Кошки

Сказать, что Луканис не любит кошек, было бы неверно. Скорее, он был к ним безразличен, не вполне понимая, что такого особенного иные люди могут находить в этих маленьких нахальных хищниках. И в чём именно заключается сомнительное удовольствие гладить шерстистую шкуру, рискуя в любой момент без предупреждения получить удар когтями. Разве что — чтобы поупражнять собственную скорость реакции, но у Воронов на этот счёт существуют куда более эффективные тренировки, нежели тискать коварного зверя. Сами кошки, в свою очередь, отвечают Луканису полной взаимностью, напрочь игнорируя факт его существования. Вернее — отвечали. До недавнего времени. Пока в его жизни не появилась Рук. Рук любит кошек. Не пропускает ни одной усатой морды, останавливаясь мимолётно погладить или почесать за ушком каждое млеющее на нагретых солнцем улицах Минратоуса животное. Непременно останавливается, даже если ей и её спутникам нужно спешить. В Минратоусе много кошек. Сытых, мохнатых, лоснящихся, откормленных на отходах портового рыбного промысла. Так что останавливается Рук часто. Луканис никогда не торопит её. Лишь смотрит с терпеливой снисходительностью: у всех есть свои маленькие слабости, приносящие удовольствие. Точнее, он смотрит так только поначалу. Потом — с любопытством: и что Рук находит в этих шерстяных комках? Затем — даже с некоторой долей зависти, заворожённо наблюдая, как её изящные пальцы скользят по блестящему меху, как ласково зарываются в пушистый подшёрсток, как невесомо оглаживают бархатистые уши. Что если бы эти пальцы так же нежно вплетались в его волосы? Что если ладони столь же трепетно скользили бы по его коже: по спине, по груди, животу?.. А потом… Потом что-то идёт не так, когда однажды очередная кошка, пресытившись вниманием Рук, лениво поднимается с места и, проходя мимо стоявшего неподалёку Луканиса, походя трётся полосатым боком об его ноги. Когда он сам, поддавшись внезапному порыву, вдруг наклоняется и мимолётно проводит пальцами по меховой спине, с волнительным трепетом считывая с неё тепло ладоней, касавшихся шерсти мгновением ранее. С тех пор начинается нечто странное: кошки Минратоуса неожиданно проникаются к Луканису повышенным интересом. Трутся об сапоги, мурлычат, тычутся пушистыми мордами в колени, привставая на задние лапы и настойчиво требуя ласки: так, словно бы та полосатая животина отметила Луканиса как мишень, словно бы вписала его имя в контракт с отметкой «живым или мёртвым» и внушительным количеством нулей в сумме вознаграждения. Вскоре по Минратоусу и вовсе становится невозможно пройти без того, чтобы хоть одна зверюга не почтила его своим вниманием, принявшись тереться об ноги, умильно мурча. Быть может, это присутствие Злости влияло на животных столь неожиданным образом? Но почему именно теперь? И почему именно так? У Луканиса не было ответов на эти вопросы. А кто не задавался ими в принципе — так это Рук. Рук была в восторге. Рук смеялась от души, глядя, как неловко Луканис топчется на месте в попытках избежать непрошенного кошачьего внимания. А то и вовсе принималась шутливо отлавливать снующих промеж его ног животных: — Да подожди же ты, иди сюда, ты же видишь: не хочет он тебя гладить, а я хочу! Ну же, глупая! Ну куда ты полезла? Выглядело со стороны это, должно быть, странно. А чувствовалось ещё страннее. Особенно, когда Рук то и дело неизбежно промахивалась мимо вёрткой кошачьей спины или бока, и её прикосновения доставались то его щиколоткам, то коленям. Это смущало. И будоражило. Луканис осознаёт: не следует так остро реагировать на простую случайность. Луканис помнит: он пообещал себе, что не станет сближаться с Рук, пока не решит собственные проблемы. Что не имеет права перекладывать это на её плечи, не имеет права разделять с ней ответственность за собственную несостоятельность, за неспособность владеть собой в полной мере. Как бы сильно его ни влекло к ней. Но и отказать себе в запретном удовольствии хоть изредка, хоть полуслучайно потакать своим желаниям он не может тоже. И ожидает каждого нового посещения Минратоуса и его кошек с беспокойством и предвкушением. А потом его предают и кошки Тревизо. Предают коварно и жестоко, предают в тот самый момент, когда он максимально расслаблен и не ожидает подвоха. Когда прямо в его любимой кофейне одна из них — упитанная чёрная животина — нахально вспрыгивает прямо к нему на колени, разражаясь оглушительным мурчанием. — О, какая хорошенькая! — тут же восторженно вспыхивает сидящая напротив Рук. — Хочешь, чтобы тебя погладили, да? Конечно, конечно, сейчас! И, не раздумывая ни секунды, вскакивает с места и опускается прямо на пол рядом с его стулом, тут же восторженно запуская пальцы в лоснящуюся кошачью шкуру. Её руки скользят, зарываясь в пушистый мех, её прикосновения эхом звучат во всём его теле, передаваясь через вибрацию разомлевшего от ласки животного. — Ты только посмотри, какая красавица, — в унисон зверю умилённо мурлычет Рук, мимолётно ловя взгляд Луканиса. И наверняка даже понятия не имея, каких титанических усилий ему сейчас стоит отодвинуть в сторону мысль о совершенно иной ситуации, в которой Рук могла бы оказаться подле него на коленях и смотреть снизу вверх вот так же зазывно. Отодвинуть, но не отбросить до конца, совершенно точно не отбросить… — Ну давай же, погладь! Как ты можешь оставаться таким равнодушным?! Луканис с трудом подавляет желание уязвлённо поджать губы. Он не равнодушен. Он давно не равнодушен. С первого дня, первого взгляда, первой улыбки и первого случайного касания. И речь вовсе не о чёртовых кошках. Mierda, да горите они огнём, эти кошки! Гори оно всё огнём! Луканис опускает руку на угольно-чёрную шкуру, пропускает сквозь пальцы лоснящийся мех, пропускает басовитую вибрацию. Медленно ведёт ладонью, ведёт до тех пор, пока пальцы случайно не касаются её пальцев. Пока не касаются намеренно. Касаются, подаются друг другу навстречу — обоюдно, одновременно. Переплетаются, сцепляются в замок, сплетаются накрепко. Замирают. Рук больше не поднимает глаз, а Луканис не ищет её взгляда, опасаясь любым неверным движением, любым вздохом разрушить завораживающе-стеклянную хрупкость этого момента. И только кошка, вместо ласки неожиданно оказавшаяся придавленной тяжестью их рук, недовольно сопит. А после и вовсе пытается извернуться и полоснуть когтями, вынуждая расцепить пальцы. Но Луканис не держит на неё зла за это. Да и вообще, кошки — это, кажется… неплохо?.. Может, стоит взять одну и поселить прямо на Маяке? С этой мыслью Луканис будет засыпать в своей кровати глубоко за полночь. Засыпать с улыбкой на губах. Засыпать так крепко, что не услышит, как в его комнату, воровато озираясь, на цыпочках прокрадётся Рук. Как прикроет за собой дверь, как замрёт на несколько мгновений, вслушиваясь в его мерное дыхание. Убедившись, что всё спокойно, Рук подходит ближе. Подходит прямо к его кровати. Склоняется, блеснув тусклой склянкой, зажатой в ладони. И, ещё раз настороженно оглядевшись, будто кроме них здесь мог оказаться кто-то ещё, брызгает на его стоящие у постели сапоги соком корня валерианы. Брызгает на колени висящих на стенном крючке брюк. На секунду задумавшись и беззвучно хихикнув, брызгает ещё и на ширинку. —Слишком. Он догадается. Злость рывком поднимает его спящее тело на кровати. — Вряд ли, раз до сих пор ещё не догадался, — Рук снова хихикает. — Если только ты не расскажешь. — Не расскажу. Уговор. Ты обещала. Давай. Как договаривались. — Только недолго, ладно? — Рук присаживается на край койки, снимает куртку. — Ему надо выспаться. Да и Беллара может заметить пропажу… — она вынимает из внутреннего кармана свёрнутые листы, исписанные убористым почерком. — Кстати, не понимаю, если тебе так нравятся её рассказы, почему просто не попросишь у неё сам? Или Луканис не попросит за тебя. — Нет! Хочу, чтобы ты. Хочу твоим голосом. Уговор! — Да хорошо, хорошо. На чём мы остановились в последний раз? Ага, вот, нашла: «Она не успела захлопнуть дверь, когда он ворвался в комнату, в три прыжка оказавшись рядом с ней и прижав к стене, будто кот, настигнувший добычу…» — её плечи вздрагивают от беззвучного смешка, но, справившись с собой, Рук продолжает: — «От его близости её сердце забилось быстрее. Под его настойчивыми руками её разгорячённое тело, гибкое, как у кошки…» — Рук прыскает со смеху. — Сейчас, сейчас, дай мне секунду, я продолжу. «Гибкое, как у кош…», чёрт, ты специально выбрал именно этот рассказ?! — она снова смеётся. Злость многозначительно молчит. Потому что во-первых — да, он специально. А во-вторых — довольно и «во-первых». Просто потому что её смех, как и её голос — приятный. И потому что кошки — это, кажется, весело.