ромашки, лезвие, космеи

If you had to choose, would you ever let me go? YUNGBLUD, «Abyss»

«У магов бывает астма?» Этим вопросом Сара задаётся впервые, когда заходится тяжёлым кашлем над раковиной с утра. Она читала о многих маггловских заболеваниях лёгких, но почему-то именно это пришло первым на ум. Затруднение дыхания, сухой кашель, который сложно остановить. Она упирается руками в борты раковины и стоит так минут пять, пытается прийти в себя. — Дорогая, ты в порядке? — в ванную комнату возвращается Грюм, обеспокоенная задержкой подруги. — Ага, уже иду, — слегка хрипло отвечает Хокинс. — Ты часом не заболела? — подруга всё же подходит ближе и касается ладонью лба Сары. — Холодный. Сара пожимает плечами. — Ты иди, я догоню. А то Чарли позарится на твою порцию пудинга, — добавляет она, выдавливая усмешку. — Ладно, — усмехается шатенка, отвлеченная этой фразой, и покидает ванную. Кашель вроде прекратился. Сара поспешно дочищает зубы мятной пастой — «Надо бы ее поменять, вдруг аллергия», — умывается и убегает из башни Когтеврана, завязывает галстук на ходу и закалывает светлые кудри в пучок волшебной палочкой. Рутина увлекает. Завтрак, опоздание на трансфигурацию из-за лестницы, которая долго не двигалась с места в нужном направлении, из-за чего пришлось бежать в обход, перерыв на обед, очередные приколы от Фреда и Джорджа — утренняя странность позабылась. Последней парой сегодня была любимая Защита. Студенты расселись за парты и ожидают учителя. Хокинс и Грюм по обыкновению заняли первую парту по центру. Где-то внутри возникает неприятное, щекотливое волнение. С чего бы это? Или это предвкушение? Профессор обещал устроить им интересное испытание, но даже немного карты не приоткрыл — лишь загадочно улыбнулся и завершил последнее занятие в прошлом семестре. — Добрый день, класс! — Люпин выходит из своего кабинета в другом конце аудитории и спускается по лестнице. — Как настрой? От одного взгляда на него у Сары резко скручивает желудок (или где-то выше), а воздух в горле перехватывает. Так, ну такого еще не было. За прошедшие полгода она прекрасно научилась затыкать свой интерес к новому молодому профессору. Более того — на зимних каникулах почти не вспоминала о нём, ведь была увлечена отдыхом с родными и погружением в любимые маггловские книжки. Но вчера вечером на торжественном пире в честь начала нового семестра они пересеклись взглядами, подняли друг за друга бокалы, и от этого что-то явно надломилось. Сара слегка откашливается в кулак, стараясь никого не отвлекать, но только чувствует, что это влечет за собой очередной приступ. Не говоря ни слова, она быстро покидает кабинет. На вопросительный взгляд Люпина Грюм неопределенно отвечает что-то про болезнь. Хокинс добегает до ближайшего туалета, держится за стену, сгибается пополам. Легкие и горло удушающе сжимает, будто дьявольскими силками. Что-то распирает грудную клетку изнутри и щекочет. Хочется кашлять, а не получается. Вздохнуть — тоже. Сара выпрямляется, хватает ртом воздух, пытаясь хоть немного облегчить свое состояние, но лучше не становится. От попыток вздохнуть становится только хуже — воздух не доходит до легких, будто застревает на полпути. Ну, только обморока от кислородного голодания не хватало!.. Мысли о пропущенном уроке Люпина, вытекающем из этого разговоре — вероятно, неловкого, — плавятся… перед глазами всё… плывёт… — Мисс Хокинс, — далёкий, будто из-под воды, женский голос зовёт её. Мягкая ладонь бьёт по щеке. Сара медленно открывает глаза, моргает, непонимающе хмурится. Мутный силуэт перед ней постепенно превращается в мадам Помфри. Она в лазарете? — Ну, слава Мерлину! — с облегчением восклицает лекарка. — Вы до смерти перепугали свою подругу. Меня, честно говоря, немного тоже. — Что произошло? — Сара потирает глаза и с трудом садится на кушетке. — Вы упали в обморок от удушья, — спокойно отвечает мадам Помфри. — Надо сказать, я озадачена. Вас явно никто не проклинал и не душил маггловскими способами. Признаков лихорадки у вас нет. Пока не могу установить причину нехватки воздуха у вас. Сара обращает внимание на своё дыхание и отмечает, что дышится сейчас невероятно легко. Намного легче, чем обычно. Будто ей увеличили трахею и лёгкие раза в два. Мадам Помфри, конечно, удивительная волшебница. — Это может быть бронхиальная астма? Маги болеют ей? Лекарка задумчиво склоняет голову. — Насколько мне известно, нет. Интересное предположение, мисс. Затем Сара поведала ей о первом утреннем приступе, описала все симптомы, объяснила, почему считает, что это астма. — Что ж, давайте понаблюдаем за этим. Заклятия расширения дыхательных путей должно хватить до завтрашнего утра. Будьте осторожны. При первых симптомах — сразу сообщайте мне. И лучше не оставайтесь в одиночестве. Сара согласно кивает, после чего они расстаются. ЗоТИ закончилась около часа назад — делает вывод Сара, взглянув на свои наручные часы. Стоит ли идти объясняться перед Люпином? Вряд ли. Точно не хочется. Он всё-таки понимающий, а Грюм наверняка сказала что-нибудь про болезнь. Грюм сейчас точно где-то с близнецами Уизли развлекается, найти их будет проблематично (если не послышатся взрывы). Аппетита особо нет, да и в людное место идти не хочется. Сара решает уединиться на башне Астрономии, в это время там обычно никого нет. На винтовой лестнице гуляет ветер, задувая снежинки, пробирается под мантию. «Мда, не лучшая идея тащиться на верх самой высокой башни зимой, когда у тебя неизвестная болячка, — думает Хокинс. — Головой что ли ударилась?» Проверяет пальцами голову — вроде нигде не болит. Видимо, удачно в обморок упала. И уверенно продолжает подниматься вверх: начатое надо заканчивать. На верхней площадке не так ветрено, но достаточно холодно. Мороз отрезвляет мысли. Сара опирается локтями о перила, окидывает взглядом окрестности Хогвартса. На улице почти никого нет — прячутся по тёплым гостиным. Вот — парочка третьекурсников рисует снежных ангелов. Вон там — Хагрид тащит дрова в свою хижину. Ага, а вот и Грюм с Уизли — играются в снежки неподалеку от озера. Сара продолжает наблюдение за ними. Думает даже, не разыграть ли их с такого расстояния — кинуть снежок в кого-нибудь или перевернуть вверх ногами… Стоп. Кто это идёт вдоль берега? Люпин? В груди кольнуло. Профессор приближается к играющей троице, в него по ошибке прилетает снежок. Похоже, Фред извиняется. Люпин добродушно отмахивается и о чем-то заговаривает с Грюм. Сердце пропускает пару ударов. Больно. Профессор уходит. Сара погружается в свои мысли и отвлекается, когда замечает, что друзья возвращаются в замок. Также, она осознает, что сильно замёрзла, и направляется в свою гостиную. — Ну, мать, даёшь! — Грюм плюхается на кровать Сары, от чего у девушки дрогнула рука с пером и на домашке по трансфигурации появилась длинная, косая черта. Хокинс переводит укоризненный взгляд на подругу. — Прости, — извиняется та. Сара качает головой, вытягивает из пучка волшебную палочку (он тут же рассыпается) и начинает устранять чернила. — Так что с тобой? — интересуется Грюм. — Не знаю, — пожимает плечами Сара. — Помфри наложила какое-то заклинание — так что до утра точно не помру — и сказала наблюдать за состоянием. Одной не оставаться. Если что — сразу за ней беги. Она старалась звучать спокойно, хотя подсознательно нервничала из-за своего состояния. Домашка хорошо её отвлекала от этого. — Угу, — задумчиво кивнула Грюм. — Кстати, твой Люпин просил передать, что можешь завтра не приходить на занятие, если снова будешь плохо себя чувствовать. — Что? — Сара резко перевела взгляд на подругу. Занятие. Точно. У них же каждый вечер четверга дополнительные занятия. Хокинс метит в Академию Авроров, поэтому ей нужно тщательнее готовиться к ЖАБА. Но в начале года никто больше не пожелал заниматься дополнительно, поэтому занятия у них получились индивидуальными. И как она позабыла об этом? День сегодня в принципе туманный. А может, просто три недели отсутствия занятий так повлияли, ведь Люпин всё отменил еще за неделю до Рождества? — И он не «мой», — добавляет Сара. — Ладно, не-твой Люпин просил передать, что можешь завтра не приходить на занятие, если снова будешь плохо себя чувствовать, — повторяет Грюм, ложась на спину. — Я поняла. — А спросила так, будто не поняла, — подкалывает Грюм. Сара вздыхает и тупо смотрит в свой пергамент. Ощущения неприятные от всей этой ситуации, она даже описать их не может. — Он просто послал за тобой, когда ты не вернулась в класс спустя пятнадцать минут, — поясняет Грюм. — Я в туалет заглядываю, а ты там без сознания валяешься. Ну, я — к нему, а он — тебя к Помфри. — Девушка сопровождала рассказ характерной жестикуляцией. «Ужас». Сара прикрывает лицо ладонью. — Короче, перепугались мы все втроём, но Помфри посла-.. — Что, и он тоже? — переспрашивает Сара, вновь глядя на подругу. — Что? А, ну да. — Кошмар, — Хокинс полностью опускает голову на ладони. — Ты чего? Это ж нормально. Вы же вроде в хороших отношениях?.. — Грюм непонимающе наклоняет голову. Сара вздыхает, качает головой, поворачивается и ложится на живот рядом с подругой. — Я… не знаю. За каникулы остыла как-то, мы же всё-таки… — Слушай, ты так говоришь, будто препод не может переживать за своего ученика. За одного из лучших на курсе, между прочим, — перебивает её Грюм. Она права. Неприятно сосёт под ложечкой. — Да, наверное… — неопределённо отвечает Сара. — Ты какая-то сама не своя сегодня. Прям не нравишься мне, — Грюм проверяет лоб подруги, но тот по-прежнему обыкновенной температуры. — Давай-ка спать ложись. К утру, может, полегчает. — Рано ещё, — отмахивается Сара. И нормально всё с ней. — Не-а. Давай. — Грюм левитирует все учебники и пергаменты с постели Хокинс и настойчиво заворачивает её в одеяло. — Мам, ну ты чего… — шутливо сопротивляется Сара. — Или засыпаешь сама, или я иду жаловаться Помфри, — заявляет Грюм. В голове невзначай всплывают давние слова Люпина: «Ешь шоколадку, иначе мадам Помфри меня убьёт». Сара демонстративно устраивает голову удобнее на подушке и закрывает глаза. — Так-то. — Грюм довольно улыбается и покидает кровать подруги. А Хокинс ощущает внезапно навалившуюся усталость. Одеяло приятно придавливает к кровати, голова тонет в мягкой подушке. Очень быстро девушка проваливается в глубокий сон.

***

Утром Сара просыпается раньше остальных. Времени во сне она провела достаточно много, но хорошо отдохнувшей от этого себя не чувствует. Всю ночь будто ничего не снилось, но под утро… Сонное сознание подкидывает обрывками мутные картинки нереалистичного содержания, будто последствия дурманящего газа. Сначала она вместе с Роном удирает по снейповским подземельям от десятка огромных акромантулов… Земля резко пропадает из-под ног и они долго падают в неизвестность, да так громко стучит сердце в ушах… Сару дёргает, она зависает в паре сантиметров над землёй и только потом падает на живот, неприятно ударяясь рёбрами. Рядом никого нет, вокруг мрак… Впереди загорается огонёк, она следует за ним… Антропоморфный чёрный ворон валит её на что-то колючее, садится сверху и начинает душить… Перед лицом два жутких золотистых глаза, они меркнут постепенно во тьме… С резким вздохом Сара просыпается… Она сидит… за своей партой?.. На её плечи ложатся мягкие, тёплые руки… Голос Люпина за спиной неразборчиво говорит, но это что-то успокаивающее… Он заботливо гладит её по рукам, макушке, спине, так приятно… Снова рывок — Сара снова просыпается. Сон во сне?.. У неё в руках пергамент с результатами ЖАБА, по щекам катятся слёзы, руки трясутся, невозможно дышать… «Хокинс, зря ты отказалась от занятий…» «Вы меня осуждаете?» «Нет, но…» Ещё рывок. Сара в своей постели. Сердце бешено колотится. Она садится, до боли щипает свой локоть. «Точно не сплю». Она глубоко вдыхает и выдыхает, потирает лицо ладонями. В мыслях просто каша. Надо как-то установить связь с реальностью. Сара приоткрывает шторы, свешивает ноги с кровати, касается ступнями прохладного каменного пола. За окном ещё темно, часы показывают шесть утра. Все начнут просыпаться только через час. Есть время побыть наедине с собой. Девушка забирается ногами в пушистые тапочки, закутывается в махровый халат и идёт в ванную комнату. Ополаскивает лицо холодной водой один раз, второй, третий… В лёгких начинают скрести кошки, щекотливое чувство подкатывает к горлу. Сара прокашливается, делает глубокий вдох носом. Ну, вроде всё не так плохо. Она решает заглянуть в Больничное крыло перед завтраком. — Милая, принимай это три раза в день. Одной чайной ложки достаточно. Думаю, это обычная простуда и ты скоро поправишься, — обнадеживающе говорит мадам Помфри, протягивая Хокинс бутылёк с сиропом карамельного цвета. Сара берёт бутылёк и принимает первую порцию лекарства. Вязкая жидкость обволакивает горло, согревая изнутри. Приятно. Девушка благодарит лекарку и спешит на завтрак. Кашель незначительно беспокоит пару раз в течение дня. Сара ответственно принимает ещё одну порцию лекарства по расписанию и думает, что это разогревающий эффект так влияет. На вечернее индивидуальное занятие к Люпину она всё же идёт. «Не при смерти же я», — думает Хокинс. Сара подходит в назначенное время к классу Защиты и застывает перед дверью. Она сверлит её взглядом с занесённой рукой и не решается постучать. Опять это сосущее чувство под ложечкой. «Зачем?» «Ну, ты полгода уже как-то занималась до этого, и ничего». «Сейчас что-то не так». «Что?» «Думаю». «И что надумала?» «Ладно, я слишком нервная из-за этой болезни». «Верно. Так что, вперёд! Представь, какое интересное занятие тебя ждёт». «Справедливо…» «Признайся, что ты скучала». «…» «Молчишь». «Скучала». «То-то». Сара делает глубокий вдох и выдох напоследок. Хотя, перед смертью, как говорится, всё равно не надышишься. Но, в принципе, если причина смерти это Римус Джон Люпин, то можно и не дышать Троекратный стук в дверь. По привычке, Сара делает шаг назад и ждёт. Дверь приоткрывается внутрь коридора и в небольшом проёме Сара видит профессора Люпина. — Привет, — мягко говорит он. — Я подумал, что тебя можно уже не ждать. — Э-эм?.. — Сара немного теряется и опускает взгляд на свои наручные часы. Она пятнадцать минут под дверью простояла в своих раздумьях? — Д-да, задержалась немного… — медленно проговаривает Хокинс и снова смотрит на него. — В библиотеке… Люпин окидывает ученицу взглядом с тенью сомнения так, будто она что-то не договаривает. — Ладно, проходи, — по-доброму улыбается он и жестом приглашает в класс. Сара заходит внутрь, Римус закрывает дверь и следует за ней. — Как ты себя чувствуешь? — Нормально. Мадам Помфри сказала, что это небольшой простудный кашель и дала лекарство, — обыденно сообщает Сара, осматриваясь. В классе всегда уютно по вечерам. Потому что нет огромного количества студентов. Потому что тихо. Потому что яркий дневной свет не пробивается сквозь окна. Потому что приглушенно горят свечи, парящие под потолком, и потрескивает камин в углу. Потому что от огня приятное, тёплое освещение, а книжные стеллажи таинственно скрываются в тенях. Потому что можно без спешки изучать новое, задавать больше вопросов, не бояться сказать глупость и быть высмеянной. — Надеюсь, — Римус останавливается напротив неё, опираясь о край парты, — ты соблюдаешь её инструкции? Он скрещивает руки на груди, в уголках его глаз собираются весёлые морщинки. — Конечно, — серьёзно отвечает Сара. Его искренний интерес к её самочувствию немного смущает девушку. Где-то в глубине души будто распустился первый весенний цветок. Давно они так не разговаривали, и у этого определённо будут последствия… Она обращает внимание на небольшой беспорядок в классе и переводит тему разговора. — А что происходит? Часть парт сдвинута к периметру комнаты, другая часть стоит на своих местах, несколько парт хаотично расставлены по центру. У одного из шкафов свален в кучу тренировочный инвентарь. — А, это. — Люпин следит за взглядом студентки. — Я освобождал класс, как обычно, перед занятием… — он делает короткую паузу. — М-да… но уже начал расставлять всё по местам. Действительно решил, что спустя пятнадцать минут можно не ждать… Саре становится жаль его. Совсем немного. Больше она себе позволить не может. — Тогда раздвинем их обратно вместе? — воодушевлённо предлагает Сара. — Нет, — качает головой Римус. — Если уж и двигать парты, то мне. Но, в любом случае, сейчас в этом нет необходимости — много пространства нам не понадобится. Не хочу сегодня утруждать тебя. — Но пространство вы всё же готовили, — парирует Сара. — Я надеялся, что ты придёшь и скажешь, что полностью здорова. Планировал провести испытание, которое ты пропустила вчера. Сара разочарованно вздыхает: — Но я хорошо себя чувствую. Люпин поджимает губы и вновь качает головой. — Оно довольно длинное и требует много магической и физической энергии. А тебе сила нужна, чтобы скорее выздороветь. Саре и ответить нечего. Он прав. Как и во множестве случаев бывает прав. — Ладно, — соглашается она. — Что тогда? — Помоги мне разобрать инвентарь, — Римус большим пальцем указывает за свою спину туда, где в углу лежит неаккуратная кучка. — Заодно расскажешь, что и для чего используется. Сара пожимает плечами и разводит руки в стороны, мол, «как скажете, босс». Тоже часто так делает. Люпин усмехается её жесту, разворачивается и плавным движением пальцев манит её за собой. Хокинс кажется, что она уже одной ногой в обмороке. Кто-нибудь, скажите ему так не делать. Она следует за ним. — Говорят, испытание было очень увлекательным. — Да? — неоднозначно протягивает профессор. — Надеюсь, все карты тебе не раскрыли? — посмеивается. — Нет, — отвечает Сара. — Я просила ничего не рассказывать. Хотя, — хитро добавляет она, — желание всё выведать определённо было. — Тогда не было бы никакого интереса проходить его самостоятельно. — Верно. — Удивляюсь каждый раз твоей справедливости и честности, — признаётся Римус, останавливаясь и запуская руки в карманы брюк. — Особенно, когда это касается домашек и экзаменов. — Он смотрит на горку различного реквизита, и Хокинс мысленно благодарит, что не на неё. У Сары в горле немного першит и она тихо откашливается в кулак, поймав себя на том, что уставилась на профессора с приоткрытым ртом. — Это колпак красношапа? — удивлённо спрашивает она, указывая на красную шапку на верхушке кучи. — Да, — кивает профессор. — Мистер Далтон отобрал его в качестве трофея во время испытания. Сара с ухмылкой закатывает глаза — это очень в стиле Чарли, затем обращается к Римусу: — О, ну теперь я знаю, что надо готовиться к драке с красношапами! — Как я мог так облажаться! — подыгрывает ей Люпин. — Всё — больше ни слова об испытании. И смотрит на неё с такой лёгкой улыбкой, от которой теплеет на душе. Сара смотрит в ответ пару секунд, а потом наклоняется ближе к колпаку, чтобы рассмотреть. — Прозвучит странно, но мне всегда хотелось рассмотреть их ближе. Оу, — она морщится, — похоже, это настоящая кровь. А я надеялась, что это выдумка, — говорит, выпрямляясь. — Не стоит их недооценивать. — Куда этот трофей? — Хм… — Люпин задумывается, окидывая взглядом класс. — Ну, тому гному он уже явно не нужен, а Чарли великодушно вручил его мне на память. Можно поставить на одну из тех полок, — он указывает на пустующие места в стеллаже. Сара кивает и с помощью заклинания левитации перемещает колпак на видное место. Затем они вместе постепенно разбираются с магическими артефактами, Хокинс отвечает на теоретические вопросы и по возможности демонстрирует использование предметов. Время течёт приятно и незаметно. Сара осознаёт, что ей очень не хватало их занятий все три недели (что бы она там сама себе не говорила), хоть сегодняшний вечер и был нестандартным; и она на каком-то ментальном уровне чувствует, что это взаимно. — Может, чаю? — спрашивает Люпин, когда они заканчивают с последним артефактом. Он подаёт Саре руку, чтобы помочь встать с пола, где они просидели добрые часа полтора, разложив все вещи, как на предметном стекле. Девушка берётся за его сухую ладонь, ощущая, как по её телу проходит тёплая волна и вызывает щекотливые мурашки и покалывание в груди. Поднявшись, она поскорее отпускает руку и смотрит на настенные часы. «Не слишком ли поздно?» Но время ещё позволяет, а от мысли, что пора идти, неприятно тянет в животе. — Не откажусь. Римус приглашает её за свой стол, а сам занимается сервировкой и завариванием чая. Сара наблюдает за ним. За неспешными, задумчивыми перемещениями по классу. За тщательным выбором заварки. За плавными движениями волшебной палочкой, за тем, как длинные пальцы её держат. За магией, которая аккуратно левитирует сервиз на стол. Она чувствует нарастающее жжение в груди и как затрудняется дыхание. — Как прошли твои каникулы? Сара пытается вдохнуть, закашливается. — Сара? — Люпин поворачивается к ней, видит, как она прижимает одну руку к груди, а второй прикрывает рот и сгибается от приступа, быстро подходит к ней и кладёт ладонь на плечо. — Чем помочь? Где твоё лекарство? Может, в лазарет? От очередного прикосновения кажется, что нечто начинает рваться из грудной клетки наружу, раздирая лёгкие и гортань. Сара судорожно мотает головой, отталкивая профессора от себя, и почти бегом покидает кабинет. Она снова в женском туалете на третьем этаже. Склоняется над раковиной и кашляет изо всех сил, лишь бы избавиться от этого. Лёгкие опустошаются, горло освобождается, дыхание облегчается… Хокинс видит на белой керамике сгусток крови и в нём непонятный комок. Она берёт его и осторожно промывает холодной водой. Это… Ромашка? Небольшого размера, со слипшимися от воды и остатков крови лепестками, ромашка? «Блять…» Сара думала, что это только в японских книжках существует. Что это миф, выдумка… Нет. «Это пиздец». На неё выливается тревога, как ледяная вода из ведра, и начинают дрожать руки. Она закашливается снова, но совсем слегка. Вместе с воздухом изо рта вылетает пара маленьких лепестков. Хочется разрыдаться, но она держится. Нельзя. Надо срочно успокоиться, привести себя в порядок, вернуться в класс и попрощаться навсегда, а там пора и честь знать. Сара делает дыхательную гимнастику. Вроде помогает: дрожь уходит, мысли становятся яснее. Приступ кашля, вроде, не предвидится. Ужасно саднит горло… Она смотрит на себя в зеркало: тушь подтекла, в уголке рта капелька крови, в глазах страх. Сиропчик от кашля смысла пить нет — он так разогревает, что эта хрень ещё быстрее разрастётся. Хокинс ополаскивает лицо несколько раз прохладной водой и возвращается в класс. К ней тут же подлетает Люпин. Опять со своими этими ладонями на плечи. — Хокинс, ты как? Хокинс. — Порядок. Пройдёт. — Сара старается придать лицу нормальный вид, но, похоже, выглядит это неубедительно. — Давай к мадам Помфри отведу. Не вопрос — утверждение. — Не надо. Я сама сейчас к ней зайду. — Взгляд в пол, лишь бы не в глаза. — Уверена? — Да. — Нет-.. — Пытается возразить. — Нет. — Перебивает. — Всё хорошо, я сама могу дойти, не переживайте за меня, извините, что заставила беспокоиться, спасибо за вечер, до свидания. — Тараторит, двигаясь в сторону двери. Сара покидает кабинет быстрее, чем профессор успевает что-либо сказать, оставляя его с растерянным выражением лица и наедине с глупыми мыслями. К Помфри она, конечно же, не идёт. А смысл? Это не лечится. Да и если лекарка узнает подробности… Ну, в смысле, не лечится… Лечится. Взаимными чувствами. Но вот так взять и признаться? Это обречено на провал. И на более мучительную смерть. Она до конца своих дней будет испытывать испанский стыд при каждой встрече с ним. Он — будет знать, что виноват в её гибели. В общем, никому не лучше… Ему 33 — кажется, что не так уж и много, да и отношения у них неплохие. Но он учитель. Ей почти 18, она еще школьница и слишком молода. А до выпускного, видимо, и не доживет… Сара как можно скорее минует всех знакомых когтевранцев в гостиной, в том числе лучшую подругу, и поднимается в спальню. Она задёргивает шторы и падает в постель, лицом в подушку, зарывается под одеяло и пытается забыться. — Хокинс, что случилось? — слышится голос Грюм. Ну, конечно, она пошла за ней. Сара не отзывается. Пожалуйста, не трогайте её сейчас никто. — Вы поругались? Тебе стало хуже? — осторожный голос раздаётся ближе. Сара беззвучно вздыхает. — Эй… — очень тихо. Хокинс даже чётко себе представляет, как Грюм слегка коснулась шторки. — Пожалуйста… я очень устала… — отвечает Сара. — Ладно. Отдыхай. Если что, я рядом. — Грюм относится с сочувствием. Тихо скрипит дверь. Сара хочет не думать, не чувствовать. Но в груди саднит, а сердце сжимают стальными тисками. Она подкашливает. Мерлин, лишь бы не очередной приступ. Его же рядом нет. Должно же быть легче, нет? Что, если не думать? Что, если стать безразличной? в очередной раз… Забыть? Это же, вроде, не сложно — просто оставить всё в прошлом. Это невозможно, потому что он уже по венам, под кожей. Сара кричит в подушку, сильно бьёт по ней, из глаз текут слёзы. Она начинает захлёбываться собственными эмоциями, задыхаться. Вылезает наполовину из-под душного одеяла, садится, судорожно дышит. Кашляет. На ладонях остаётся пара средних, склизких комков. Чёрт бы их побрал. Сара люмосом зажигает небольшой шарик света и подвешивает его в воздухе. Смотрит на белые лепестки в крови. С ненавистью превращает их в пепел в своей ладони. Обессиленно падает на подушку и ещё плачет до тех пор, пока не проваливается в сон.

***

«Надо поговорить с ним»

Первая мысль, которая приходит в голову после пробуждения. Слабость в теле, тяжесть и жжение в груди, горло болит, нос заложен, а лицо наверняка всё опухшее от слёз. Так встречает новый день Сару, или она его. В спальне очень тихо. Девушка приоткрывает шторку и видит, что соседние постели уже пусты. Она явно проспала и её никто не разбудил. Был бы только толк от такого сна. Сара раздвигает прикроватные шторы, чтобы вдохнуть свежий воздух, и ложится на спину. Она лежит, прижимая руки к груди, и рассматривает разрисованный звёздами и лунами синий балдахин. Это будет невероятно странное заявление, но выбор невелик. Поймут ли её? Вряд ли. Осудят? Возможно. Примут ли её слова? Да. Который час? Сколько она пропустила? Что думают учителя? А важно ли это теперь? А мечты об аврорате имеют теперь смысл? Если она переборет эту злосчастную болячку, ей зачтут какие-то дополнительные баллы при поступлении или особое место заготовят? Ну, как для хладнокровной, без семьи и детей, вечно свободной для погони за тёмными магами и всё такое? Каким будет последний день? Хокинс заставляет себя подняться. «11:30» Умывается, но не приводит себя в порядок. Ничего не ест весь день. Не появляется на занятиях. Проветривается в коридорах, у озера и на Астрономической. Слишком много думает и не думает вообще. На рукаве факультетского джемпера свежий развод от крови. Дожидается, когда в коридорах будет меньше всего людей. Когда у всех жизнь какая-то: кружок по древним рунам в библиотеке, помочь подружке подкормить соплохвоста, протестировать новые хлопушки, посплетничать в спальне. А ей-то теперь куда торопиться? Стук в дверь. Лучше бы сердце прямо сейчас остановилось от этого бешеного ритма, чем страдать от этой хрени. Сдерживает приступ в последний момент. — Сара? — Добрый вечер. Люпин впускает её в кабинет, но она не проходит далеко, а останавливается с ним на входе. В его взгляде смесь непонимания и тревоги, когда он закрывает за собой дверь. — Как себя чувствуешь? — Хорошо. Не волнуйтесь, я не заразная, да и ненадолго я. — Хокинс смотрит куда-то мимо него. — Что-то случилось? — Я хочу отказаться от наших дополнительных занятий, — она старается уверенно смотреть ему в глаза, но сердце падает в пятки. Римус слегка склоняет голову вбок и хмурится, молчит несколько секунд, переваривая услышанное. Вряд ли он это ожидал. — Извини, я сделал что-то не так вчера? — Нет-нет, дело не в этом, — Сара сдаётся и опускает взгляд, сцепляет ладони в замок и ногтем ковыряет большой палец. — Просто мне будет… лучше готовиться самостоятельно. — Ты уверена? — Абсолютно. — Почему? — Личное. Неловкая пауза. — Что ж, ладно, я ведь не настаиваю, — тихо вздохнул Люпин и потёр устало веки. — Если бы мог чем-то помочь-.. — Мне не нужна помощь, — холоднее отвечает Сара. — Я понял, — коротко кивает он. Приоткрывает рот, чтобы что-то добавить, объяснить, но передумывает. Нейтрально говорит: — Если что, я всегда здесь. — Спасибо, — кивает Сара, не поднимая взгляд. — Доброй ночи. Она быстро покидает его кабинет и слышит в спину тихое «Спокойной ночи». Хокинс едва успевает добежать до туалета, и вот её вновь выворачивает несколькими цветками более крупных размеров. Дно раковины в кровавых кляксах, бесформенных сгустках, белых лепестках. Сара с ненавистью смывает их, сползает на пол и задыхается в тихих рыданиях.

***

Выходные проходят безвылазно в факультетской башне, за исключением дружных походов в Большой Зал. Сара зарывается с головой в книги, пергаменты, отвлекается беседами с однокурсниками, играет в шахматы с Грюм. Лёгкий кашель беспокоит будто по расписанию. Но это лишь возможность пожить в затишье перед бурей. Понедельник начинается парой по ЗоТИ, и Саре хочется выть и лезть на стену, как ей не хочется туда идти. Но ведь она прилежная студентка. Она ведь не может объяснить, что с ней происходит. Она не смотрит на профессора, но ей приходится слушать его голос, который так бархатисто и вкрадчиво забирается через уши в голову, спускается ниже и заполняет собой грудную клетку, от чего спирает дыхание. Сара выходит из класса один раз, а на второй — не возвращается вовсе, заранее договорившись с Грюм, что её не надо искать и взять с собой её вещи после занятия. Уходя во второй раз, она спиной чувствует обеспокоенный взгляд Люпина. В женском туалете на третьем этаже разбита одна раковина. Сара не отвечает на расспросы Грюм. Другие уроки проходят значительно спокойнее, поэтому преподаватели пока даже не замечают, что со студенткой что-то не так. Она сбегает на весь вечер в библиотеку. Следующие дни до очередной пары по ЗоТИ ничем не отличаются. Занятие в среду заканчивается новым приступом. Абстрагироваться не получилось. Увлекательная лекция, пара случайных взглядов, осторожное прикосновение к руке, чтобы поправить движение палочкой. Хочется вспороть себе грудную клетку и вырезать эти цветы к чертям. Сара решает не ходить на ЗоТИ. Она прячется в Выручай-комнате, когда все на занятии у Люпина. Она практикуется усерднее, чем когда-либо: читает дополнительную литературу, практикует заклинания. Забывает о том, что в этом нет особого смысла теперь. В первый и второй раз отговорка Грюм о том, что подруга плохо себя чувствует, срабатывает. На третий — профессор задаётся вопросом, куда потерялась студентка. Он замечает её в Большом Зале, иногда в коридорах, но его будто избегает. Ему удаётся выловить Сару однажды в коридоре. Они проходили буквально мимо друг друга, и Люпин, едва касаясь, придержал её за локоть: — Мисс Хокинс, можно вас на минуту? Сару застали врасплох. Она соглашается. Грюм строит ей многозначительную гримасу и ретируется. Римус отводит Сару в сторону и тихо интересуется причиной её отсутствия на занятиях. Недолго думая она отвечает: — Мне сложно сосредоточиться на теме, когда вокруг много людей. Я занимаюсь сама, всё хорошо. Если возникнут вопросы, я обращусь к вам. — Почему не предупредила? — Извините. — Мне мисс Грюм каждый раз говорит что-то про твоё плохое самочувствие. Сару спасает звонок на урок и она сбегает в подземелья. В учительской вопрос о посещаемости не поднимется даже спустя месяц, ведь профессор Люпин ни разу не выставит в журнале пропуск. И по началу кажется, что это работает. Все мысли Сары заняты учёбой. Она всё больше отстраняется от друзей, превращаясь в стереотипного когтевранца. Люпина успешно удаётся избегать. Спадающие с губ лепестки становятся привычкой. Затем Хокинс начинает замечать, как на самом деле много профессора Люпина. Даже если он не рядом, его упоминают несколько раз за день. «Что задали по Защите?» «Профессор Люпин сказал, что так делать нельзя!..» «Уточним у профессора Люпина на следующем занятии». «Опять Снейп заменяет Люпина… Чем же он так болеет?» С каждым упоминанием всплывает его смутный образ в голове. Вспоминаются обрывки фраз. Сердце ноет от сожаления, но Сара буквально ощущает, как в лёгких распускаются новые цветки. Самостоятельная практика ЗоТИ больше не приносит удовлетворения. Она вообще начинает ненавидеть этот предмет, ведь каждый раз, когда сталкивается с заклинанием, которое не получается из раза в раз, невольно думает — «Что бы он посоветовал?». Она перестаёт заниматься вообще. Свободное время необходимо чем-то занять. (Хотя это компенсировалось более частыми посещениями заброшенного туалета для девочек). Сара напрашивается к Хагриду, чтобы помогать с уходом за магическими существами. Но этого всё равно недостаточно. Наступает последний день января, и вместе с ним Сара Роуз Хокинс становится совершеннолетней. Когда-то девочка с нетерпением ждала этот день, планировала праздник. Да, в принципе, ни с одним днём рождения у неё не было проблем — каждый год это был особенный день в кругу близких людей, с тёплыми эмоциями. В этом году этот день ей к чертям не сдался. Какой от него смысл? Настроения отмечать нет. Она заранее предупредила друзей, что не надо устраивать очередную вечеринку в её честь и готовить подарки. С родителями в этом плане сложнее, но они далеко, поэтому можно принять их посылку молча. И это утро понедельника начинается обычно. Все уходят на пару по ЗоТИ, а Сара остаётся в своей постели с задёрнутыми шторами. Пока она не сменила горизонтальное положение на вертикальное после сна, кашель её не побеспокоит. Но стоит встать — начинается сущий кошмар: свежими ромашками, распустившимися за ночь, выворачивает так, будто вместе с ними вот-вот выплюнешь лёгкие. А хотелось бы. День тоже привычный. Уроки, попытки запихнуть в себя хоть немного еды. Друзья не просто не подходят к Саре, а будто испарились. Отстранённость подруги беспокоила их поначалу, а затем всё больше начала расстраивать. Они не сохраняли попыток приободрить её, узнать в чём дело, но чаще считали — раз она хочет побыть одна, то лучше её не доставать лишний раз. Когда вечером Сара вернулась в гостиную, на неё обрушился шквал поздравлений, конфетти и громкая музыка. На неё тут же набросилась Грюм и прицепила на макушку праздничный колпачок, накидывая на шею мишуру. Чарли скомандовал всем когтевранцам кричать в унисон «С Днём Рождения!», а поставщиками хлопушек, еды и напитков оказались близнецы Уизли. Фред и Джордж подхватили Сару на плечи, начали её раскачивать и носить по комнате вприпрыжку. За музыку отвечала Валери, сменяя пластинки Journey, когда очередной альбом заканчивался. Сара не могла отказать им всем. Поступок друзей подтопил лёд на её сердце, маня отвлечься и развеяться хотя бы на вечер. И она поддалась. Ребята веселили её как могли. Игры сменялись одна за другой, водили хороводы и танцевали до упаду, подпевали песням-хитам, сливочное пиво лилось рекой. В гостиной было живо и шумно, что бывает, но редко. Обычно, если когтевранцы устраивали тусовку, то старались не быть слишком громкими и не звали к себе другие факультеты. Так сказать, держали загадочную маску сдержанных ботанов, а на деле… Сара отходила в ванную комнату несколько раз, но это было настолько привычным занятием, что в этот раз она не стала зацикливаться на этом и поскорее возвращалась ко всем. Старшекурсники играли в бутылочку, когда по плечу Сары постучали. Хокинс обернулась. Перед ней стоит малышка Луна Лавгуд и смотрит широкими глазами. — Тебя попросил профессор Люпин, — отстранённым высоким голоском сказала девочка. Саре потребовалось тридцать секунд, чтобы понять суть сказанного. Сливочного она выпила достаточно. Никто не обратил внимания на Луну, кроме Грюм и Фреда, сидевших по бокам от Сары. Грюм поддерживающе положила руку на плечо подруги. — Спасибо, Луна, — Хокинс вежливо улыбнулась и поджала губы, когда девочка поскакала в сторону спален. — М-да… Профессор Люпин ожидал её неподалёку от входа в гостиную, возле широкого витражного окна. Было уже темно, близилось время отбоя, и на пол падал свет убывающей луны. — Здравствуй, — тихо говорит Римус, когда Сара появляется из-за двери. — Думал, ты не выйдешь. Хокинс неуверенно делает пару шагов навстречу и останавливается на приличной дистанции. Она в лёгком недоумении: зачем он пришёл? Процент алкоголя в крови снижает чувство неловкости на половину. В ответ Сара просто пожимает плечами. Люпин не заставляет долго ждать. — С днём рождения. — Он протягивает ей что-то прямоугольное, завёрнутое в обычный пергамент и перевязанное бечёвкой. Похоже на книгу стандартных размеров. — Спасибо… — отвечает Сара и медленно забирает подарок. — Что это? Всё это ей не нравится. Очень не нравится. Это лишнее. Зачем? Чёрт его дёрнул этим заниматься? Как он узнал? Добрые друзья подсказали? Или этим вечером весь Хогвартс узнал, что Сара Хокинс отмечает совершеннолетие? Неловко. Почему-то стыдно. Кошки скребут не только на душе. — Сама посмотри, — отвечает Люпин. Его голос мягкий и искренний. Красивый, она успела отвыкнуть от него за прошедшие две недели. В навязчивых воспоминаниях он уже звучал иначе. Сара аккуратно разворачивает пергамент, чтобы не порвать. Книга. — «Защита от Темных Сил. Пособие для будущих авроров. Себастьян Сэллоу»? — она проводит пальцами по твёрдой обложке с серебристыми узорами. — Надеюсь, она тебе поможет… в подготовке. Сара подняла взгляд на профессора. Черты её лица смягчились. — Да. Спасибо… — Что ж, извини за беспокойство, — поджимает губы Римус. — Отдыхай. Еще раз с днём рождения. Много не пей. Он по-доброму улыбается уголками губ и скрывается в темноте коридора. Сару начинает мутить. Цветы душат так сильно, что текут слёзы, и не думают заканчиваться непривычно долгое время. Злосчастная книга отправляется в чемодан под кроватью. — Малыш, расскажи мне, что происходит? Они с Грюм лежат на постели Хокинс, свесив ноги с кровати и глядя в потолок. Шатенка перебирает блондинистые кудри пальцами. Снизу ещё доносятся звуки вечеринки. Подруги покинули её полчаса назад и всё это время болтали ни о чём в состоянии нелёгкого опьянения. — Мм? — Что с тобой? — Всё… хорошо… — выдыхает Сара и потягивается. После крайнего приступа она приняла полстакана огневиски, от чего её развезло чуть сильнее. Грюм понадеялась, что сейчас подруга будет чуть разговорчивее. — Спасибо вам… — медленно проговаривает Хокинс. — …за этот вечер… Она искренне благодарна ребятам. Возможно, подобный вечер в её жизни последний. Завтра она проснётся (если проснётся) и всё вновь станет увядающим, удушающим. — Мы любим тебя, — Грюм привстаёт на локте и смотрит прямо в лицо подруге. — Ты думаешь, мы не беспокоимся о твоём состоянии, поведении? Ты нас так оттолкнула, даже не объяснив причину. Сара жмурится и сопит носом. — О поступлении переживаю. Подумала, так будет лучше — уделить всё внимание подготовке. — Извини, но ты себя в зеркало видела? — обеспокоенно говорит Грюм. — Ты себя истощаешь так. Какая разница, если меня истощает неподвластное изнутри… — Толком не ешь. Много спишь. Постоянно где-то пропадаешь. К Люпину своему ходить перестала, а для тебя ведь очень важно сдать-.. — Да он не мой! — срывается Сара, перебивая подругу. Грюм застывает с открытым ртом и с непониманием смотрит на неё. — Да что с тобой? Вы поругались, из-за этого ты такая? — Не ругались мы, — огрызается Сара и садится к ней спиной. Грюм тоже садится, но не решается прикоснуться к подруге или заговорить. Сара молчит, обводя пальцем узоры на постельном белье. — У меня ханахаки, — очень тихо признаётся она спустя пару минут. — Что? — переспрашивает Грюм, не до конца осознав её слова. — Погоди, что? — добавляет она и кладёт руку ей на плечо. Грюм не до конца верит в услышанное, но её ужасает вероятность того, что Хокинс не шутит. — Ты прикалываешься? — осторожно спрашивает Грюм, наклоняясь чуть ближе, в надежде, что подруга просто переборщила с выпивкой. Сара редко пила, ей никогда не доставляло удовольствие это занятие. — Нет, — серьёзно отвечает Сара, качая головой. — Но… но… это же японский миф, верно?! — Грюм знает об этом от Сары. Та все уши ей прожужжала, когда на четвёртом курсе с головой погрузилась в маггловскую литературу на эту тему. Хокинс грустно усмехается. — Верно. Думала я… Лёгкий кашель подступает как нельзя кстати, и Сара демонстрирует на ладони пару лепестков ромашки. Глаза Грюм расширяются от ужаса. — И что, вот так последний месяц? Утвердительный кивок в ответ. — Ты обращалась к Помфри? — А смысл? — В смысле «смысл»?! — опешила Грюм. — Эту же хрень можно вылечить! — Н-да… вот только я сомневаюсь, что эту мифическую хрень знают как лечить, — Хокинс поворачивает голову и через плечо смотрит на подругу, смиренно улыбается. — Если бы это было распространено хотя бы в магическом мире, мы бы об этом знали. А так… — И что? Ты хочешь сказать, что сдаёшься просто так? Что готова умереть? — начинает переживать Грюм. — Угу, — кивает Сара. — Из-за него? — Грюм прекрасно понимает, что причина только одна. Один. Сара вздыхает и вновь кивает. — Дура что ли? — Я — нет, — саркастично отвечает Сара. — Так, эта дурь явно все мозги из тебя выбила, — возмущённо качает головой Грюм и задумчиво прикладывает кулак к подбородку. — Или лёгкие… — бубнит себе под нос Сара. — Хокинс, — укоряет её Грюм. — Слушай… — она подсаживается к ней и аккуратно обнимает, обвивая руками талию. — Ну, должен же быть способ… как там? Если не взаимная любовь, то хирургия? Да? — Ну, да. — Может, в Мунго что-нибудь сообразят? — Грюм не оставляет попыток переубедить подругу. — Я думаю, уже поздно. — Это совсем на тебя не похоже, — шатенка кладёт подбородок ей на плечо и хмурится. — Да как я это объяснять буду? — Без подробностей. — Я… Я лучше умру, чем потеряю возможность полюбить кого-то вновь, создать семью и детей. — Значит, и вариант с взаимными чувствами отметаешь? — Конечно. Не понятно? — А вдруг… — Никаких «вдруг»!.. Сара вновь закашливается. В руке остаётся большая капля крови и целая ромашка. «Не думай. Не думай, не думай, не думай.» Хокинс плачет. Грюм крепче обнимает её и качает в своих руках, шепчет успокаивающие слова на ухо. — Значит так. Завтра мы трезвеем, и ты идёшь со мной к Помфри. Это не обсуждается.

***

Грюм ведёт Хокинс за руку по коридорам Хогвартса. Сара прокручивает в голове десятки вариантов предстоящего разговора. От переживаний у неё сосёт под ложечкой. Они объясняют всю ситуацию мадам Помфри, и та с пониманием выслушивает их и не задаёт лишних вопросов. Конечно, не без искреннего возмущения о том, почему Сара не сообщила сразу. Дело доходит до Флитвика, МакГонагалл и Дамблдора. Хокинс молится, чтобы не разошлось по всей школе, чтобы не узнал Он. Но Дамблдор уверяет, что причина отправления когтевранки в больницу Святого Мунго останется под строжайшим секретом. Никто не испытывает Сару вопросами о том, кто стал причиной возникновения мифического недуга. В Мунго девушку воспринимают, как экспонат, как подопытного кролика. Вокруг её койки толпится магов десять–пятнадцать: взрослые опытные лекари и молодые практиканты. Бородатый мужчина лет сорока пяти просит всех покинуть палату, после того как Сара подробно рассказала о своих симптомах, смущённая повышенным вниманием к себе. На его бейдже написано «Доктор Линделл». — Мисс Хокинс, — обращается он спокойным, уверенным тоном, — я сталкиваюсь с этим случаем второй раз за свою жизнь. Здесь — в Лондоне — впервые. Мы проведём операцию, постараемся удалить все цветы, но… — делает короткую паузу. — Гарантий того, что вы выживете, очень мало. В лучшем случае, действительно утратите способность испытывать романтические чувства к кому-либо. В худшем из лучшего, перестанете чувствовать вообще, и того самого человека забудете. — Я понимаю, — сухо отвечает Сара, глядя в точку перед собой. Двери палаты открываются и внутрь практически забегают родители Сары. Она просила учителей, сотрудников больницы не сообщать им, изо всех сил не хотела их беспокоить. Но взрослые настояли на том, что Хокинсы должны знать. Если операция пройдет неудачно, это будет проще объяснить. Джейн плачет и обнимает Сару, на Джеймсе лица нет и он крепко сжимает ладонь дочери. Много времени им не дают и вскоре выводят из палаты вместе с профессором Флитвиком и Грюм. Медсёстры подготавливают Сару и доставляют в операционную. Сара медленно открывает глаза, моргает несколько раз, пока окружающий мир не становится чётким. — О, вы очнулись! — раздаётся женский молодой голос где-то справа. — Сейчас доктора позову. Стук каблучков. Скрип двери. Сара осматривается. В палате приглушённый свет, за окном темно. Она одна. В правую руку введён катетер, возле койки стоит капельница. Сколько времени прошло? Неужели операция прошла успешно? Она приподнимает воротник ночной рубашки и видит несколько швов на груди. Шрамы, наверное, останутся на всю жизнь. Ничего пока не болит. В палату заходит доктор Линделл в сопровождении медсестры. — Софи, вы можете идти, — мягко говорит мужчина, и молодая девушка с кивком покидает комнату. — Мисс Хокинс, — приветливо кивает Линделл, подходя к койке Сары. — Здравствуйте, — слабо отвечает она. — Сколько я… проспала? — Около двух суток. Хороший показатель для такой сложной операции. Голос у доктора слишком обнадёживающий. Сара смотрит прямо на него, ожидая каких-то подробностей. — Что ж, — понимающе начинает он. — Нам удалось удалить все цветы и их зачатки. Ваши лёгкие были поражены на сорок процентов, сердце практически не было затронуто. Угрозы вашему организму больше нет. Я предполагаю, что вы не потеряли способность испытывать чувства и эмоции, например, сострадание, волнение, грусть, радость, дружеская привязанность и всё остальное, свойственное любому человеку. Но вновь полюбить кого-то вы вряд ли сможете. — К концу речи его тон стал более сочувствующим. — А тот, из-за кого… — Сара сглатывает. Предложение не получается закончить. В мыслях мутно. — Ничего не могу сказать, — спокойно отвечает Линделл. — Это предстоит узнать только вам, если вы ещё встретитесь в этой жизни. Возможно, вы его вовсе забыли. Нет, не забыла точно. Наверное… Образ в голове окутан слабым туманом. — Не думайте, — предостерегает доктор, заметив, как Хокинс нахмурила брови. — Ладно. — Так что, ближайший месяц вы пробудете у нас. Вам нужно восстановиться. От капельницы Софи вас отключит, переведём вас на зелья. Питание четыре раза в день, побольше сна. Как новенькая будете, — приободряюще улыбается он. «Мда уж…» — Месяц? — переспрашивает Сара. — И даже не думайте об учёбе, — возносит палец вверх доктор Линделл. — Всё. Отдыхайте. Он покидает палату. Сара старается переварить это всё. Ну, как новенькая, она уже вряд ли когда-то будет. Не после случившегося. Не после того, как на сферах любви и семьи в её жизни поставили крест. Она понимала риски, но не успела себя подготовить к ним. Теперь нужно было только смириться. Жива, относительно здорова, семья целая, друзья есть — это главное. Если остальные чувства и эмоции и правда сохранились, значит не очерствеет она совсем в своём аврорском будущем. Слабость перевешивает поток мыслей, и Сара быстро проваливается в сон. Ближайший месяц её навещают только родители. Друзьям запретили присылать письма. Сара много спит, хорошо ест, перечитывает любимые книжки и, не беспокоясь об учёбе, действительно отдыхает. После ужасного января февраль кажется спокойным, расслабленным, очень дружелюбным. Но в конце концов наступает момент вернуться в Хогвартс.

***

Грюм бежит через весь Большой Зал и набрасывается на Хокинс с объятиями. Сара тоже рада видеть подругу, они стоят и долго, крепко обнимаются. Грюм тараторит на ухо что-то о своих переживаниях и облегчении, Хокинс успокаивающе похлопывает её по спине. К ним присоединяются близнецы Уизли, Чарли и Валери, устраивая уже целый обнимательный клубок. Конечно, правда о болезни Сары осталась страшной тайной, от чего четверо друзей волновались ещё больше из-за длительного отсутствия подруги. Клубок привлекает к себе внимание первые пять минут, потом все возвращаются к вечерней трапезе. Друзья тоже постепенно отлипают друг от друга, и, выбравшись из цепких объятий Фреда, Сара чувствует на себе чей-то взгляд. Она смотрит на преподавательский стол вдалеке: Дамблдор торжественно приподнимает за неё бокал, МакГонагалл и Флитвик приветственно улыбаются, а ещё Хагрид машет своей огромной рукой. Профессор Люпин опускает взгляд в свою кружку в тот момент, когда Сара обращает внимание на него. Она на секунду задумчиво хмурится, а затем Грюм увлекает её за когтевранский стол. Наконец жизнь возвращается на круги своя. Сара проводит время с друзьями. До выпускных экзаменов остаётся всего три месяца, и она начинает навёрстывать упущенное, но в меру. Девушка уверена в том, что всё ей теперь по плечу. Она даже просится обратно на занятия к профессору Люпину, потому что чувствует необходимость в равном «противнике» для отработки заклинаний. Какой-то странной ошибкой было отказываться от занятий два месяца назад и взваливать всё на свои плечи. Сара смутно помнит причины, но её это не сильно беспокоит. Профессор Люпин теперь обычный человек, о котором она знает что-то лишь обрывками. Это перспектива Сары. Но абсолютно все, кто хоть немного знал эту амбициозную когтевранку, замечают, что она стала холоднее. Она стала сдержаннее в эмоциях, реже разряжает обстановку своими шутками и смеётся не так заразительно. Это замечают близкие друзья, которые не чувствуют от подруги прежней энергетики. Это замечают некоторые профессора, когда у студентки меняется манера речи. Это замечает Грюм, когда она наконец сходится с Чарли, а лучшая подружка не проявляет к этому эмоций человека, который пытался их свести два года. Это замечает Римус Люпин, который не видит того самого огня в глазах; её интерес приобрёл какой-то другой характер, но его сложно понять, он будто выработанная привычка, нежели искреннее желание узнать всё об этом мире. Но Сара просто живёт свою обычную жизнь и радуется тому, что не чувствует убивающего обременения. Она сдаёт экзамены и уверена, что через пару недель получит свои заветные «Превосходно» в пергаментном конверте. А пока можно провести последние беззаботные деньки в Хогвартсе. Следующим утром после финального экзамена вся школа гудит ужасающей новостью — добрый и милый профессор ЗоТИ оказался оборотнем. Это трогает душу Сары. Пока все на панике и плещутся в собственной желчи, она решает отдать должное и пойти проститься с человеком, который сделал за этот год достаточно много для неё. — Я знала, — констатирует факт Хокинс, когда Люпин удивляется её приходу. — Знала? — переспрашивает он, оставляя сборы чемодана и поворачиваясь к ней. — Догадывалась, — поправляет себя Сара. — Не то что бы это слишком сложно. Первое полнолуние ещё ничего, а вот на третье… — И тебя это никак не смутило? — Нет. А должно было? «Дурак, если б ты знал,» — проносится в её голове. — Как видишь, — саркастично усмехается Люпин и кидает в чемодан ещё пару вещей. — Мышление стада, — пожимает плечами Сара. — Неужели действительно опасен человек, который тщательно скрывает свою болезнь и запирается ото всех за семью замками на время очередного «приступа»? Римус замирает, внимательно вслушиваясь в её слова. — Знаешь, вчера я совершил глупый поступок, — он коротко кашляет в кулак и вновь отвлекается на сборы. — Да, но… — Сара вздыхает. — Я, конечно, не знаю подробностей, но, наверное, так было нужно. Ведь в итоге никто не пострадал? — Почти… нет. — отвечает тихо Люпин. — Мне жаль, что так получилось, — непривычно сочувствующим голосом произносит Сара. В глубине души она даже рада, что случилось именно так, ведь должность проклятая и могло произойти что похуже… — Вы прекрасный учитель, лучший за последние семь лет. И человек вы не менее хороший-.. — Извини, — прерывает её профессор, прикрывая рот рукой, и с лёгким кашлем поднимается в свой кабинет. Сара осматривается в опустевшем классе. Сколько всего здесь произошло за последний год, да даже за семь лет… Римус возвращается через пару минут, и она замечает в уголке его губ небрежно стёртый след крови. — Что это? — напряжённо спрашивает Хокинс, уставившись на это небольшое пятно, а затем смотрит прямо ему в глаза. — Что? — непонимающе переспрашивает Люпин и машинально касается пальцами того места, где недавно был её взгляд. Он закрывает глаза, осознавая свою оплошность. Терять ему уже нечего. Римус открывает ящик стола, достаёт из него небольшую коробку из-под печенья, подаренного Сарой на Рождество, и ставит между ними на середину стола. Он открывает крышку, и Сара видит… Космеи? Чистые, засушенные, светло-розовые… Космеи? Единственные цветы, которые ей когда-либо искренне нравились, не считая пресловутых красных роз. Она с бабушкой выращивает такие в небольшом садике за домом столько, сколько себя помнит. Сара ошарашенно смотрит на коробку, доверху заполненную цветками, и переводит взгляд то на Люпина, то обратно на коробку. — Это?.. — Ханахаки, да. — Римус кивает. В его голосе отчётливо слышно смирение, даже некую трепетность. Это невозможно. Этого просто не может быть. Это какая-то шутка. — У меня были… — Сара потирает лицо ладонями. — У меня были ромашки… Она проводит пальцами по кудрями и сцепляет ладони за шеей, смотрит в пол. Люпин слегка хмурится и склоняет голову вбок. Теперь-то он понимает. Вот почему она стала избегать его, почему её отправили в Мунго так надолго. Это осознание не умещалось в его голове. Он упёрся руками в край стола и тихо вздохнул. — Давай сядем, — всё, что Римус смог предложить сейчас. Сара медленно опускается на стул и нервно закусывает костяшку пальца. — Как давно? — холодно прерывает молчание она. — Это важно? — горько спрашивает он. Сара молчит, тупо глядя перед собой. Нет, уже нет. — Ладно, не говори, если не хочешь, — пожимает плечами она. Для неё этот разговор ощущается, как сон под температурой тридцать девять. — Извини, — искренне произносит Люпин после очередной долгой паузы. — Чего? — не понимает Сара. — Ну, теперь ты не сможешь… из-за меня… — тихо и неловко поясняет Римус. — Жива — это главное, — парирует ему Сара, качая головой. — Да. Да… Вновь неуютная тишина. Разговор идёт совсем не так, как надо. Не так, как должно быть. А как должно быть? Лучше бы, если бы он вообще не состоялся. Они бы мирно попрощались, и даже не узнали бы… — Я их ненавидела, — сухо признаётся Сара. — Кого? — Цветы. — (Люпин поджимает губы). — Они были пыткой для меня. Каким-то наказанием. А я не понимала, за что мне это. Но лучше бы я умерла, чем столкнулась с последствиями лечения. — Ты не сама обратилась за помощью? — удивляется Люпин. — Нет, конечно. Грюм узнала и заставила меня. Спасибо ей, что заставила меня изменить мнение. — Сара слабо улыбается. — Но почему ты сразу никому не сказала? — А ты сказал кому-то? — Хокинс посмотрела на него. — Кроме того, что мы имеем сейчас. — Ладно, убедила. — Разные мы, — Сара кивает на коробку с цветами. — М-да… — Римус опускает голову. Он не сразу понял, что происходит, но не стал тревожить даже мадам Помфри. Мадам Помфри и так досталось в своё время, да и сейчас ей непросто. А потом пошли первые цветы и паззл сложился. Не верилось по началу, ведь это миф. Но симптомы только ухудшались. А их причина вернулась на занятия, как ни в чём не бывало, вела себя так, будто ничего не случилось. Это была она, но что-то в ней изменилось. И он отчаянно хотел понять что. Она больше не заходила в гости просто так, часто деликатно отказывалась остаться на чай после занятий. Занятия проходили в дружелюбной атмосфере, но достаточно строго. Она реже шутила, а уточняющие вопросы по теме занятия были сухими. Поставь на её место любого другого ученика — почти ничего не изменилось бы. Это было странно и непривычно. Он боялся, что сделал что-то не так тогда после рождественских каникул. И он глупо скучал по тем временам, когда его серые будни освещала своим появлением эта девушка. С грустью он наблюдал за тем, как их дружеские отношения скатились к тому, с чего они начали. Отрезвлял и стыдил себя тем, что это правильнее. А эти цветы… Сначала он думал — за что ему это всё? Вдогонку за пожизненным проклятьем пришло ещё одно. До ужаса иронично. Но вдруг он смирился. Их любить не было запрещено. К боли не привыкать, в самом деле. И каждый лепесток и цветок он отмывал, высушивал и складывал в ту коробку. Это привносило хоть какой-то смысл в последние 3 месяца неспешно увядающей жизни. И наконец он узнал. — В отличии от меня, волку это всё очень не нравится, — мрачно сказал Римус. Сара вопросительно поднимает взгляд, а затем её глаза расширяются, когда она с ужасом понимает, что скорее всего оборотень не мог вытерпеть боль и зуд и пытался когтями выдрать цветы из груди, но причинял себе только больше боли. Люпин утвердительно покивал, понимая её реакцию. Хотя бы понимать друг друга с полуслова не разучились. Хокинс даже думать не хочет о том, как теперь выглядит его грудь. Что ж, теперь у них парные шрамы. Как глупо. — Римус, тебе нужно лечиться, — настоятельно рекомендует Сара. — И что ты мне предлагаешь? — Мунго. — Смеёшься? — Я серьёзно. Всё еще можно исправить, — настаивает она. — И как ты себе это представляешь? Он не договаривает о своём сомнении в том, что второй такой случай из одного и того же учебного заведения за такой короткий промежуток времени в Мунго примут за случайность. Тем более в его положении. — Здравствуйте, я Римус Джон Люпин. Похоже, у меня мифическая болячка. Ханахаки — слышали о таком? Сделайте со мной что-нибудь, пожалуйста, — сквозь её серьёзный голос просачиваются нотки былой комичности. — Да, но есть нюанс. Я состою в реестре. Им опасно содержать меня у себя, — отрезает Люпин. Саре ответить на это нечего. Увы, он прав. Но попытаться стоило. — Попробуй, — она немного подаётся в его сторону, — пожалуйста. Сейчас она испытывает самое сильное сожаление, насколько вообще возможно после операции. — Хорошо, — соглашается Люпин. Хокинс не знает, сдержит ли он своё обещание. Они расстаются без излишних нежностей. Желают друг другу хорошей жизни и кивают, поджимая губы. Неизвестно, сведёт ли их судьба вновь. Они любили, но это не совпало по времени.