крышу. — Ты идиот или что? Ответь мне нормально, а не вопросом на вопрос, хватит уже издеваться! По щекам покатились холодные слёзы, но Феликс не спешил их смахивать. В его теле совсем не было сил, и даже моргать удавалось с трудом, потому глаза сильно заболели, краснея. — Если кто-то и издевается, то только ты надо мной. — Чего? — А ты сам не видишь, да? Думаешь, что раз я такой добрый, то можешь откровенно мною пользоваться или что? Феликс говорил абсолютно серьёзно, но в ответ от Хвана услышал лишь нервный смех. Тот опёрся ладонями о стол, опустив голову и продолжая смеяться. — Феликс, ты… ты реально идиот, коих я ещё в жизни не встречал. Блондин тяжело сглотнул, его сердце будто вот-вот остановиться. — Что?.. Хёнджин вновь повернулся к нему, скрестив руки на груди и склонив голову на бок. На его лице расползлась улыбка, до безумия мерзкая и отнюдь не предвещающая ничего хорошего. — Да ты же сам всем позволяешь собой пользоваться, разве нет? Когда осознание доходит, становится ещё больнее. Но больше всего Феликсу сейчас страшно услышать правду именно из его уст. — Если ты думаешь, что хоть кто-то в этой жизни тебя правда любил, то ты ошибаешься. Ты просто удобный, понимаешь, Ликси? Тобой даже семья твоя пользуется, что уж там я, но тебе самому на это плевать, вот и всё. Феликс нервно царапает кожу на своих ладонях, оставляя красные полосы от ногтей. Прижимает худые ноги к животу, чувствует, как сердце трещит по швам и вдруг понимает, что собрать заново он его больше не сможет. — Ты сам всё это начал и ты сам во всём виноват, Феликс, — Хёнджин открыл шкаф и спешно стал собирать свои вещи, складывая их в рюкзак, — я ухожу. Ли срывается. Встаёт с кровати и подбегает к нему, хватая за руки. — Нет-нет-нет, это всё ложь! Останься, прошу, я так люблю тебя… — его дыхание сбивается, а голос сильно дрожит. Хван аккуратно убирает руки парня, что крепко в него вцепились. Вновь опустошённо смотрит в налитые слезами глаза, но ничего, абсолютно ничего не чувствует. — Вот видишь, ты сам это продолжаешь. Если не хочешь, чтобы тебе делали больно, то сам прекрати над собой издеваться и дай мне наконец уйти. Феликс смотрит на парня и чувствует, как внутри него сейчас что-то умерло. — Я лучше убьюсь, чем буду жить без тебя. Уголки губ Хвана с лёгкой дрожью приподнимаются, а его острой улыбкой можно было бы вполне вскрыть даже вены. — Так убейся. Парень разворачивается на своих двух и уходит, оставляя Феликса наедине с собой, и тот наконец понимает, что действительно сам во всём виноват.