Белая чернота

Весь день прошёл в каких-то выдуманных делах. Ничего полезного я не сделал, но устал похуже, чем в пятницу. События последних двух дней тянулись за мной, как сладкий трупный запах, въедаясь в кожу до слëз и жжения. Мясо в сковородке шкворчало, издавая монотонный звук, служа своеобразной подложкой под рой мыслей, почти наравне с белым шумом или дождëм. Катя позвонила неожиданно, перечëркивая все выдуманные мной лабиринты и настроенные замки из песка. – Ты вообще там страх поте... – начала она столь решительно, что сердце моë сделало резвый кульбит. Из рук же так и намеревалась выскользнуть кухонная лопатка, но я еë удержал. – Стой-стой, дай я на громкую поставлю. – Что ты говорила? – Говорю, ты вообще офигел? Чего не отвечаешь! Я до тебя дописаться не могу... Ты группу хоть читал? – Да я тут просто мясо жарю, как-то не видел, – начал я с оправданий. – Какую группу? – Жень, я тебя когда-нибудь придушу. Мы помолчали с секунду. – Короче, мы хотим в клуб сегодня вечером, встречаемся в одиннадцать около Лагуны. Дима говорил, что сегодня у них какая-то особая ночь. Все наши пойдут! – А сейчас сколько времени? – Восемь. И я согласился. Мне не понадобилось множество уговоров и слëзных просьб. Просто гнить в одиночку осточертело. Да и, может, только подумайте, все проблемы, которые я успел понахватать, сами собой рассеются. Стоит просто отдохнуть, сменить обстановку. – Ой, тогда надевай самую классную одежду. Поболтала бы ещё, но мне в душ пора. – Пока... – Целую, сегодня будет горячая ночь! И отключилась, оставив меня со смешанными чувствами и подгорающим мясом. Блять, точно! Мясо! Минут через двадцать, стоя перед шкафом, я тупил взгляд, не зная, что надеть. Мне всегда думалось, что это только проблема женщин, ну, быть может, ещё и каких-нибудь помешанных на своëм стиле мужчин. У меня же никогда не было проблем с выбором одежды, носил только удобное, да и даже вполне красивое. Не зря четыре года на дизайнера учился, какой-никакой вкус у меня определённо был: всегда презирал чëрные носки с белой обувью и считал, что Филипп Плейн – грëбанный стыд. В общем, являлся человеком среднестатистическим. Сейчас же какой-то ступор. Джинсы с футболкой – слишком банально, брюки с чëрной водолазкой – Катя засмеëт, скажет ещё, оделся, как на похороны. Устав думать, я надел первое, более-менее подходящее под контекст события, на самом деле же просто вытянув наугад. Именно поэтому сейчас на мне чëрные кожаные штаны с охуенными карманами и декоративными замками, кофта с ремешками на руках и блядские кольца на пальцах. Если не сейчас, я такое не надел бы больше никогда. Хоть у меня и проколоты уши, украшения я не надел. Отражение в зеркале застряло на перепутье между сутенёром и эскортницей, даже и не зная, на кого в данный момент больше смахивает. Пошоркавшись ещё некоторое время, я взглянул на часы и пулей вылетел на улицу, наспех достав из шкафа зимнюю куртку и запрыгнув в кроссовки. Успел я на последнюю маршрутку, полупустую, невзрачную и угрюмую. Парень, дëрганный, постоянно копошащийся в своих вещах, и мужчина, лет этак тридцати пяти, закутанный в капюшон, словно в кокон, были бы для многих компанией нерадивой. Я же в данных обстоятельствах не особо выделялся из контингента этих поздних скитальцев и поэтому осуждать их не мог. Куртка на несколько размеров больше меня была невероятно удобной, но выглядела чуть несуразно. Развалившись на сидении дряхлой маршрутки, я больше походил на бесформенную кучу, чем на что-то живое и осмысленное. Выйдя на улицу, по мне сразу ударил неприятный мороз, ветер пробирал до костей, нос зашмыгал, слегка покраснел, отчего пришлось посильнее спрятаться в одежде. Захотелось даже вернуться в маршрутку, но водитель вжал педаль газа, как только я вышел. Пути назад больше не было. Я ускорил шаг. Кожа ладоней неприятно порозовела, а кончики пальцев покалывало ледяными иголками. Снега на улице ещё не было, но суровость поздней осени ощущалась во всей красе. Я лениво блуждал глазами вокруг, исследуя городскую мглу, ища, за что можно было бы зацепиться распалëнному мозгу. Октябрьское небо неоднородным пластом растеклось выше земли, такое одинокое, без единого облака. Из-за вечного свечения города на нëм не было видно звёзд. Даже Сириус здесь не сиял, но именно таким, холодным и отчуждëнным, оно было для меня невероятно красивым. К Москве невозможно было относиться нейтрально, ты еë либо ненавидишь, либо любишь всей душой. Все утопали в житухе, стремились поближе к свету, обычно не обращая внимания на такие вещи. Я же стремился ужиться в них, наблюдая издалека, с каждой яркой вспышкой уходя всë глубже в мягкий грунт. Тишина и одиночество меня скорее привлекали, чем отталкивали. Во мне играла гремучая смесь любви к спокойствию и бешеное желание постоянно быть в центре толпы. Двухэтажное здание ночного клуба сверкнуло перед глазами сначала неоновой вывеской на крыше, а потом и огромным количеством людей, копошащихся вокруг. Своих найти было несложно: молодые люди, громче всех спорящие на улице, – такие тут были только одни. На углу бежевого здания стояли три дорогих мне человека. Ангелина – блондинка с каре – неспокойно переминалась с ноги на ногу. Остальные же стояли ровно, по крайней мере до тех пор, пока не заметили моего приближения. Вся компания перестала шуметь, замерла на секунду и уставилась на меня. Затихли они ненадолго, ведь молчать будто и не умели. Тут же заголосили одновременно, по очереди стекаясь обниматься и пожимать руки в приветствии. – Какие люди в Голливуде! – звонко заржал Тимур. Это был темноволосый парень с острыми чертами лица, ростом чуть выше меня. Характерный дагестанец с горячей кровью и всеми из этого вытекающими. Глаза почти чëрные, суровые, но лишь до тех пор, пока он не начинал улыбаться и нести свойственный для себя бред. По правде, бред он нëс на постоянной основе, злился редко, но всегда с проблемными последствиями. Бороды у Тимура не было, сколько его знаю, он всегда начисто брил лицо. Также никогда я не замечал его акцента – по-русски он говорил не хуже той же самой молодёжи, со всеми их словами-паразитами, аканьями и вечными сокращениями. Единственное, что проскальзывало в его речи, – так это характерные интонационные скачки и абсолютное игнорирование буквы «ф». Казалось, будь такая возможность, он бы с радостью исключил еë из языка и сжëг любое еë упоминание. С Тимуром, сначала соблюдая общественные ограничения, мы пожали руки в чисто холодном мужском приветствии, а только потом, уже следуя чувствам, крепко обнялись. – Какие вы красивые! – сорвалось с языка, когда я наконец выпустил друга из объятий. Девушки были при параде: из-под шубок виднелся подол одеяний и длинные ноги, опоясанные каблуками. Оглядев Катю и Ангелину, я неловко улыбнулся, даже тихо поëжился – от одного только взгляда на них мне стало холодно. Не представляю, как можно в такую погоду ходить в тонких колготках, наверное, такова женская ноша, зарабатывать цистит в великолепных вечерних платьях и спотыкаться на высоких каблуках. Мне просто не суждено было понять. – Да, следить нужно, чтобы не украли, – гоготнул друг, поторапливая нас ко входу. И Ангелина сделала такое недовольное лицо, на что тот заржал ещё сильнее. – Ой, а Дима где? – заметил я наконец, замерев в дверном проёме. – Он раньше нас приехал, внутри уже давно, – Катя цокнула и впихнула меня внутрь, лишь бы я больше не заграждал ей проход. По левую сторону от входа была размещена стойка администрации, справа виднелась большая гардеробная, а посередине витиевато плелись лестницы на другие этажи. В обе стороны от холла вели длинные коридоры с множеством закрытых дверей. Мы ходили именно в этот клуб, вернее сказать, мы ходили только в этот клуб. Оптимальный, просторный, не слишком дорогой, планировка не замысловатая. И далее по списку. На первом этаже ничего не было, как я знал, здесь находились лишь офисы и подсобные помещения. Дальше главного зала посетителей не пускали, да и не было необходимости. Второй этаж занимали танцпол и бар. Цокольный же был выделен под вип-комнаты для стриптиза и другой грязи. – Наверняка уже пьяный в хламину, – блондинка воспользовалась нашей медлительностью и первая подошла к девушке за стойкой, одетой в чëрный комбинезон с длинными рукавами и воротником-стойкой – униформу ночного клуба. Я прищурился, подошëл ближе. На бейдже было написано – «Марина. Администратор». Возле неë стояла большая коробка со светящимися браслетами и стеклянная баночка с презервативами. – Гель, не завидуй, – девчонки продолжали препираться. – Да я и не завидую, обещала же больше много не пить, – роясь в сумке, она искала нужные документы. – В прошлый раз ты не особо сдерживалась. – Не помню такого, – та кокетливо улыбнулась, взглянув на нас через плечо. Паспорт она наконец нашла, больше не задерживая очередь. – Возьмите, пожалуйста, браслет и наденьте на руку. Есть пять видов браслетов, цвет будет обозначать ваш статус и намерения, – заученно, с натянутой на лицо улыбкой отчеканила шатенка за стойкой. – Красный – значит есть пара, жëлтый – не намерены знакомиться, синий – привлекают только парни, фиолетовый – привлекают только девушки. Зелёный – бисексуален. Танцпол, бар и сцена находятся на втором этаже. Стриптиз и вип-комнаты – на нулевом. Санузлы есть на каждом этаже. – Ага. – У вас есть доступ на второй этаж, для посещения стриптиза нужно провести дополнительную плату на стойке регистрации. Со всеми ценами услуг вы можете ознакомиться на этом стенде, – девушка указала рукой слева от себя. – Хорошо, спасибо. – И наконец всë. Со всеми этими условностями устанешь ещё и до начала всего. – Боже, бля, наконец-то, – я подошëл к лестнице, где меня дожидались ребята. Девочки прихорашивались около зеркала, Тимур же, полуубитый, сидел на пуфике, покручивая номерок от гардероба меж пальцев. – Ебать ты полупокер, – он поднял взгляд на меня и вновь заржал с этого, даже чуть взбодрившись от налипшей скуки. Я опять закатил глаза. – Второй раз уже это говоришь, – подкрашивая свои губы, пробормотала Геля. – Ты вещи наши сдал? – Сдал, – всë ещё сквозь смех произнёс он. – Пошли тогда, шутник. Я решил больше никак на это не реагировать. Как там правильно – «плевать, что кисы за спиной у крысы?» Нет, точно не так. «Плевать, что говорят кисы за спиной у крысы?» А, блять! «Плевать, что крысы говорят за спиной у кисы». Ну, что-то типа такого. Да. Так, а зачем я это вспоминал? И на этот раз я так сильно задумался, что почти встретился лицом с кафельным полом. Я сразу выровнялся, так что поймать меня успели только взволнованные и недовольные глаза моих друзей. – Ты опять жëлтый браслет взял? – выдохнула Катя, медленно поднимаясь по лестнице. – Да, а что? – Да ничего, просто хоть раз бы что-то новое. – Ну, вы как-то тоже не особо экспериментируете. Только Тимур удивил, – я хлопнул его по плечу. – Брат, можешь не скрываться, мы же знаем, что ты на самом деле гей. Тимур хмыкнул. Я засмеялся в голос. – Да-да. – Любовь жестока, Женя тебя погубит, – мурлыкнула блондинка, тоже начав смеяться. И я почему-то попытался представить его с каким-то мужчиной, но внятный образ так и не смог собраться. Это вещи несовместимые, и даже мой больной мозг, не придумав ничего суразного, просто оставил эту затею. И хорошо, не дай бог такое ещё в кошмарах приснится. Я же не переживу. – Бойся, в следующий раз он подсыпет мышьяк в колу и заберëт всë твоë имущество. Мне захотелось вредно захихикать, но я сдержался. Было видно, как глубоко традиционному и патриархальному человеку были неприятны такие шутки. Он даже свёл брови и прищурил глаза. – Что мне забирать? У него из имущества только приставка и убитая гитара. – А как же сборник анекдотов, – отозвался высокий брюнет, я не сразу признал в нём кого-то знакомого, потому что по голосу я людей не узнаю, а отвратительный свет клуба слепит мне глаза, – я ему что, зря их дарил? Он стоял около входа, подпирая стену с видом полной невозмутимости. Парень одет в простые синие джинсы и чëрную рубашку, растëгнутую на пару верхних пуговиц. На голове у него нацеплены солнцезащитные очки. Солнцезащитные очки осенью... Это определённо был Дима. – О, вот и потеряшка. – До сих пор не понимаю, как тебя Ульяна сюда отпустила, – проговорил я чистосердечно. – Брат, сам не знаю. Она просто ангел. Вдоволь наобнимавшись, мы зашли в главный зал под неодобрительные взгляды охранников. Здесь воздух тяжëлый и приторно-сладкий, невозможно нормально дышать. Басовая музыка откликается колкими ударами сердца. Говорить приходится на порядок громче, прямо собеседнику на ухо, чтобы тебя хоть немного услышали. Толпа прыгает волнами и нелепо танцует, гул переплетается с мыслями, и ты уже не замечаешь, как отдашься моменту. Завтра навряд ли получиться вспомнить что было сегодня, но эту атмосферу ты будешь помнить всегда. Мы стекаемся ближе к бару, по кромке обходя танцпол. От какофонии запахов меня пока не воротит, но наверняка начнëт после пары стаканов. Дима идёт первым, пробивая нам путь через людей, как ледокол – арктические льды. Первый бокал, мы чокаемся. Звон стекла кажется песчинкой в этом космосе бесконечных шумов, смешно только, что в космосе звук не распространяется. Алкоголь обжигает гортань и стекает дальше по организму, я жмурюсь и выдыхаю. Катя начинает говорить о выходных, вовлекая всех в разговор. Улыбка так и лезет наружу. Я успокаиваюсь. Мы пьëм ещё по одной. Бесполезные мысли исчезают, становится так пусто и хорошо. С парнями заказываем виски. Горло всё ещё обжигает, но уже не так. От вспышек света рябит в глазах. Меня тянут за руку, мы идëм танцевать. Играет какая-то знакомая песня, но я никак не могу еë вспомнить. Мы проползаем сквозь людей, и, дойдя до центра танцпола, Катя отпускает руку. Она танцует в своëм красном платье, не сводя с меня глаз. Я двигаю расслабленными мышцами, стараясь сохранить контроль над конечностями. Пахнет духами и человеческим потом, здесь становится тяжело дышать. Замечаем, как под биты дëргается Тимур, мы оба начинаем смеяться. Я расслабляюсь. Наверное, ближе к часу ночи мы вернулись к бару. Ангелине стало плохо, и Катя пошла с ней в уборную. Скоро начнëтся какое-то шоу, так сказал Дима. Я пропустил момент, куда они с Тимуром исчезли, но наверняка скоро должны были прийти. Я сидел один на кожаном диване, пытаясь собрать мысли хоть во что-то логичное. Я дëрнулся, когда меня коснулась чья-то рука. Меня почему-то трясли за плечо. Рядом со мной, на диване, сидел какой-то парень и, неморгаючи, пялился мне в глаза. Я не сразу понял, что он о чём-то меня спросил. Голос его, будто был где-то совсем далеко, не здесь, не в полуметре от меня. – Что? – Я говорю, с тобой всë хорошо? – он наклонился в мою сторону, говоря ровно с той громкостью, чтобы я его слышал. Я тормозил, долго вглядывался в его лицо, ловил его такой же рассматривающий меня взгляд и только потом неуверенно произнëс: – А, да. Я просто задумался. Он продолжал откровенно пялиться, ожидая чего-то, а когда наши взгляды вдруг сталкивались, еле видно ухмылялся, чем начинал меня раздражать. Внешность у него, как у типичного столичного выскочки – красивая, но слишком цепляющая. Пронзительные глаза, тëмные короткие волосы, широкие плечи, дорогая одежда. Наверняка высокий рост. И ещё эта уверенная хищная улыбочка, вызывающая во мне только недовольство. Он не выглядил как человек, что продаёт наркотики, но стоило ожидать всего. – Что-то ещё? – бросил я холодно. – Хотел попросить твой номер. От спонтанности заявления я нервно хмыкнул. Избегая чужого взгляда, я стекал по его телу, невольно заглядываясь на татуировку на правом предплечье. Интересно, сильно ли затронуло бы его эго, узнай он, что работамасиера мне интереснее его всего вместе взятого. Я прищурился, пытаясь разглядеть насколько ровно наложен тон, но лишь сломал себе голову. Виски стянуло болью, я наконец обратил внимание на парня и до меня не сразу дошло, что стоило бы хоть что-то ответить. – Ты мне не настолько интересен. – Буду. И я сказал ему номер. Конечно же, не свой, случайный, лишь бы он отстал от меня. Но он, похоже, слишком упëртый, чтобы так просто сдаться. Парень набирает цифры и подносит телефон к уху. Я же почти готов повеситься в этот момент. Он молчит с невозмутимым лицом несколько секунд, но мне кажется, что время течëт непозволительно медленно. – Извините, ошибся номером. – Он говорит это, сбрасывает звонок и не сводит с меня взгляда. Я лишь нелепо медленно моргаю, надеясь, что в какой-то момент я открою глаза, и он исчезнет. – Не поверю, что все звонки на твой телефон принимает шепелявая старушка. – И улыбается он так по-скотски, что сводит зубы. – Ты и мëртвого достанешь. – Как же ты чертовски прав. Я диктую номер, на этот раз уже свой. Жду, что он проверит ещё раз, но этого не происходит. Мой пьяный мозг не особо соображает. – Записал. – Как зовут хоть скажешь? У меня больше нет сил ходить вокруг да около. Я лишь надеюсь, что он наиграется, оставит меня в покое, а на утро вообще забудет про этот разговор. Как забуду и я. – Женя, – я думаю, а потом добавляю, будто и не думал вовсе, – а тебя? – Ты же говорил, что я тебе не так интересен. – Он вскидывает бровь и будто бы даже искренне улыбается. По спине у меня пробегают мелкие мурашки. Он заставляет улыбнуться, но я всë равно показательно закатываю глаза. Какая же сука. – Влад. Какая же сука этот Влад. – Было приятно познакомиться, – он смотрит куда-то сквозь толпу, улыбается мне, встаëт и уходит. Какого чëрта... У меня слишком много мыслей в голове, но в тоже время ни одна из них не подходит. Они слишком спутанные, глупые и нелепые. – Ты чего такой серьëзный? Сердце от испуга бешено забилось. Я дëрнулся и уставился на своих друзей совершенно ошалело. – Да что случилось? Жень?

***

Проснувшись, первым делом я почувствовал лишь боль. Непостижимую и всепоглощающую. Во рту было болезненно сухо, я с силой сглотнул, но от этого лишь сильнее сдавило виски и оцарапало гортань. Я жмурю глаза до звëзд, не спешу, потому что открыть их сейчас было бы куда неприятнее. Не знаю сколько времени проходит. Может секунды, а может минуты. Глаза защипало сразу, как только я их открыл, да так сильно, что пришлось снова зажмуриться. В голове гудел тяжëлый колокол, отбивая звук в каждую клеточку тела. Ноги с руками же прибило гвоздями к кровати, так, что если бы у меня даже появилось желание, я не смог подняться. Тело было тяжёлым, и ощущалось каким-то не моим. Я осознал себя в пространстве не сразу, где-то на перепутье ощущений мягкости и ломоты. Корю себя, даю жалкое обещание больше никогда не пить и приподнимаюсь с кровати рывком, сразу жалея об этом. Я снова жмурюсь, и падаю спиной назад, не удержав равновесие. Зрение всë ещё плыло, но я уже отчëтливо понимал, что нахожусь в своей постели и у себя дома. Первое время белые стены покрываются разноцветным шумом, но и это всё же проходит. Протираю глаза холодными руками и с минуту сижу, пытаясь прийти в себя. Пытаюсь прислушаться к ощущениям, но разбираю лишь звенящую пустоту в голове. Желудок ещё свернулся узлом – других ощущений распознать я не мог. Я не вписался в поворот около ванной и с силой врезался плечом в дверной проём. Боль прошибла тело и я проматерился сквозь зубы, после медленно выдыхая, чтобы стало легче. Вода из крана лилась монотонно, звонко, я мочил руки, наблюдая за тем, как она врезается в кожу в одном месте и дальше стекает вниз по ладоням. Перебирал большими пальцами по часовой стрелке, попробовал против, но это было как-то странно, поэтому я вернул всё как было. Вода всё текла по моим рукам, больше она не казалась холодной. Пальцы мои неприятно сморщилось, я даже попытался разгладить кожу на одной руке, натягивая её другой, на через несколько неудачных попыток всё же пришёл в себя. Умыл лицо, вдавливая глаза в череп, проморгался и встретился взглядом с кем-то, по виду очень похожим на больного. От неожиданности тело вздрогнуло. Я прищурился, наклонился ближе, разглядывая своё отражение в запачканном зеркале. Больше всего выделялись даже не красноватые белки, а уродливые фиолетовые синяки и крупные мешки под глазами. Лицо отекло, покрылось странными пятнами, я надавил пальцем на кожу, к удивлению, на ощупь она была совершенно обычной. Не знаю чего я ожидал. Я устало простонал, прижимая руку ко лбу. Мягко говоря, я выглядел плохо. Ощущал себя ещё хуже. На кухню идти не хотелось совершенно, но урчащий живот требовал обратного. От запахов меня воротило, и казалось, если начну есть, сразу вырвет. Если же не начну, буду блевать желудочным соком. Из зол выбрав наименьшее, я со скривившимся лицом достал первое попавшееся из холодильника, зажимая нос свободной рукой, чтобы не ощущать адскую смесь продуктов. От одной мысли пришлось подавлять рвотный позыв. «Мягкий творог» – в принципе, даже звучало не слишком плохо. Я достал ложку, сел за стол, посмотрел в окно, опустил взгляд на творог, вновь посмотрел в окно и замер. Нет, я совершенно точно больше никогда не буду пить. Ни при каких обстоятельствах, ни под каким предлогом. Пересилив себя ещё раз, я запихнул в рот пару ложек. Ел я скорее безвкусную клеевидную массу, чем что-то питательное, но перспектива захлебнуться желудочным соком меня волновала больше, и я продолжал жевать. Всë было настолько плохо, что даже небо грустило вместе со мной: тучи заслонили своей серостью солнце, и всë затянулось, смолкло и стихло. Возможно, вечером опять пойдëт дождь. Кстати о «вечером», а сейчас сколько времени? Я поймал эту мысль, но долго не отпускала она уже меня. В поисках телефона я перерыл всю квартиру, почти сдался на полпути, взглянул на настенные часы, но они застыли между третьим и четвëртым часом, перестав работать ещё ночью. Пришлось продолжить поиски. Нашëл я свой телефон в состоянии булыжника, зарытым между подушками. Поставил его на зарядку и ещё минут пять сидел, вдуплял в потолок. Как только чудо века технологий включилось, оно тут же чуть не улетело с края дивана от количества сообщений, разрываясь от пиликаний на части. Пробежавшись по тексту, я смахнул единичные, не слишком важные оповещения и сразу перешёл к самому главному. Сто сорок непрочитанных из одной группы, последнее пришло в шестнадцать двенадцать, а это... Две минуты назад... Я проспал до четырёх вечера? Так, хорошо, допустим. Нет, подождите! Какое ещё «допустим»? И тут я задумался. А может, и допустим – я вспомнил о проблеме помасштабнее моего долгого сна. Что было этой ночью, я не помню. Но точно знаю, кто помнит. Возможно, это станет моей фатальной ошибкой, но переживать насчёт этого я буду потом. Я открываю группу и включаю все видео подряд. Видео очень тëмное, но разглядеть лица можно было прекрасно. Снимает кто-то из девочек, так как нас с парнями видно даже слишком хорошо. Мы сидим на диване ровной линией, вдвоëм внимательно смотрим на сцену, Дима же почему-то прячет глаза в ладони и разворачивается в мягкую стенку мебели. Через секунду становится всë ясно – оператор переводит камеру на сцену и тихо хихикает. Буквально в нескольких метрах от нас танцуют полуголые девушки в довольно эротичных кожаных шортиках и коротком, может быть, бархатном, красном топе. Они двигаются плавно, растекаются по полу, заманивают ногами, а потом встают, поцокивая каблуками. Свет моргает под музыку и выключается насовсем, над залом нависает тьма. Видео на этом заканчивается. Мне кажется, лицо моë медленно, но верно, стало приобретать пунцовый румянец. Пока ничего стыдного не произошло, но я готовился к этому заранее. Следующее видео начинается с восхищëных воплей, как женских, так и мужских. Музыка разгоняет свой темп со временем. У оператора подрагивают руки, и картинка чуть скачет. Всë те же девушки в шортиках танцуют уже с партнёрами. Их движения выглядят как прелюдия: конечности переплетаются в жарких объятиях, мужские руки скользят по телам, стекают по разгорячëнной коже и хватаются за бëдра. Они извиваются, как животные в период случки. Очень грязно и по какой-то причине красиво. Я перелистываю запись, и меня сбивает неожиданностью происходящего. Мою фигуру снимают крупно, так, что при желании можно разглядеть морщинки на лице. На моих коленях, в пол оборота к моему лицу, сидит танцовщица и шепчет что-то на ухо. Она зарывается тонкими пальцами в волосы, взбивает светлые кудри и целует меня в щëку, притягивая к себе надавив на голову. Не отводит глаз, следит за реакцией и, не получив никакого сопротивления, чмокает меня в губы. Компания вне охвата камеры затихла, но я почему-то был уверен, в тот момент они еле сдерживались, чтобы не взорваться от смеха. Мне будут припоминать это всю оставшуюся жизнь. А мне уже очень хочется раствориться от смущения. Сгореть со стыда. Смущение это всё более и более увеличивалось, и я отложил телефон на подлокотник. Зарылся в перепутанные волосы и невольно поддался неловким ассоциациям. Тут же одëрнул руку, а перед глазами так и застыла картинка, увиденная мной с мгновение назад. Вроде как я уже взрослый человек, переживший в жизни такой пиздец, что никому не пожелаешь, но от вспоминания пьяных глупостей трясусь, как школьник перед первым поцелуем. Остальные видео и фотографии я решил отсмотреть позже, от второй волны стыда сегодня у меня разорвалось бы сердце. Отписавшись друзьям, что жив и более-менее в здравии, я вышел из этой злосчастной группы, созданной когда-то в бреду, ещё в первый месяц университета. Когда появилась она – открылся ящик Пандоры, не закрывающийся уже пятый год. Не найдя себе занятия поважнее, я продолжил поддаваться прокрастинации, а может, и из-за желания не оставаться наедине с воспоминаниями о вчерашнем. Листал сообщения, разглядывал лица, замершие с радостными глазами на изображениях в мессенджере. И заметил наконец лицо совершенно новое, вроде как и незнакомое мне ранее. Я бегло оглядел текст, отправленный им ещё утром, и вновь вернулся к фотографии. Это был молодой человек, может, чуть старше меня, на вид лет двадцатичетырëх, с тëмными короткими волосами, уложенными назад, с туго сжатыми губами, со смуглой кожей и выделяющимися на фоне еë багровыми синяками под глазами, глазами узкими и заострёнными, кончики которых пронзительно устремлялись вверх, взгляд его походил чем-то на лисий, а сам он напоминал ворона – голодного, дикого и уставшего. Почему мне пишут плохие актёры взрослых фильмов, я же вроде нигде заявку не оставлял. Строгие черные брюки, грубый ремень с тяжёлой пряжкой, чёрная матовая рубашка, растëгнутая на пару верхних пуговиц, и пиджак, накинутый лишь на плечи – офисные работники явно так не фотографируются. Наверняка это фото было сделано в студии, уж слишком оно казалось неживым и вылизанным, таким же, как и он сам. Ненастоящим. Dyakov Как самочувствие? 11:37 Это Влад, тот самый из клуба 11:54 Кто? Я перечитал сообщение несколько раз, но всё равно ничего не понял. Влад? Какое странное имя. Влад. Я даже попробовал произнести его вслух, но от этого оно не стало казаться мне менее странным. Я бы никогда не назвал своего ребёнка Владом. Ну вот даже если Владислав... Нет, так определённо ещё хуже. Я вновь возвращался назад, разглядывал каждую буковку и вникал в каждое слово. Слова казались незнакомыми, будто написанными на другом языке, я мог их прочесть, но понять смысл мне было не дано. Я бы сидел так ещё очень долго, но от «в сети» в моей голове замигал кроваво-алым стробоскоп. До меня, вроде как, смысл русского языка дошёл, но я не спешил радоваться.

Вроде живой

17:42

Я долго печатал, стирал, печатал и опять стирал. Думал, стоит ли спрашивать что-то в ответ. Может, просто заблокировать и забыть? Съязвить? Мысли крутились по кругу, и я не понимал, почему так переживал. Разозлился и наконец написал, не с первого раза попадая по нужным буквам:

Я уже понял. А ты как?

Без приветствия. Не слишком многословно и не слишком в моей манере. Идеально! Я уже хотел на радостях выйти из диалога, но он зачем-то ответил. Dyakov Ты мне наконец-то ответил, так что хорошо Ну и зачем я это прочитал... В голове тут же вспыхнула его ехидная улыбочка, и я фыркнул. Устроившись поудобнее на диване, стал перебирать все самые резкие ответы, которые мог придумать. Это далось мне очень трудно.

Представил, как ты ждал меня всë это время, стало даже смешно.

И я мысленно сравнил его с собакой, трепетно ждущей хозяина. И стало так от этого просто. Dyakov Ну уж ладно тебе, я пока ещё хвостиком не вилял, хотя не буду скрывать, хотелось Во-первых, он пропустил запятую. Во-вторых, это странно. Кто вообще такое пишет. Dyakov Жень, какие планы на завтра? А он словно прочитал мои мысли и переиграл только с помощью своей развязности. И вот есть же такие люди: вот хочется их придушить, но они ещё почему-то тебе настроение поднимают. Странные такие. Будто знакомы несколько лет, но ты не знаешь о них ничего.

Владислав, пока планирую выжить на работе, а вы?

Dyakov Владислав будет за вас молиться Ладно, он умеет шутить, может быть я его не заблокирую. Dyakov Кем работаешь? Что за тупой вопрос. Самый тупой вопрос из всех возможных. Кто вообще спрашивает в первые минуты о работе. Это что, реально кому-то интересно?

Проституткой

Dyakov Проститутки не такие язвительные Я всплеснул свободной рукой, сжал плечи. Ой, иди нахуй. Я больше не смог придумать, что на это отвечать. А если честно, кем? Я больше никогда не буду пить... Где здесь кнопка заблокировать?

Я тату-мастер

Мы болтали с ним ни о чëм до шести и закончили лишь потому, что я ушёл. Ушëл без особых объяснений. А он всë равно написал мне: «До завтра». Я вышел на балкон проветрить голову и остудить пыл. С восьмого этажа копошащиеся внизу людишки выглядели совсем сюрреалистично, они куда-то спешили своими маленькими ножками в этом огромном мире, у каждого из них своя жизнь и своя смерть, всë это было настолько интересно, но любая мысль о людях в конечном итоге относила меня к нему, и я загляделся на небо. Что-то неживое и вечное, по сравнению со мной, забирало все тревожные чувства. Прохлада касалась оголëной кожи мурашками. Выходить в домашней футболке и штанах было не лучшей идеей, но я и не претендовал на гениальность. Дождь так и не пошëл, как раз наоборот, всë замерло и будто не собиралось двигаться. Всë затихло. Облака пропали. А небо озарилось закатом и окрасилось охрой и кадмием жëлтым. Прикол, я зачем-то помню названия этих красок.