Частный урок

Было без пяти минут два часа дня, когда заместитель прокурора Такасуги оторвался от документов. Он потянулся, встал и, подумав, решил оставить папки на столе, а не убирать их в сейф — все равно он быстро обернется: обед в кафе, прогулка, потом снова работа. Это был его привычный маршрут, привычный распорядок дня: работа в суде, работа с документами, кафе в обед, работа. Сегодня, правда, придется сделать крюк: его попросили забрать фотографии из фотоателье. Это произошло, когда Такасуги уже забрал фотографии из фотоателье и остановился на крыльце, чтобы зажечь сигарету. «Удар по голове тупым предметом» — так написали бы в деле, если бы делу был дан ход. А для верности — хлороформ или что-то хуже, поскольку он не успел досчитать и до трех. Он пришел в себя в движущемся автомобиле, судя по всему — фургоне. Пошевелить руками он не мог, поскольку был прикован к металлическое перекладине. Сквозь плотную повязку он видел темноту, зато мог свободно дышать. Ему завязали глаза, но не стали надевать мешок на голову, и этим выразили уважение к представителю закона. Голова просто раскалывалась, он чувствовал бесконечную усталость. Так легко попался, даже не успел вытащить пистолет. — Здравствуйте, Такасуги-доно. Голос был незнакомым, холодным, чуть насмешливым. — Кажется, рот вам никто не затыкал, — продолжил голос. — Хотелось бы услышать ваше приветствие. Нет? Хорошо. «Хорошо» знаменовало удар под дых — несильный, чтобы он прочувствовал момент. Теперь стало трудно дышать и без всяких мешков. — Даже если вы меня изобьете, я не стану желать вам здоровья, — сказал Такасуги, отдышавшись. — Но думаю, как только вас арестуют за похищение, оно вам пригодится. — А я вас не похищал, — возразил холодный голос. — Вас всего лишь оперативно препроводили ко мне, вы же так мечтали со мной познакомиться. К сожалению, иначе мы бы с вами не смогли увидеться. Надобно заметить, вы очень хороши собой, я не разочарован. Рука в кожаной перчатке коснулась щеки Такасуги, он сделал слабую попытку отстраниться — бесполезную. Его взяли за подбородок, видимо, чтобы рассмотреть в упор. — Вы бы хотя бы представились. А то я вас не знаю. И не вижу. — Ну, вы же разумный человек, Такасуги-доно, — теперь голос отдавал металлом, еще более холодным, чем наручники. — Вы же помните, что произошло сегодня в прямом эфире «Эдо-ньюс». Так что вы прекрасно знаете меня, хотя никогда со мной прежде не встречались. Головная боль никак не отступала, плюс к этому начали затекать скованные руки, но теперь Такасуги понял, кто с ним говорит. В полдень у здания суда он вышел на улицу подышать свежим воздухом и покурить, а на него набросилась толпа журналистов с требованием комментариев об аресте сенаторов городского собрания Эдо и организаторе убийства всеми любимого сенатора Шигешиге. Такасуги был зол и дал пространный комментарий. Это была настолько вдохновенная речь, что он ее не запомнил. Кажется, он обратился лично к одному человеку — неуловимому дону Уцуро, который и стоял за этими преступлениями, а теперь стоял перед ним. Вероятно, он сказал что-то пафосное вроде: «Дон Уцуро, ты сейчас скрываешься во тьме, но я найду тебя, где бы ты ни был и ты отправишься на виселицу за все свои преступления. Если не боишься меня, то выходи на свет». Два часа назад это было простым выплеском эмоций, сейчас же казалось неуместным безрассудством. — Ах да. Я вам лично пообещал, что вы попадете на виселицу, уважаемый дон Уцуро. И сейчас могу лишь подтвердить: мои намерения не изменились. Теперь дон Уцуро засмеялся. Смех у него был неприятный, режущий как металл о стекло. — Обожаю, когда заместители прокурора мне угрожают! — То есть обожаете то, чего с вами никогда не происходило? Настала нехорошая пауза. Но по сути Такасуги был прав. Все заместители прокурора до него выбирали компромисс между долгом и желанием жить спокойно и закрывали глаза на многое из того, что творилось в Эдо, опутанном сетями мафии. Такасуги тоже предлагали — и неоднократно — хотя бы не мешать, он отказывался. Ему угрожали по телефону, он находил письма с угрозами в почтовом ящике, на него было совершено восемь подчеркнуто неудачных покушений. И он еще тогда недоумевал, почему мафия играет с ним, как кошка с мышкой, почему просто не пристрелит. И теперь у него возникло нехорошее чувство, что сейчас он узнает, почему. Все внутри похолодело, даже головная боль прошла, он слышал только стук своего сердца и тьму. — С вами сейчас что-то произойдет, — почти ласково произнес дон Уцуро. — Как вы думаете, что? — Неужели пристрелите меня? — Такасуги удалось кое-как выдавить из себя улыбку, но он уже начинал понимать, что сейчас произойдет. — О нет, как можно. Если вас убить, я лишусь лучшего развлечения в своей жизни. Никто еще так меня не развлекал, как вы. Но вы заигрались, и я уже давно должен был преподать вам частный урок. И мои намерения сегодня как никогда… тверды. Мне жаль. Дон Уцуро сказал это так проникновенно, словно действительно сожалел. — Оставьте нас, — сказал он кому-то. — И остановитесь где-нибудь тут. Фургон остановился. Восприятие сделалось особенно острым: Такасуги прекрасно слышал, как хлопнула дверь, звук расстегиваемой молнии, горячее дыхание на шее — дон Уцуро обошел его сзади, прижался всем телом, сквозь ткань можно было ощутить твердость его намерений. Такасуги тщетно забился, попробовал пнуть ногой, но сильный удар под колени подломил его, и он обмяк. — Как можно вас — такого — пристрелить, — повторил дон Уцуро, стаскивая с него брюки и трусы, поглаживая отверстие ануса пальцем в перчатке. Звук открывания флакона — палец, смазанный холодным маслом, толкнулся в него, и он не сдержался, застонал — даже не от боли, хотя было больно, от осознания собственного бессилия. Дон Уцуро удовлетворенно хмыкнул, подхватил его за бедра и медленно насадил на свой член. Член был большой, все нутро распирало. В него погружались снова и снова, беспощадно и бесцеремонно. Это продолжалось довольно долго: шлепки плоти о плоть, холодные пальцы в перчатке на его собственном члене, горячее дыхание, горячий влажный язык, облизывающий ухо и шею. Наконец дон Уцуро сделал несколько особенно мощных движений бедрами и все закончилось. Стало снова очень холодно, Такасуги била дрожь. — Вы не знаете, когда надо остановиться, Такасуги-доно, — холодно сказал дон Уцуро. — Так вот. Остановитесь сейчас, пока я скрываюсь во тьме. Если я выйду на свет, вам это совсем не понравится. Ни вам, ни вашему комиссару полиции, как там его? Хиджиката, вроде бы? Он ждал вас в кафе, теперь, наверное, с ума сходит, куда вы подевались. Или вот еще у вас есть друг-журналист, о нем мы тоже знаем. Мы знаем обо всем вашем окружении и совсем несложно будет добраться до всех. Я понятно излагаю? Такасуги не ответил. Он словно застыл, все чувства притупились, все силы уходили на то, чтобы сохранить остатки разума. — Никаких врачей, никакой полиции, — продолжал говорить жуткий голос. — Не так уж сильно я повредил вашему драгоценному здоровью, само пройдет через пару дней. Оставьте в покое сенаторов городского собрания. И да, забудьте про черный поезд. «А вот это уже интересно, — сквозь ватную прослойку между реальным миром и собственным сознанием подумал Такасуги. — Как я могу забыть о черном поезде, если впервые о нем слышу? Но он уверен, что я знаю. Да что я такого сказал?». — Похоже, вы ничего не соображаете или делаете вид? Впрочем, неважно. Выбросите его… А дальше наступила блаженная тьма. *** — Шинске-кун? Это был знакомый голос. Шоё, его учитель по стрельбе, они живут на одном этаже и… И? Голос Шоё, потом холодное, мокрое — все вокруг, весь мир. Он что, утонул? Такасуги открыл глаза и обнаружил, что лежит в собственной ванне, а Шоё поливает его водой из душа. Он опустил взгляд: вода была слегка розовой от примеси крови. Не так уж сильно повредил здоровью, что ни говори. — Слава Богу, ты пришел в себя, Шинске-кун, — обеспокоенно заговорил Шоё, выключая душ и начиная растирать его махровым полотенцем. — Я хотел вызвать врача, но ты бормотал, чтобы никаких врачей! И я не рискнул. Я собирался вызвать полицию, но ты все повторял, что нет, не надо полиции. И ты в таком состоянии, что я даже и не знаю, что думать. Послушай… — Я не знаю, где фотографии, которые забрал для вас, — перебил его Такасуги. Он медленно встал, держась за стену. Отодвинул от себя руки Шоё с уже мокрым полотенцем, сдернул халат с крючка и завернулся в него как в плащ: халат был на два размера больше. — Господи, — только и сказал Шоё. Кажется, он был чем-то сильно расстроен. Наверное, из-за фотографий. — О чем ты вообще думаешь! Ты понимаешь, что с тобой произошло? Давай я тебе помогу. Ты не дойдешь. Пришлось положиться на его помощь: Такасуги не был уверен, что доберется до кровати сам. Потом он попросил принести телефон и оставить его одного. *** — Где это случилось? — хмуро спросил Хиджиката. Такасуги смотрел в потолок и думал о том, что этот ублюдок знает про них с Хиджикатой. — У меня был мешок на голове, меня вырубили, и я уже говорил тебе, что не собираюсь обращаться в полицию. Хиджиката упрямо качнул головой. — Я спрашиваю о том, где тебя похитили. Я ждал тебя в кафе. От суда до кафе 2 минуты. Я все время смотрел на дорогу. Ты шел по обычному маршруту? — Не совсем. Сперва пошел в фотоателье, сделал крюк. Вот там. Он сглотнул. Воспоминание было еще свежим. Рядом с Хиджикатой он уже не чувствовал себя в безопасности. Более того, теперь Хиджиката был в опасности, потому что находился рядом с ним. — То есть в полдень ты даешь комментарий по телевидению в прямом эфире, а через два часа тебя похищают, хотя ты идешь не своим привычным маршрутом…— с намеком сказал Хиджиката. — Достань мне видео этого выпуска новостей, я не пойму, чего я такого сказал-то. И еще… — Такасуги. — Что? — Не меняй тему. Кому ты говорил о том, что собираешься в фотоателье? Потому что я вот об этом узнаю только сейчас. — А. Никому не говорил. Это вышло случайно. Меня учитель утром попросил забрать... — Ах, учитель, — тяжело уронил Хиджиката. — Стало быть, дело ясное. Такасуги нехотя перевел взгляд с потолка на Хиджикату. Да, Хиджикату бесил Шоё, это не было секретом ни для кого. Но бросаться подобными обвинениями в такой ситуации? — Нет, это не Шоё. Думай, что говоришь. — Мы не знаем дона Уцуро в лицо, — резонно возразил Хиджиката. — Он может быть кем угодно. Кем угодно из твоего окружения в том числе. Такасуги помотал головой. Это было просто невозможно. Чтобы его учитель оказался боссом мафии? Даже представить его на этом месте было нельзя. — У него был другой голос. Я знаю голос Шоё. — И тем не менее… только он знал. — Это ничего не значит. За мной следили давно. Меня пытались убить… — Ладно, ладно. Пока отдохни. Я покараулю твой сон. Хиджиката сел на стул рядом с кроватью, положил ладонь на лоб Такасуги, и сразу стало так спокойно. Хотя бы на краткое мгновение их бесконечно долгой борьбы с тьмой.