Благодатный огонь

      Чарли не боялась его. Рейнберд был многим – ужасом, смертью, лгуном, солдатом, убийцей, мертвецом, – но она его не боялась.       Джон влиял на нее совершенно иначе.       Чарли оторвалась от его рта, сладко выдохнув в губы горячий – горячий, горячий, горячий воздух, она становилась пламенной штучкой, когда хотела чего-то, а сейчас она хотела Джона, – и провела подушечками пальцев по пустой глазнице. Он не скрывал ее, больше нет, и иногда Чарли осмеливалась залезть вовнутрь, глубже, чтобы коснуться черноты и пустоты. Сейчас она ограничилась только шрамами.       Джон повернул лицо изуродованной стороной.       Малышка Макги любила чудовище, она целовала неровные извилистые борозды спаенной, сожженной, разорванной кожи. Кусала подбородок, и Джон позволял: ей можно было все. Температура в комнате поднялась – скосив глаз, Рейнберд увидел на термометре восемьдесят шесть градусов.       Он обливался потом, сжимая ее гладкие бедра.       Крепкий орешек. Сейф, который он вскрыл.       Его посмертная возлюбленная.       Огненная девочка, посланная Духами.       Столько лет в этой камере с огнеупорными стенами, под землей, замурованная бетоном, окруженная учеными, психиатрами, главами Конторы, сменяющими друг друга в зависимости от настроения в Конгрессе и объема принятого на год бюджета, но все равно – свободная. Рейнберд был индейцем рядом с ней, а индейцы верили, что свобода заключена в душе, в воле, и это все у Чарли так никто и не отнял. Даже он сам.       Она сжигала, когда хотела, а не когда ей приказывали.       Пламя, способное выжечь ядро планеты – так про нее говорили, такой она была, но искры высекал Джон. Он достал свой член, твердый, напряженный, и Чарли жадно обхватила его ладонями, сдавливая у самой головки.       Чарли плакала, прося о большем, умоляя, потираясь о Рейнберда, а он ловил маячащий сосок ее правой груди и кусал и сосал его как угодно, иногда сильно, а порой невесомо. От боли Чарли дрожала, от нежности – хныкала.       Сильнейшее существо на планете – и оно плясало, будто огненные языки, всполохи пожарища, стоило Джону захотеть.       Он стал укротителем пламени.       Чарли села на Джона сверху. Не она впускала его в себя, нет – он позволял ей заполниться. Чарли была нуждающаяся, влажная от пота, мокрая от смазки, и изнутри она обдавала жаром, как печка, как краснеющие угли, над которыми проводишь рукой. Рейнберд сухо и хрипло застонал ей в плечо, а Чарли мгновенно сжала его и начала раскачиваться. Таз опускался и поднимался, двигался по кругу, вбирал Джона быстрее, сильнее; все его тело простреливало восхитительным зноем и наэлектризованным удовольствием.       Он поднял глаз на малышку Макги, провел руками по ее талии, по груди, а затем сомкнул пальцы на шее. И сжал их. Сжал намертво.       Чарли дрожала. Ее глаза, полуприкрытые веками, блестящие, полные слез, поймали его взгляд.       Джон любил Чарли. Джон мечтал убить ее. Он восхищался ею. И он желал последовать в посмертие вместе с ней. В Рейнберде сплелись чувства, которые Чарли понимала – она сумела бы испепелить его за секунду, но предпочитала млеть от того, как он ее душил. Джон ощущал биение жилки на ее шее, видел вздувшиеся вены, улавливал жизнь, трепыхающуюся, словно птица в силках, и давил, давил, давил…       Он знал, что прикончит Чарли. Рано или поздно. В момент наивысшего счастья. А потом выстрелит в себя.       И она тоже знала.       Она ждала.       Она смотрела на него, сражаясь с закатывающимися глазными яблоками, потому что понимала, как важно Джону поймать ускользающую искру ее жизни. Духа благодатного огня, что покинет бренное тело и уйдет в место, куда направлялись все, но о котором никто ничего не рассказывал.       В ее последнем взгляде Джон мечтал увидеть ответы на все вопросы…       Но не сегодня.       Рейнберд плавно опустил одну руку вниз, к клитору Чарли. Она закашлялась, на коже остался след. И все же, когда Джон накрыл бугорок и припечатал его, как кнопку на пульте управления лабораторией, Макги взвыла и затряслась.       Я сделаю это нежно, и я сделаю это быстро.       Джон откинул голову назад, приподнял бедра и кончил – длинно, протяжно, чувствуя, как сгустки спермы льются в Чарли и растворяются в температуре внутри нее, в пекле, в свете, в искуплении. Ее тело так хорошо его принимало – еще лучше оно выжгло бы его грехи. Когда-нибудь… в будущем, которое им предначертано.       Чарли обессиленно упала на него, и в висок ей Рейнберд мелодично, низко шепнул:       — Я люблю тебя, Чарли.       Она не ответила.       Она лишь лениво задвигалась вновь.