Que Sera, Sera

      Они прослужили в Аврорате целую вечность — вязкую, как смола, и приблизительно такую же светлую. Послевоенный мир не ожил вдруг после Битвы за Хогвартс, не встрепенулся, как подстреленный ворон, и уж тем более не возродился фениксом, взмывающим к небесам. Да и фениксов, если уж быть честными, после всех сражений и потерь практически не осталось. Не то чтобы кто-то рвался их искать.       Решение Гермионы вступить в Аврорат стало сюрпризом для всех, кто хоть как-то был причастен к её жизни. Рон громогласно заявил, что с него хватит погонь, смертельных опасностей и темных магов, и ушел помогать Джорджу и чудом выжившему Фреду в их магазин вредилок. После Битвы за Хогвартс он резко переоценил важность семьи и стал настоящим домоседом. Не то чтобы кто-то пытался его удерживать. Гарри тоже особо не рвался к подвигам. Когда шум улёгся, а пепел нового мира перестал щипать глаза и заслонять солнце, он женился на Джинни. Уютная церемония прошла на Гриммо, в кругу близких, без посторонних и, что особенно ценно, без журналистов. После "медовых недель" Гарри ушел в Хогвартс преподавать Защиту от Темных искусств — предмет, который снова оказался вакантным.       А Гермиона осталась... ни с чем. Она бесцельно бродила по маггловскому Лондону, выискивая в лицах прохожих хоть тень той боли и тревоги, что грызли её изнутри последние несколько лет. Им, конечно, было всё равно. Потери какой-то девчонки из мира, которого для них не существовало, не могли волновать тех, кто спешил на работу или тянул на поводке ленивую собаку. Когда же всё пошло не так? Когда её цели перестали быть благородными и превратились в прах?       Все детство и юность она бежала, неслась вперёд, уверенно следуя за друзьями, которых когда-то так отчаянно искала. И вот теперь, когда враг повержен, а битвы закончились, она стояла посреди этого странного, чужого мира и понятия не имела, куда идти дальше. Остальные начали новую жизнь, а она продолжала воевать — но уже с самой собой.       И тут появился Малфой. Неожиданно. Словно удар молнии в ясное небо. Он стоял у Тауэрского моста и смотрел на него так, будто видел впервые. А, может, так и было. Закатное ноябрьское солнце заливало Лондон, добавляя всей сцене некоего сюрреализма. Гермиона не спросила, что он здесь делает, не попыталась дать ему пощечину, как мечтала всю школу. Она просто встала рядом и покосилась на значок младшего аврора на его мантии.       - Que sera, sera, Грейнджер, - пробормотал Малфой, она сделала вид, что не услышала.       Иронично, как всё повернулось. Может, добра и зла и вправду не существует? Только роли, которые нам приходится играть. Гермиона пожала плечами и решила, что размышления — не её сильная сторона сегодня. На следующий день она направилась в Аврорат и подала заявку на обучение. Конечно же, Муди, которого ни пуля, ни "Авада" не брали, поставил её в пару с Малфоем. Потому что, вероятно, он видел больше, чем могли осознать двое обиженных на мир детей.       Если бы кто-то спросил Гермиону, что её связывает с Малфоем, она бы с вызовом вскинула бровь, окинула вопрошающего ледяным взглядом и равнодушно произнесла:       — Мы напарники.       Как будто это могло что-то объяснить. Для окружающих два слова ничего не значили, особенно для тех, кто знал её многословие в прошлые годы. Но для неё и Малфоя это было больше, чем просто сухое определение.       Они были напарниками. А значит, им приходилось терпеть друг друга и выживать, когда Муди, ведомый своими "благими намерениями", раз за разом отправлял их к дракону в задницу — иногда в буквальном смысле. Когда резерв был настолько истощён, что магия едва искрила на кончике палочки, а враги наступали на пятки, приходилось вспоминать все навыки маггловских боевых искусств — даже те, которые они толком не успели освоить. Удары получались корявыми, блоки — неполноценными, но в экстренных ситуациях даже жалкое подобие техники спасало жизнь. Иногда, впрочем, спасала жизнь и обыкновенная трусость: они бегали от преследователей с завидной скоростью и упорством, используя любой шанс скрыться. Прыгали с крыш, ныряли в подземные тоннели, и однажды спрятались в мусорном баке с рыбьими потрохами, чем Малфой был искренне возмущён, пока не понял, что их противники, принюхавшись, побрезговали подходить ближе.       — Если я когда-нибудь решу написать автобиографию, это попадёт в первую главу, — мрачно заявил он, вытирая лицо рукавом. — "Драко Люциус Малфой: от Версаля до мусорного бака".       Гермиона хмыкнула:       — Напомни, чтобы я нарисовала иллюстрацию. - Que sera, sera, Грейнджер.       Такие моменты они старались забыть — но как же они объединяли.       Они поддерживали друг друга в те дни, когда очередная чума обрушивалась на мир.       Некромагия, выбравшаяся на свободу, случайно оживший артефакт, неконтролируемое проклятие — всё это находило способ прорваться сквозь защиту Аврората, оставляя после себя руины, потери и горечь. Половина команды иногда не доживала до окончания задания. И в те вечера, когда они возвращались вдвоём, едва держась на ногах, поддерживать друг друга можно было только молчанием. Всё остальное оказалось бы слишком хрупким, чтобы выдержать давление.       Святой Мунго стал для них привычным убежищем, что не мешало относиться к нему с лютой ненавистью. Палаты с их вечно кислым запахом целебных зелий теперь были местом для обсуждения планов. А ещё полем для абсурдных соревнований. Кто дольше продержится без обезболивающего? Кто первым сбежит от Целителей? В один из дней Малфой побил все рекорды, выйдя в коридор с капельницей, прижатой к груди, и торжествующе объявив:       — Отныне называйте меня Королём Побегов.       — Королем идиотов, — фыркнула Гермиона, попытавшись его догнать, но затормозив у порога своей палаты: слишком резкая боль в боку напомнила, что чемпионов здесь нет. Когда наконец их отпускали на волю, начиналось другое испытание — рапорты. Муди требовал досконального отчёта, подробного настолько, что один только список заклинаний мог занимать несколько страниц. Они соревновались и тут. Гермиона старалась уложиться в идеальные строки, Малфой заполнял свиток самым мелким почерком, на который был способен, умудряясь при этом добавить саркастические ремарки, которые всё равно приходилось переписывать.       — Мало матерных слов, — как-то раз заметил он, отшвыривая черновик. — Это уже даже не смешно.       На первый взгляд казалось, что они совсем не ценят собственную жизнь. И что действительно смешно — иногда они сами так думали. Привычка выходить на очередное задание с безразличной усмешкой, словно их ждала не смертельная опасность, а дружеский матч по квиддичу, вряд ли добавляла им шансов.       Но стоило кому-то из них оказаться на грани, как другой вытаскивал его оттуда. С шутками, руганью, приказами держаться и с таким отчаянным упорством, что спорить было бессмысленно. Они ругались на четырёх языках, обзывая друг друга идиотами, психами, мазохистами, и тут же выискивали любую возможность наложить хоть какое-то заклинание исцеления, даже если пальцы дрожали.       Однажды, выписываясь из Мунго, Малфой с издёвкой предложил:       — Знаешь, а ведь это могло бы сойти за романтический жест. Умираем вместе, вытаскиваем друг друга с того света. Поэтично, не находишь?       Гермиона бросила на него такой взгляд, что он поспешил добавить:       — Ладно-ладно. Буду считать это актом служебного взаимопонимания.       — Умри ещё раз, и я об этом подумаю, — процедила она и ушла первой, оставив его недоумённо моргать.       Было между ними что-то ещё, хрупкое, как серые ноябрьские сумерки, которые вот-вот рухнут под натиском первых заморозков, превращаясь в ледяную ночь. Не слова, не жесты, не объяснения — просто нечто, что существовало в напряжении между взглядами, в молчании, слишком красноречивом, чтобы быть случайным.       Малфой понимал это лучше всего в те моменты, когда Грейнджер, полностью выпадая из своей обычной роли, сидела в прокуренном баре с таким меланхоличным видом, будто весь мир ей чем-то задолжал. Её резкий голос, требующий от официанта "виски и лоботомию", был вызовом не только окружающим, но и самой себе. Она не пила много, никогда не доводила себя до состояния, когда ногами двигать сложнее, чем палочкой. Она пила, чтобы забыть — не о погибших, не о поражениях, а о той Гермионе Грейнджер, которая никогда не сдалась бы.       Малфой смотрел на неё, склонившуюся над стаканом, и сжимал пальцы на своём. Шрамы на его руках уже давно не помещались в подсчёт, а новые добавлялись с раздражающей регулярностью. Он пытался отвлечься, перебирая в уме свои повреждения, но всё снова возвращалось к ней. В такие моменты голос профессора Снейпа в его голове, холодный и саркастичный, произносил: "Ты снова упустил её, Драко."       Он знал, почему она была такой. Знал лучше, чем кто-либо. Главный боевой маг Аврората, его напарница, вечный конкурент и невыносимая заноза не умела проигрывать. Она могла стоически принять любой удар, могла стиснуть зубы и закончить задание даже тогда, когда её магический резерв был на нуле. Но проигрыш — особенно когда на кону была не просто победа, а жизнь — для неё был невыносим.       Сегодня они опять проиграли.       Не успели. Не спасли.       Малфой видел это в её плечах, ссутулившихся сильнее, чем позволял её идеальный во всём остальном силуэт. Видел в руках, которые крепче обычного сжимали стакан, будто спиртное могло вытравить из неё остатки вины. И хотя он сам чувствовал, как это поражение ползёт по его спине ледяным червём, он предпочёл промолчать.       Они редко говорили о таких вещах. Слишком болезненно, слишком личное.       — Мы не проиграли, — однажды сказал он ей, когда аналогичная сцена разыгралась в том же баре. — Это просто отсрочка.       Она подняла на него глаза, тёмные, как небо перед дождём, и усмехнулась. Горько, холодно.       — Ты слишком оптимистичен для человека, который едва не умер три раза за неделю.       — Нет, просто у меня хорошая компания, — ответил он, наполовину в шутку. Но его голос дрогнул, и она это заметила.       Тогда, на миг, между ними что-то заискрилось. Хрупкое, но настоящее. Что-то, что казалось слишком хрупким для их израненных душ, но именно поэтому цеплялось за них с упрямой, едва уловимой нежностью.        - Que sera, sera, Грейнджер. Не из такого выгребались, - тихо добавил Малфой и сделал приглашающий жест.       Она бросила на него оценивающий взгляд, полный привычного скепсиса, и, чуть поколебавшись, последовала за ним. Она знала, куда, и знала почему. В его маленькую квартиру на окраине маггловского Лондона, почти незаметную в лабиринтах кирпичных домов с облупившейся краской и заросшими кустами во дворах.       Квартира была полной противоположностью всему, что ассоциировалось с именем Малфой. Никаких позолоченных карнизов, мраморных полов и картин в тяжёлых рамах. Всё это осталось в другой жизни, далёкой и почти призрачной. В той жизни, где они ещё умели верить — в себя, в идеалы, в будущее. Теперь его дом был скромным и удивительно уютным, во всяком случае, с точки зрения Гермионы.       Маленькая гостиная, заставленная простыми книжными полками и старым кожаным диваном, давно стёршимся по краям. На стене висел одинокий постер с маггловским автомобилем — напоминание о тех днях, когда он решил "изучать культуру нижних слоёв". Кухня была ещё меньше, но обустроена с такой утилитарной точностью, что Гермиона всегда поражалась, как это сочеталось с его аристократическим происхождением.       Малфой не заговорил, просто бросил свою мантию на спинку стула, привычным движением включил газ и достал с верхней полки две кружки и джезву. Он не спрашивал, хочет ли она кофе, как не спрашивал, что будет с ними дальше. Они давно перешли этот этап.       Гермиона уселась на диван, уставилась в окно, за которым мигали огни маггловских машин, и почувствовала, как напряжение медленно уходит. Это место было для неё чем-то вроде тихой гавани, хотя бы временной. Здесь можно было не быть героиней войны, не быть Грейнджер-напарницей, не быть той, кто навечно всем задолжал. Здесь можно было просто быть.       Когда он поставил перед ней кружку — ароматный, тёмный кофе, который он умел варить совершенным образом, — она наконец позволила себе выдохнуть.       — Никогда не думала, что твоё убежище окажется таким... нормальным, — заметила она, обхватывая горячую кружку ладонями.       Малфой прислонился к кухонной стойке и слегка пожал плечами.       — Все дворцы в мире ничего не стоят, если ты сам себе в них не принадлежишь. Гермиона подняла брови, но ничего не ответила. Он смотрел на неё спокойно, как будто говорил очевидное, но она почувствовала, что в его словах было нечто большее, чем он позволял себе показать.       Допив кофе, Грейнджер с благодарной полуулыбкой вернула Малфою кружку. Он молча забрал её, мельком глянув на неё с привычной смесью усталости и насмешки. Она же блаженно растянулась на диване, чувствуя, как тепло мягких подушек прогоняет остатки напряжения.       За окном начинал накрапывать дождь, и его ритмичный шелест ложился на тишину комнаты, как будто сам мир решил притормозить хоть ненадолго. Гермиона закрыла глаза, слушая этот звук, который удивительно напоминал ей о детстве. Тогда она ещё не знала ни о магии, ни о войне, ни о том, что значит терять себя.       Она не хотела больше бороться — ни с миром, ни за мир. Ей больше не нужно было вытаскивать его на свет, размахивая знамёнами, и доказывать собственную стойкость всем, кто осмеливался в ней усомниться. Она просто хотела спать. Хотела слушать дождь, чувствовать тепло и ждать, когда Малфой, заканчивая свои привычные манипуляции на кухне, примостится рядом, как всегда.       Между ними никогда не было ничего, что хотя бы отдалённо напоминало романтику. У них не было тех сладостных, постепенно развивающихся чувств, о которых рассказывали в книгах. Их крепкая дружба и многолетнее партнёрство были смесью цинизма, взаимных насмешек и скрытого уважения, которое они никогда не обсуждали. Всё это держалось на доверии, выстраданном в битвах и безмолвной поддержке.       В глубине души Гермиона боялась испортить этот и без того шаткий мир, который они вдвоём сумели создать из обломков своих прошлых жизней. Любая попытка сделать шаг в сторону могла привести к тому, что трещины, всегда скрытые, станут слишком явными.       Но он всегда был рядом. Тогда, когда почва уходила из-под ног, и казалось, что темнота поглотит её окончательно. Когда она не знала, как собрать себя заново, он молча находился поблизости, как будто это было само собой разумеющимся.       Он вернулся, как и ожидалось. Не проронив ни слова, сел на другом конце дивана, вытянул ноги и уставился в окно. Гермиона украдкой взглянула на него: он выглядел таким же уставшим, как она, но в его позе, как ни странно, было что-то умиротворённое.       — Ты не против, если я тут останусь? — тихо спросила она, почти стесняясь этой внезапной просьбы.       Он скользнул по ней взглядом и кивнул, как будто вопрос был настолько глупым, что не стоил ответа.       — Грейнджер, не говори ерунды, — буркнул он, откидывая голову на спинку дивана. И в этот момент между ними снова воцарилась та хрупкая, но такая нужная тишина, в которой не было необходимости ни в словах, ни в объяснениях.       Когда Гермиона проснулась, первая вещь, которую она увидела, был Малфой. Он сидел в кресле напротив, будто не сдвинулся за всю ночь, и задумчиво рассматривал её лицо. В его взгляде не было ни издёвки, ни привычного сарказма, только лёгкое, едва уловимое смущение.       Она потянулась, чувствуя, как уютная тяжесть сна всё ещё держит её в своих мягких объятиях. И тут же перед глазами всплыли смутные обрывки ночи: его плечо, на которое она опиралась, крепкие пальцы, уверенно поддерживающие её, и, кажется, она даже обнимала его за шею. Слишком нахально, чтобы это прошло незамеченным.       — Ты спал хоть минуту? — пробормотала она, садясь и поправляя сползший плед. Малфой вскинул бровь, словно удивляясь столь глупому вопросу.       — А смысл? — лениво протянул он, откидываясь в кресле. — Тебя же надо было охранять, пока ты разоряешь мой диван.       Гермиона закатила глаза, но едва заметно улыбнулась.       — Ты сам предложил.       — Я вообще-то предлагал кофе, а не устраивать тут полевой госпиталь.       Она усмехнулась, но ничего не ответила, только потёрла шею, всё ещё ощущая странное тепло от воспоминаний о ночных объятиях. Сама мысль о том, что она могла так откровенно навалиться на Малфоя, должна была её смутить. Но почему-то нет.       Да и какая, к нарглам, разница? Они оба давно перешагнули возраст, когда на такие вещи смотрят с глупой романтической щепетильностью. Да и те, кто осуждали их в прошлом, давно перестали иметь значение. Грязнокровка и чистокровный? Гермиона фыркнула про себя. Этим ярлыкам место в старых книгах, где мракобесие разбавляется пафосом.       — Ты что-то хотела сказать, Грейнджер, или просто медитируешь? — раздался его голос, возвращая её из раздумий.       Она пожала плечами, натянув на себя остатки той невозмутимости, которую Малфой так любил выбивать из неё.       — Просто думаю, что мне стоит захватить с собой плед, если я останусь здесь ещё на одну ночь.       Он издал смешок, но не стал спорить.       — Оставь плед, Грейнджер. Ты останешься — это уже давно не обсуждается.       Гермиона фыркнула от подобного нахальства, но в душе понимала, что чего-то подобного ожидала. Да и откуда ему взяться, этому Малфою, без вечного апломба и язвительных замечаний?       — Я не какая-то там принцесса в башне, которую надо спасать, Малфой, — парировала она, скрестив руки на груди.       Он усмехнулся, но во взгляде сверкнуло что-то тёплое, почти домашнее.       — Нет, конечно. Ты — упрямая ведьма, которая в упор отказывается замечать очевидное. Но довольно уже этого фарса и вечных слонов в комнате, Грейнджер. Переезжай ко мне. И своего рыжего зверюгу прихвати, всё равно он давно меня усыновил. Или я его. Смотря с какой стороны посмотреть.       Она приподняла бровь, её взгляд стал колючим, но с уголка губ почти сорвалась улыбка.       — Ещё скажи, что мы поженимся, Малфой.       — Нам всё равно никто не поверит, — отозвался он, слегка склонив голову. — А мы ведь любим шокировать общественность.       — Que sera, sera? — ехидно бросила Гермиона, но её голос прозвучал мягче, чем она рассчитывала.       — Выходит, что так, на-пар-ни-ца, — по слогам произнем он, подаваясь вперёд и скрещивая руки в точности так же, как она.       Несколько секунд они смотрели друг на друга, словно пытаясь решить, кто первый сдастся. Наконец Гермиона откинулась назад с довольной усмешкой.       — Только попробуй заигрывать с прессой, Малфой.       — Никогда, — ответил он с нарочитой серьёзностью. — Мы же теперь приличная семья.       — И не забудь прибраться, прежде чем я перееду.       — У нас всегда найдётся место для нового слона в комнате, Грейнджер.       И когда дождь за окном сменился первым снегом, они оба знали: что бы ни случилось дальше, этот хаотичный, упрямый, несовершенный мир наконец обрёл для них хотя бы видимость дома. Конец.