До бури одно дуновение ветра.

Стенка, возле которой находилась кровать, оказалась весьма некстати, но это никого не волновало. Никого из двоих парней в комнате больше не волновали насущные проблемы, вроде громкости их голосов, целостности кровати, мыслей кого-либо, их в принципе больше ничего не волновало. На фоне того, что они ощущают в данную секунду, никогда и рядом не стояло и не будет стоять с обыденностями и рутиной. Стена, какая глупость, кто о ней заботится? Никого не заботили и ножки кровати, едва ли не подгибающиеся под активным воздействием, и тряпки, принятые в социуме называть одеждой, и всё вокруг. Они добились прострации. Взаимного поглощения друг друга. У них были только они сами, и терять их сейчас никто не был намерен. Температура поднималась, тела испытывались на прочность, стены кружились и плыли, и чётким для них была лишь одна, самая-самая важная деталь на целых сто квадратных километров. Глаза друг друга. Светлые, затуманенные чувствами, но не перестающие смотреть искренне, чисто, невинно, что бы ни происходило. Время больше не имело значения, пространство не играло большую роль. Для них обоих самым важным сейчас было победить друг друга, побороть их чувства и начать сопротивляться себе. Это был самый равноценный обмен в их жизни. Самый равноценный, но от этого не менее жёсткий. Матрас держался из последних сил, но это никого не парило. Сейчас всем правили чувства. Чувства, ощущения, перелив гормонов и чистейшего счастья. Для них в этом сейчас и была суть существования. В них самих. Вместе. Не по раздельности. С лестницы могли кричать, возмущаться, но их слияние не могло прерваться, у него попросту не было такой функции, такой возможности, таких умыслов. Пускай, пускай кричат! Их возмущение воспаляет нечто, что только сильнее заставляет вжаться друг в друга, с животным желанием и человеческой нежностью сочетая в себе движение каждого дюйма их тел. Они были всем друг для друга. Они оба понимали это, поэтому не хотели отпускать. Комнату, неуклюже закрытую дверью, наполнили звуки дыхания в унисон, редкие восклицания. Что-то скользящее по телам в убийственном вожделении, что-то липкое в темноте только-только наступающей ночи, что-то подобное самому страшному хаосу, который временно удалось взять под контроль, задержать на несколько ничтожных секунд, чтобы раствориться друг в друге, чтобы верить в них. Они оба - и Нил, и Аарон - были всадниками апокалипсиса, они несли на своих плечах свои желания, подпитанные их взаимной силой и осуществлённые их совместными усилиями. Никто из них не был в главенстве, они представляли друг для друга угрозу, но манили этим только сильнее. Самый сильный азарт не вызывал таких чувств, какие вызывали они в связке. Они не контролировали движений. Тело само подставлялось под удары и било в ответ, заставляло выгибаться до хруста в спине и шее, в незримую кровь разбивало нос. То, что с ними происходило, когда они воздействовали друг на друга, не поддавалось никакому объяснению, не могло быть описанным ни одними словами, никак не контролировалось. Они были предоставлены друг другу в равной мере, и каждый хотел больше, но получал только то, что мог. Одежда стала мешаться. Так же, как мешал сквозняк в комнате, остужающий их пыл, но они, несогласные с этим совершенно несправедливым правилом, разжигали пламя вновь и вновь, поддерживая его ожогами друг на друге, но не сопротивляясь. Аарон был взвинчен до предела, держался на последней, самой тонкой нити до того, как сорваться, сойти с ума в своих желаниях, быть свободным с Нилом, потому что знает, что Нил хочет того же. Он звал его по имени, его руки собственнически метались от одной части тела с низу к другому, чередовали в себе ласки и наказания. И Нил в ответ чередовал это же, то проходясь пальцами по чувствительным местам в нежном жесте, то царапая спину даже через совершенно лишнюю здесь футболку ногтями, впиваясь, телом крича «Давай! Ещё! Ускорься!». Миньярд оторвался всего на одну жалкую секунду, желая сорвать с себя злосчастный предмет одежды, почувствовать Нила всем телом, каждой фиброй его души, каждой клеточкой его владений. И Джостен, жадно оглядывая Аарона, оценивая все прелести тела, которое принадлежало и ему тоже, ждал, когда Аарон вернётся, когда станет менее пуглив, когда перестанет убегать, как бы комично это не звучало. В глазах обоих волнами бултыхалось «Приди и возьми меня, сучка», но они были на равных, и чтобы банкет из главных блюд кончился, нужно было отступить. Отступить один раз, на один чёртов шаг, отделяющий их от абсолютного удовольствия. И Нил, вопреки всем законам его мышления, делает шаг назад. Они - две загадки, желающие разгадать друг друга и не подозревающие, что в себе они знают далеко не всё, как они думали раньше. Они - две составляющие сложного пазла, сложить который можно было только воссоединившись воедино один грёбанный раз. Нил, кажется, понимает. И он складывает. Он собирает. Он решает. В порывах непрерываемой страсти Нил ударяется головой об изголовье, корчится от неприятной боли, но его почти сразу затыкают. Почти насильно, но так, как Нил всегда бы мечтал. Их поцелуй развязный, влажный, он выходит далеко за контуры губ, он значит не только поцелуй, но и что-то чуть более сокровенное, чуть более жёсткое, чем простое слияние губ. Аарон не забывает, что в первую очередь это именно физический контакт, опьяняющий, держащий в узде и распаренный, но для Нила это часть решения головоломки. Это и есть Аарон. Футболка Нилу тоже не нужна, Аарон решает это моментально и, не заботясь о ней, попросту разрывает через ворот. Нил впитывает. Нилу приятно. Он не до конца понимает, от чего, но он знает, что он на правильном пути, он идёт к цели неумолимо, и эта, что б её, футболка - самый маленький ключик к решению этой задачи. И управляет им Аарон. И Нил Аарону подчиняется. На теле Джостена не остаётся ни миллиметра кожи, о которой бы не знал Аарон. Шею, губы, щёки - всё это обдувал комнатный вечерний ветер, всё это взмокло до предела, изучено губами, языком, пальцами Аарона. Всё это изученная территория, и Нилу нравилось знать, что он не один это понимает. Что его запретные места теперь открыты не только для него, но и для Аарона, а Аарон, пользуясь ими, знает предел. Знает, что делать, чтобы вывести, заставить вытянуться по струнке, но не лопнуть, но не чувствовать дискомфорта. Это их идиллия, и её они строят сами. Жестоко, горячо, изредка нежно, но в их собственном, ускоренном темпе. Это их способы раскрыться, и они используют их друг на друге по максимуму. Нил не сопротивляется, когда Аарон рваными движениями, едва задерживаясь на одном месте, отправляется рукой вниз. Он обвивает руками его шею, беспорядочно оглаживает её, переходит на спину, царапает, и воюет, воюет, воюет. Нил кричит, это нельзя назвать стоном. Он кричит в наслаждении, он балансирует на грани между адскими болью и наслаждением. Он - это индикатор, и вместо опасности теперь он показывает чувство удовольствия. И Аарон достаточно опытен в их борьбе за ответами, он знает, где жать, где трогать и куда углубляться, чтобы Нил таял. Поэтому он не встречает сопротивления, собственнически обхватывая Нила снизу и без ритма оглаживая его кулаком, как прикажет душа, как прикажет тело, как прикажет Нил. В комнате жарко, как никогда. Комнатный сквозняк теперь тоже остался лишь жалким воспоминанием, что когда-то здесь было прохладно, когда-то им было зябко, когда-то они жались друг к другу, распаляя внутренний огонь, а не поддаваясь похоти, чувству страсти, удовольствию. Нил кричал, желал большего, желал получить всё, чего он достоин, чтобы никогда больше не быть обделённым, никогда не желать больше, чем можно, потому что больше ничего не осталось - всё принадлежит его желаниям. Но вместе с этим Нил повиновался, Нил прогибался, Нил знал, когда нужно быть принимающей стороной, а не требующей. Когда Аарон доходит до своего предела, а не только доводит до него Нила. Нил отыграется потом, их борьба ещё не закончилась, только началась. И именно в этом и есть её сок. В её начале. Нил не помнит, когда Аарон достал смазку, презерватив, когда возымел контроль над ситуацией. Для него это была абстрактная условность, как и удар головой, и стены вокруг кровати, и ветер, правящий своей загадкой. Их реальность, где были только они вдвоём, не содержала в себе такую мелкую информацию: слишком много памяти уходило только на то, чтобы содержать в себе самые мельчайшие подробности их ощущений, которые не способны описать ни одни языки. Нил чувствовал себя окрылённым, видя, как пот стекает по щеке Аарона, как напрягаются мышцы его рук, держащие его на поверхности, над ним, как он мелко кивает, спрашивая, можно ли ему делать то, что он захочет? И Нил разрешает. И Аарон делает. Они сливаются воедино, в одну маленькую по сравнению со вселенной крупицу плоти и крови, но они чувствуют себя настолько важными друг для друга, что между ними появляется своя собственная вселенная, наполненная только страстью. И называется она... —Аарон, Аарон-Аарон! - это всё, что может выбить из себя Нил, ощущая, как глубоко в него попадает Аарон, как тонко он растягивает его терпение и желание, как точно он бьёт, выбивая весь воздух и возвращая его обратно своим только присутствием. —Нил, боже, Нил... - Аарон не лучше, ему не хватает слов, чтобы выразить всё, что только есть в нём, чтобы подарить всё это этому несносному глупцу, который только и делает, что мешает. Он хватается за последние крупицы сознания, выискивает обходные пути, боясь утонуть в Ниле, боясь утонуть в себе, в своих чувствах к рыжей бестии. И он чувствует отвращение, смешанное с жаждой, как от газированной воды, когда он погружается в Нила с головой, и выбраться обратно просто не-мо-жет. Это тепло, которое он дарит ему вместо слов. Это электрический ток, который больно бьёт в позвоночник, но который Аарон забирает на себя. Это дрожь, до которой доводит Нила Аарон, испачканный им самим. Эти условности, эти маленькие глупости, очевидно стоящие такого в их честь. Это они, смешанные друг в друге, жаждущие друг друга, противящиеся друг другу, но не могущие друг друга отпустить, позволить тонуть в ком-то другом. Они содрогаются, они заканчивают почти в унисон, они стонут, кричат от удовольствия до искр из глаз - всё это они делают вместе, своеобразно, но вместе. В этом их маленькая вселенная. В этом их нерушимый союз. В этом и есть они. —Аарон. - отдышавшись зовёт Джостен, чувствуя, как липнет взмокшая ладонь к оголённой, расцарапанной спине Аарона. Миньярд мычит в ответ, он не желает портить момент, лёжа на Ниле сверху и наслаждаясь им. Но чтобы наступила новая стадия их удовольствия, старую нужно отпустить - за этим и гонится Нил. —Я тоже хочу, Аарон. Пазл не сложится из одной половины, загадка не может иметь половины решения. Нил жаждет её разрешения, но для этого нужно, чтобы вторую, оберегаемую Аароном половинку одного механизма, предоставил Миньярд. И он предоставит. Он подарит за просто так. За то что Нил. —Мгм. - Аарон выдыхает через рот. Губы ещё помнят большое воссоединение с чужими губами, и как эти самые губы впивались с силой, равной бесконечности, высасывая жизнь и заменяя её на что-то другое. Опухлости не мешают приподняться под Нилом и почувствовать приливающую волну следующего возбуждения, новый прилив сил, новое, гонимое агонией, желание. Это желание создаёт из ниоткуда Нил. Грязный сукин сын Нил, который заставляет подняться, лечь на спину рядом с ним и наблюдать, как инициативу на себя берёт Джостен. Как он, вопреки всему, что он чувствовал за последние пол часа, набирает обороты с нежностей, не сразу кидаясь, как хищник на кусок мяса. Нил начинает понимать, как уродски в их вселенной условности. Что растяжка - это тоже обязательный, неисключимый процесс, что все мелочи нужно брать на себя, но честно? Если это стоит того и последняя часть загадки окажется в его руках, Джостен будет готов сделать и это. Хотя бы потому что он заинтересован, как никогда. Хотя бы потому что в его восприятии это что-то новое, что отпускать на волю он бы никогда не захотел. Что-то могло подсказывать решение головоломки, о которой безустанно думал Нил, но он хотел убедиться, что всё это - не его дешёвые бредни, которые он поднял в воздух с самого дна, как поднимает пыль открытое настежь окно. Аарон другой. Он готов бороться, если ему грозит опасность. Он готов бороться, если его оппонент находится с ним на одном уровне. Он готов бороться, если этого требует обстоятельство. Но Нил - не обстоятельство. Он беспочвенная угроза, которая только языком - весьма притягательным, кстати, и очень умелым - и может болтать. Когда дело доходит до борьбы, Нил делает шаг назад. Отступает. И Аарон никогда не назовёт его слабым, потому что Джостен отступает только перед ним. Потому что он не слабый, он влюблённый придурок, желающий попасть вперёд, отойдя назад. И Аарон его желание уважает. И Аарону способы Нила нравятся. Нил медленен и спокоен. Он и сам вымотан после такой-то пытки, кому, как не Аарону это знать. На лбу всё ещё проступают капельки пота, он тяжело гоняет воздух в лёгкие и из них. С той же периодичностью он вгоняет себя в Аарона. Его руки гулящие, они не торопятся, Нил уважает процесс, а не результат. Он гонится за решением головоломки, а не за надрывом отношений. Если он когда-нибудь захочет надорвать доверие к нему, он просто перестанет держать себя в руках. Но всё это ничто по сравнению с тактильными ощущениями. А Нил просто теряет от них голову. Он обожает каждый дюйм тела Аарона, он обожает прижиматься к нему в объятиях, быть прижатым им же, ощущать, как точки соприкосновения загораются маленькой звёздочкой и святятся до тех пор, пока Нил способен продолжить своё существование. Он трепетно носит под одеждой эти звёздочки-синяки, звёздочки-царапины, звёздочки-поцелуи. Нил будто помнит каждое их расположение. Они выживают на чистом отчаянии, молодёжном желании, на похоти. Нил разгоняет мысли, ускоряется и разгоняет вместе с мыслями всех бабочек в животе Аарона. С него хватит чрезмерной нежности, он хочет утолить голод. Он почти не слышит Аарона - он тих, не желает показывать, что он в восторге от Нила, он держит это в себе, но Нилу хватает и того, как он держится за него, как прижимает ближе, как трясётся от недавнего оргазма и ждёт следующего. Нил оценивает и те моменты, когда Аарон, под его сбивчивыми толчками, тоже двигается вверх и вниз, как жмурится, стараясь прятать возбуждение в себе, но когда Нил ускоряется, когда рвётся последняя ниточка самообладания - он тоже срывается на крик, так же, как это делал под ним Нил. А Нил откровенно наслаждается. Наслаждается до кончиков ушей, наслаждается рельефным телом под ним, наслаждается звуками, которые выходят из превосходнейшего рта Аарона, он наслаждается-наслаждается-наслаждается. Миньярд хватается за него, как за поплавок, как за последний шанс, и Нил рад предоставить ему этот шанс, рад предоставить такого рода удовольствия. Наверное, в другой реальности, где есть остальные, за дверью злостно столпились остальные "монстры", желающие выгнать двух сгорающих парней. Может быть, в другой реальности, их идиллии не существует. Может быть, в другой реальности Нил разгадал загадку и остался доволен, и Аарон, разгадавший его загадку в ответ, доволен его открытостью и мягкотелостью. Может быть там, где реальность переплетается с экстазом, Ники осторожно прикрывает дверь, понимая, чем заняты парни, и учтиво отгоняет остальных обратно на кухню. Может когда-нибудь они достигнут консенсуса, но не сейчас, когда Нил и Аарон - это Адам и Ева, это Инь и Ян, это две половины одного целого, сливающиеся воедино и достигающие пика вместе, под их крики в унисон. Это и есть - простая истина сложных отношений. Это и есть - они.