Ты на прицеле

— Я чертовски устал и готов выплеснуть все свои кошмары на этих долбаебов, дай мне минуту, — Джисон потирает ладони, подбирая правильную пытку. Перед ним и электрический стул, который нашелся совершенно случайно в старой кладовой, и цепи, которыми было бы круто отвалить пару пиздюлей, даже выбор из трех бит, клешней, излюбленных Хенджином для зубов, и банки с кислотой, точно оставляющие после себя след. *** — Завтра уезжаем, — кидает Феликс. Совсем вскользь, стараясь не придавать этому особого значения. С той темной ночи, болезненного утра и коварного дня прошла почти неделя. Никто разговоров так и не заводил, ходили оглядываясь, в надежде на возвращение, но его не происходило. Хенджин свою грусть и обиду душил работой, отдавшись всецело и с концами. Его почти не было видно, старался больше времени проводить в разъездах, дабы не видеть лица Феликса от слова совсем. Феликс убивался в комнате и в полном одиночестве. Он думал по поводу денег, находил лазейки и думал-думал-думал. Душа все это время кричала, а сердце обливалось кровью. Не хватало тепла и Хвана, так желающего быть ближе. Его глупых подкатов, как в первую встречу, горячих рук и хваленой доброй улыбки, обжигающей органы. Чан выбрал грушу, ловко орудуя в спортзале, найденном по чистой случайности. Доброй души Сынмин сам предложил ему сходить вниз, позаниматься. Поэтому боксерская груша, давно не тронутая Сюэлоном, теперь погибала в Крисовских руках, напоминая о тяжелой ночи и грустном прошлом. Джисон страдал, переехав в другую комнату, в самом конце коридора. Он часто сваливал куда-то по ночам, но цели его скитаний остались загадкой. Разлад среди самой неделимой парочки в преступном мире заметили все. Но галантно молчали, свои проблемы душили. Днем Хан спал под громкий рок, доводивший рядом живущего Чанбина до истерик. Этот милый гномик долбился к нему каждый день, безрезультатно. Минхо скрылся. Решил, что теперь будет заниматься рыбалкой, поэтому уехал в какой-то лес на неделю и сегодня должен вернуться. Чонин с задетым эго тоже переживал кошмары. Плохо спал, почти не ел и плакался ночью в комнате Чанбина. Тот успокаивал, как и полагалось, всегда шептал ему, что все будет хорошо. Ребенок, которому пришлось слишком рано вырасти. Ребенок, не познавший, что такое любовь. Мучался он нещадно. Сынмин разочаровался, что его записка не сработала и, решив, что тому все равно, просто продолжал торчать в своей каморке, больше не возлагая ни капли надежды. Не хочет — не надо. Он не собирался ни за кем бегать и проявил свой первый и единственный шаг, на который не отреагировали. Чанбин был единственный, кто не покушался ни на чье здоровье. Из его тягостей были только слезы Нинни, которые не давали ему спокойно спать. А Джисоновский рок окончательно добивал днем, в единственный период, когда получалось хоть немного выспаться. — Уже? Нашли жилье? — Хенджин не без грусти заглянул в светлое лицо, считывая там сожаление. Ему тоже мало что понятно. — Да, земля, переданная по документам, несет неплохой доход, получилось взять маленький домик. Спасибо тебе, — Феликс грустно улыбнулся, пряча руки в карманы. Он тоскливо осматривал мебель в кабинете Хвана, последний раз оставляя отпечатки в памяти. — Не надо, я ничего не сделал, — он возвращается к своим делам, больше не оставляя ни секунды взгляда на мальчишке. — Я бы хотел тебе кое-что сказать перед отъездом, — Феликс ковыряет ранки на руках, зажигая огонь в груди Хенджина поярче. Главарь откидывается немного на мягком кресле, показывая, что весь во внимании. Документы в его руках нещадно трясутся, — Мы не обсудили все, что произошло. И вероятно, ты мучаешь себя догадками так же, как и я себя, но я тоже хочу мира. Спокойствия, любви и внимания. — Я уже понял, что ты просто ищешь отговорки, Енбок, не надо для этого снова распираться, — голос Хвана тверже стали, в нем больше не сыскать теплоты и заботы, которая так рьяно лилась в ту ночь. Ли не чувствует ни грамма сарказма как раньше, словно у него отняли вообще любую возможность чувствовать. — Я не ищу отговорки — я просто, черт возьми, боюсь! — он хлопает по столу ладонью. Реакции ноль, фигура Хенджина не дрогнула, — Я пробыл в одном обществе без смены людей десять лет. Я не знаю, как общаться с людьми, я не знаю, как правильно вести себя и как считывать эмоции. Я блядски боюсь проебаться перед Чаном, который растил меня. Ты показал мне толику внимания, и я бы готов бежать за тобой хоть на край света, но я себя не понимаю! Может, это просто недостаток семьи в жизни, и я как пубертатная девочка без папы погонюсь за любым, а может я правда что-то чувствую, — Феликс повышает голос с каждым словом. — Вот только вместо помощи, которую я думал, я заслужил, я получаю пинок под зад. Не хочешь, Феликс, в первую неделю подставлять под меня жопу? Так пошел-ка ты тогда нахуй. Так что ли? Извини, что я стараюсь трезво рассуждать, особенно в период, когда у меня и так все идет по жопе, а ты просиживаешь свою тут, тебе на все похуй. — Мне? — безразлично и легко, выплюнув каждую букву. — Мне похуй… На все? Я был единственным, кому было не похуй, Ли Енбок, пока ты врал мне по поводу имени, пока молчал и не говорил, что ты стал главарем, я, сука, резал всех и каждого, кто сделал тебе больно. Я перебил половину участников Стрел по одному и безжалостно, так кому тут, сука, похуй? — теперь молчать не может даже Хенджин. — Я так старался, чтобы угодить каждой твоей хотелке. Да поебать мне на то, что ты переживаешь по этому поводу, не я ли предлагал тебе помощь? Мы бы разобрались во всех твоих чувствах и эмоциях, но ты уже во второй раз пытаешься прийти и сказать мне, что все это шутки? Ты издеваешься надо мной? — Ты сделал что? — Феликс, стоявший столбом немного поодаль, только сейчас понемногу отмирает. Он шевелит всеми пальцами, стараясь выровнять дыхание и успокоиться, — Поэтому ты куда-то уезжал ночью с Джисоном? — Послушай, если это единственное, что тебя волнует — обсуждай это с ним. Я тебя услышал, Ли Енбок. Хенджин поднимается со стула, двигаясь быстро и четко к двери на улицу. В нем злость и обида, а еще капля дорогого виски и желание подышать свежим воздухом. — Подожди, — Феликс в последнюю секунду цепляется за подол длинного плаща с ремнями, торопливо заглядывая в темные глаза, — Давай обсудим все еще раз вечером. Хван дергано кивает, оставляя Ли в своем кабинете. Он двигается на воздух, цепляя ртом капли кислорода. Здесь поспокойнее, дует теплый ветер и пахнет зеленью. Хенджин засовывает руки в карманы, покачиваясь с пятки на носок и заглядывая в голубое небо. Замечал ли он когда-то, как это все-таки красиво? *** — Да, они собирают шмотки. Завтра их не будет, выдыхайте, — главарь стучит папкой бумаг по столу, убирая их в нижний ящик. Холодное отношение к происходящему неприятно бьет под дых, разрывая кожу. Отвратительно чувство опустошения. — Может и к лучшему, — тихо отзывается Сынмин, сложив ногу на ногу в дальнем углу зала, — Я их не перевариваю, — он отворачивается к окну, покусывая зубочистку во рту. — Я тоже так считаю, им тут не место, — Джисон, разбирающий пистолет, только фыркает, — Мы — одна банда, они — другая. Я уверен, это и так принесет им проблем, если кто-то узнает, что эти псы у нас перебиваются. — Давайте без оскорблений, они нам плохого не сделали. Ким с издевкой закатывает глаза. «Зато мы им сделали» — вяжет во рту, но вслух не произносит, лишних мыслей не надо. Все это детский лепет и Волки забудутся также быстро, как очутились в их доме. — Ты отмучался больше всех, тебя буквально отшили, Джинни, ты реально сожрешь это? — Хан тоже не в настроении. Да и кто будет в настроении, — Мы все разосрались в пух и прах, в нашем составе все трещит по швам, а они ходят и радуются, им хоть бы хны. Мелкий вообще от этого качка не отлипает, как медом намазано, только и слышишь всхлипы каждый божий день. Сердце и Сынмина, видимо, пропустило удар. Для него вся ситуация выглядела как баран в одни ворота. Он резво записывает где-то под кожей, что с Джисоном надо поболтать на досуге, и возвращает лицу прежний похуизм. — Меня никто не отшивал, давай-ка с этого. У нас и не было ничего, чтобы было за что отшивать, — Хенджин садится в свое излюбленное кожаное кресло, закидывая ноги на стол, — Много чести. — Ага, не ты ли, юный Питер Пен, бегал за этим придурком? Водил по ресторанам, чтобы он сказал потом, любимый, пошел-ка ты нахуй. — Если тебя послали нахуй, не надо обобщать, — отдается позади от Сынмина. Хан только плюнул под ноги и растер, черта с два он будет обсуждать свою личную жизнь с кем-то еще. — Успокойтесь, что за детский сад развели? — Хван привычно закуривает, прикрывая глаза рукой. В комнате, где обычно отдыхал исключительно Сюэлон, была тишина. Здесь не носились взад вперед Волки, обнюхивая углы. Да и ни к чему это было — это место, где царит идиллия и они могут обсуждать личные планы. Без охраны, за которой обычно тоже был отвратный контроль. Голову с плеч за любой косяк и Хенджин в целом очень даже спокоен. Дверь неприятно скрипит, когда открывается. Тяжелые ботинки стучат по полу прямо за спиной красноволосой мафии. Этот звук он узнает из тысячи. Джисон поднимает взгляд на секунду, опуская к оружию без лишних движений. — Доброго дня, мой любимый Хенджин, — по кошачьи разносится за ухом, — Ничего не хочешь нам рассказать? — Хван оборачивается только чтобы посмотреть на наглый прищур. И теряется, когда видит бумаги в руках Минхо, — Прошу общего внимания, в моих руках договор Ли Енбока, или все-таки Феликса, и нашего главаря. Того, кому мы доверили свои жизни, если вы помните. Ли хлопает в ладоши, бросая кипу бумаг на стол перед Джисоном. Сынмин с интересом ползет поближе, заглядывая. — Обратите внимание на пункт пять, — Ким, как самый умный в обществе идиотов, листает, — Сюэлон имеет право проявить помощь Волкам только в случае, если у второй стороны полностью отсутствуют возможности проживать самостоятельно. А теперь на то, что у них вообще-то есть земля для жизни, потому что наш обожаемый Хван-долбаеб-Хенджин отдал им западную часть Сеула в полном, нахуй, объеме и отписал голубому идиоту дом, который вообще-то мы использовали как место летних тренировок, да, дорогой друг? Хенджин молчит. Играет желваками, но взгляда от документа не отводит. А что он скажет? Разочаруется в нем Сюэлон, ну куда они пойдут? Такие же бегляки, как и он сам. Никуда не пойдут, палец только сосать, нормальный работы им по гроб не видать. Криминал уже зачеркнул им все резюме. — Хенджин, ты серьезно? — Сынмин выглядит слишком злым, чтобы рассуждать здраво. — Я объездил весь ебаный Сеул в поисках Стрел, любимый, а что я нашел, как ты думаешь? — Минхо присаживается напротив Хвана, грозно улыбаясь, но не теряя самообладания, — Я нихуя не нашел, они как исчезли. Тоже твоих рук дело? Болючее, но уместное молчание. Лучше выслушать все, что пиздят, чем идти в контратаку. — Ты полный идиот, если решил, что ради ебаной подстилки ты будешь перебивать всех, до кого достанешь. Я не первый год с тобой, мы все не первый год с тобой, и ты, блять, никогда себя так не вел. Чем этот мальчишка заслужил такой заботы? Чем? Что подставил под тебя жопу и дал себя трахнуть? Так лежит путь к сердцу главной мафии Кореи? Так, мать твою?! Минхо ударяет кулаком по резному столу из темного дуба, заведомо забрасывая удочку куда-то подальше. Никакой рыбалки. Только сухой расчет, который неделю разъяснялся, потому что друг, который всегда был близок, сейчас просто засовывал иглы во все места, куда доставал. — Я в рот ебал такую работу, друзья, — он истерически смеется, запуская пятерню в волосы, — Я сворачиваюсь. — Еще раз назовешь его подстилкой, ты вылетишь отсюда к хуям собачьим. — А что? Теперь друзей меняют на того, кто к тебе в постель ложится? — Куда вы пойдете? У вас нихуя нет, вы все без криминала пустые, как банки на свалке. Никому не нужны. Еще есть кто собирается и уходит? Я с вами сразу со всеми разорву соглашения, чтобы языки позатыкали. Вы решили, что вы можете общаться со мной на одном уровне? Я вам много свободы дал, — Хенджин зализывает волосы назад, показательно туша сигарету о стол, — Я здесь главный. И живым отсюда не выйдет никто, помяните мое слово. У нас обоюдное соглашение с Волками, подписанное на крови, где черным по белому написано: их земля — наша власть. — Да ты не сильно ли ахуел? — А ты не попутал берега? Мой зам решил, что он повыше главаря будет, самому не смешно? Встанешь в центр под бой охраны, я тебе прям там пулю в лобешник запущу, посмотрим, кто будет ржать. — Пошел-ка ты, дерьма кусок. Ли позволяет себе плюнуть Хенджину под ноги, прежде чем хлопнуть дверью и свалить на верхние этажи. — Кто следующий? — Ты на полном серьезе отдаешь им землю? — Сынмин продолжает читать договор, изредка поднимая глаза. Джисон только с открытым ртом смотрит на красноволосого, сложившего руки на груди. В его руках дуло и магазин от пистолета, а на душе кошки скребут — так ахуенно выглядел сейчас отчитывавший Хенджина Минхо. — Я отдаю им землю, которую все еще держу под контролем. Не просто всучиваю им возможность поруководить, а даю жилье и мелкий заработок. — Запад и мелкий заработок? Ты что, вообще сошел с ума? — Сынмин вздыхает устало и болезненно. Поправляет замок на мастерке и потирает веки. — Вы не верите тому, кто вел вас все это время, вы сами-то в своем уме? Я все держу под контролем, не надо тыкать мне моими обязанностями. Я никуда не уйду, пока не сдохну, даже не надейтесь, что я отдам должность такому долбаебу, как Минхо. Хван поднимается с кресла, отряхивая подол длинного плаща. Такое его обижает. Трогает за самые болючие точки, поэтому ничего умнее, чем просто развернуться и уйти, он не находит. Прикрывает резную дверь и уходит к себе. Наслаждаться тишиной и отсутствием конфликтов. *** — А ты с чего решил, что мелкий из Волков плачет? — Сынмин понуро ковыряется вилкой в тарелке темной кухни. У него дрожит где-то под коркой. — Я уже не раз слышал, — Джисон тянется повыше, хватает с полки коробку с хлопьями, — Когда возвращаюсь, вечно одно и тоже. — Ты больше ничего не слышал? Ким, конечно, очень даже переживал. Даже сказав самому себе, что предпринял первую и последнюю попытку, он все еще думал о том, что сам обидел члена союзников, абсолютно не думая в глубине души, что все они уроды. Потому что с Чонином искренне хотелось болтать! Потому что на самом деле и Феликс не выглядел отталкивающе, просто Сынмин привык к своей горе-маске, когда нужно всех подальше слать и игнорировать, так что много приходилось все держать в себе. Для Джисона вообще мир давно рухнул. Он, в какой-то мере зависимый от своих отношений, сейчас потерял самую важную для самого себя ниточку, запрягая сани для отъезда. Правда ведь хотелось уйти, чтобы заново все начать. Но как бы там ни было, Хенджин был чертовски прав, когда сказал, что у них за душой ни гроша без Сюэлона. — А ты чего интересуешься? — он шумно сыпит содержимое в миску. Эмоции выплескивать в бытовуху оказалось особенно приятно. — Да просто интересно. Не хотелось бы, что в нашем доме Волки распускали сопли и слюни, что ж это за группировка такая? — Слышал только, как Чанбин проклинал кого-то и обещал прострелить коленные чашечки. — Понял, не дурак. Сынмин все-таки мало что понимал. То ли мелкого гордость сожрала, что он просто сидел и рыдал, хотя давно мог поговорить, то ли на то были другие причины, но это затишье перед бурей нравилось мало. Верил ли он в угрозы громилы? Не особо, он все еще был не всеми замеченным гением, так что увернуться от пуль в коленки считал само собой разумеющимся. — Я бы очень хотел с тобой поговорить, как с независимым лицом от всего этого бреда, — Ким только кивает на стул напротив, убирая вилку куда-то в сторону. Аппетита все равно нет. — Я сам не понял что произошло короче, но если кратко, мы жутко разосрались с Минхо, в пух и прах. На следующее утро он оставил записку, а когда я по просьбе в тексте приперся к нему как полный дурак, думая, что он со мной хочет помириться, я получил только пиздюлей в придачу и свалил из нашей комнаты. И я не знаю что мне теперь делать, потому что я, как следствие, пиздецки скучаю. Джисон складывает руки под подбородком, по-детски надувая губы и смотря в одну точку на столе. Он был искренне расстроен всем, что происходит сейчас. А у Кима что-то точно закололо под ребром. Не может же это быть совпадением? — А ты, случайно, не у Чонина был, когда нашел записку? — он с надеждой в голосе вытягивается через весь стол поближе к парню-бензопиле. — Случайно у Чонина, а это что, имеет значение? — Хан недовольно бурчит себе под нос, потому что вместо совета слышит глупые вопросы. Ким, кажется, уже где-то там, в преисподней. — Ты сказочный долбаеб, Джи! Сынмин мало помнит, как летел к комнате мальчишки, снося по пути и тумбочку и стулья в кухне. Хан остался только хлопать глазами и не понимать что происходит, пока в коридоре по мере поступления Кима включался свет. Он уверенно громко стучит в дверь, стараясь отдышаться уже на финише. Дверь открывается почти сразу, показывая помятое опухшее после долгих слез лицо, но все еще такое же милое и настоящее. Сынмин может только улыбаться как придурошный, придерживая дверь, чтобы ее не захлопнули. — Чего тебе, придурок? — Чонин закатывает глаза, борясь с дикой болью. Все-таки слезы — просто отвратная херь. — Нинни, ты меня прости, пожалуйста! Я такой идиот, — а улыбается, точно как человек с аутизмом. Тянет на себя ручку, чтобы пошире открыть дверь, и старается совладать с самим собой, — Я оставлял тебе записку, чтобы мы поговорили, а Джисон ее нашел первым, когда ночевал у тебя. И… Боже, прости, пожалуйста, я правда не хотел тебя обидеть, просто у меня язык без костей, вот и все! Извини меня. Ян думал, что это чудо упадет ему сейчас прямо в ноги, так страдальчески он выглядел. Мальчик открывает дверь пошире, запуская Кима внутрь, сам подсознательно уже подписав себе смертный приговор, был готов просто расшибиться в лепешку от непонимания. *** — Я зайду? — Феликс осторожно стучит костяшками по двери. Долговязая фигура близ окна только медленно кивает. Хенджин все же устал. От вечных недопониманий, от сырбора как в коллективе, так и в отношениях, от долгих дум и непринятия самого себя. Его комната, такая уютная, была единственным местом, где из жестокой мафии, он мог быть самим собой. И он старался проводить это время с пользой, совсем не думая о том, как порой жестоко обходится с людьми. Тут хотелось искренне задохнуться. — Присаживайся, не стой в проходе, — Хван хлопает ладонью по дивану рядом, как в последнюю их такую встречу, любуясь звездами в панорамном окне. — Я бы все же хотел, чтобы мы поговорили с тобой, нам нужно расставить точки над и, не думаешь? — Думал, ты их уже расставил. — Перестань, я на полном серьезе сейчас. Хенджин поворачивается, чтобы заглянуть в родное лицо лишь на пару секунд, снова возвращая взгляд. Справа палочки каких-то вонючих благовоний, совсем не соответствующие привычному запаху Хвана. — Я тебя слушаю, Феликс, — он все еще холодная сталь без намека на теплоту. — Я правда боюсь оступиться и для меня очень важно, чтобы все было обоюдно и взаимно. Я предельно рад, что ты правда давал мне возможность думать и принимать порой решения, я привязался к тебе. И не думай, что я о тебе не думаю, просто во мне сидит детская травма и она сейчас дает плоды. Я не хотел бы, чтобы мы закончили, так толком ничего и не начав. Но я не уверен, что это будет хорошей идеей. — Ты думаешь обо всех кроме самого себя, — он крутит перстень на длинном пальце. — Я думаю в первую очередь о своей команде. О группе, в которой я вырос, и которая принадлежит мне. Отношения в нашей ситуации — верная смерть всех Волков, если не Сюэлона. Твоя проблема в том, что ты думаешь о себе, а не о тех, кто тебя окружает. У вас хороший авторитет, понятно дело, вас не пробить. А мы подвергнемся какой-нибудь хуйне, я тебя уверяю. Феликс хватает ладони Хенджина в свои. Он выцеловывает каждый миллиметр на грубоватой коже, вдыхая любимый запах одеколона. Конечно, он тоже хочет любви! Конечно, тоже хочет, чтобы он мог спокойно жить, но на его плечах еще три жизни, приоритеты придется расставлять не по желанию, а по ответственности. — Если ты так боишься, можем быть в скрытых отношениях? Никто не узнает. — Джинни, ты возил меня в своей машине всего пару раз, но я уже был известен как подстилка Сюэлоновского главаря. Пожалуйста. Я буду скучать. И я бы хотел, чтобы мы сохранили наши рабочие отношения, но до любовных нам далеко. Не сейчас, когда Волки — эпицентр опасности. — О чем ты пришел говорить? Я и так знал, что ты не хочешь никаких отношений. — Я хочу, чтобы мы разошлись как взрослые люди, а не как маленькие дети, наоравшие друг на друга. — Ты быстро вырос, — Хван отворачивается, не заглядывая в темные глаза цвета шоколада. — Это не значит, что ты для меня никто, давай просто повременим, — Ли тыкается носом в руки Хенджина. Он мог найти тут тепло и безопасность, если так рассудить. Но какой ценой? — Хорошо, Феликс, но мы все еще будем видеться на работе, я передам вам нашего поставщика, чтобы вы хоть немного зарабатывали. — Тебя что-то тревожит? — тяжелый взгляд Хенджина не прятался от больших красивых глаз. Такое вообще, наверное, не запрячешь. — Да все в порядке. — Мы можем обсудить это. — Не стоит. — Как знаешь. Феликс поднимается с корточек, невесомо оставляя поцелуй на затылке Хенджина. Красные волосы, так тепло отпечатавшиеся в подсознании, где бурлила настоящая жизнь, теперь всегда будут знаком любви. Красный ведь цвет любви, да? Ли, наверное, и вправду вырос. Стал серьезнее, это уж точно. И грустно, что это вынудили делать обстоятельства. Хван провел руками по волосам, когда запах мальчишки испарился, тяжело выдохнул и поднялся с любимого диванчика, потому что именно сейчас, глубокой противной ночью, так хотелось кофе. А Феликсу хотелось разорваться на две половины, потому что к Хенджину все еще безумно тянуло, а без него все было слишком серым. *** — Я в рот это ебал, я на полном серьезе, — Минхо крутит телефон в руках, пока по громкой связи раздается шипение, — Может, меня примет другая банда. — Ты потеряешь пост и статус, идиот. — Да и ладно, восстановлю, не дурак. Свою банду создам вон, да и дело с концом. — У тебя все слишком просто, тебе придется пахать минимум лет десять, чтобы занять хоть что-то. Сынмин не свалит из Сюэлона, я уверен, он привязан к Хенджину, я это уж знаю, поверь. Тем более я искал данные на Феликса, по просьбе Кима как раз таки. Джисон тоже останется, раз вы разосрались. — Да тоже с Джи не знаю… Сложно все. — Что сложного? Ну ляпнул хуйни, с кем не бывает, иди да извинись. Все проблемы решаются ртом. — Я обычно их ртом и решал, только не разговорами, — по ту сторону трубки слышится сиплый смех. — Да вы все придурки, притритесь к Волкам, может че полезного узнаете. — А толку? Хенджин все бегает за этим припадошным, Чанбин сто процентов все крутится около Джисона, Сынмин нашел себе дружка — щенка из этих оставшегося. — Чана что ли? — Ты долбаеб? Мелкий самый, я забыл имя. — А, да, слыхал что-то. — Чан вообще, кажется, занят чем-то своим. Не знаю, готовит он план по захвату всего мира или просто предпочитает одиночество. Хенджинова подстилка часто с ним обитает, я мало видел и слышал, меня неделю не было. — Стрел поперебивали по одному. Судя по виду трупов, которые мы с тобой нашли, очень даже болезненно. Не знаю, точно ли тут Хван постарался. — Да вижу я Джисоновский почерк, только он такой извращенец на убийства. — А я вижу почерк Хенджина. — Ну значит вдвоем, что тут мусолить. — Слушай, может свалить куда-нибудь прямо сейчас? В клуб, в бар, куда угодно. — Потом Хан узнает, бошку тебе снесет и мира тебе не видать. — Предлагаешь идти с ним пиздеть о жизни? Он меня нахуй пошлет, без раздумий причем. — Попытка не пытка, мне кажется, надо перетереть. — Все у тебя легко и просто, — Минхо откидывается на спинку стула. Дышать тяжело. — Да, а ты вечно усложняешь. Бросай свои муки, завтра позвоню — чтоб к этому времени поболтали. До связи. И все-таки без Джисона было тяжело. Привыкнуть за столько лет труда не составило, отвыкнуть — никогда уже, видать, не получится. Хван разочаровал, Хан бил под дых своим исчезновением. Потому что Сынмин, как настоящий друг и психолог всей команды, деликатно сообщил, что тот куда-то сваливает ночами, и его режим перестроился из дневного в ночной. Противный и не нравящийся Минхо ни на грамм. Придурком он, конечно не был, но поговорить боялся. Его хрупкое мужское эго все-таки было малясь задето, так что он предпочел отсидеться и дождаться с моря погоды, которая, по закону подлости, точно не придет. Как и его любимый Хан, с которым хотелось поговорить по душам. У него, заразы, всегда были дельные советы! Поэтому после бессонной ночи в муках тяжелых дум, когда Волки уже выбирались из комнат со своими чемоданами, Ли решил, что проводит этих сорванцов, какими бы козлами они ему не казались. Минхо выходит из комнаты, быстро спускаясь на улицу. Парнишки грузились в непонятный фургон, где из приколов только обшарпанный бампер. — Ну вы даете, — он вальяжно проходит к машине, проводя пальцем по капоту, — Это же отвратный вариант для вашего переезда. — У нас не было особо выбора, — Феликс засовывал свою последнюю сумку. Хван правда постарался, накупив им одежды и собрав сумки со всем необходимым. Добродеятель хуев. — Ну Хенджин прям разочаровал, неужели не мог подбросить крошек? — он ударяет по носу Феликса, Чан недовольно щурится позади, — Пойдемте, я вас отвезу. Забирайте свои монатки из этого разваливающегося корыта.