грязь

Первый раз когда Дарен смотрит на Лёшу не так, как раньше, ему лет пятнадцать по человеческим меркам. Екатеринодар молод, но растёт, центр кубанского казачества, окруженный войнами и непорядками тут и там, уж не повезло ему в такие неспокойные годы родиться. Хотя, когда было спокойно? Лёшу вот как послушать, так окажется, что никогда, дядя Азов много чего расскажет интересного, но что кровь стынет в жилах. Вроде даже легче становится, что времена те прошли, а с другой стороны — кто знает, что будет? Алёша для Дарена всегда это опора и поддержка, пример для подражания. Он на старшего смотрит всегда с восхищением и любовью безусловной, ну а как тут не смотреть? Лёша его и на коне учит держаться, и шашкой махать так, чтоб воздух свистел в ушах. Лёша учит с барышнями общаться, улыбается им и под руку берёт, когда те взвизгивают и смеются, игриво отбиваясь. Дарену не смешно. Он вообще не понимает чего тут смешного. — Ты, Дарь, главное не робей. А то они тебя на смех подымут, коли как цыплёнок перед ними будешь. — Да они и так смеются, что я меньше тебя, — буркнул недовольно только, сгорбившись, и Лёша рассмеялся, потрепав его по волосам. Так, что Дарен чуть равновесие не потерял. — Да будет тебе, братец. Подрастёшь ещё, да и быстро, я и заметить не успею! Дарен фыркает, но улыбается. И хочет прижаться ближе, или руку сильную в волосах своих ощутить снова, да и смех родной услышать. Лёша такой весь из себя статный, красивый, что неудивительно, почему его все так встречают, когда приезжает. В Лёше прекрасно всё, Дарен это понимает. Он и сам хочет таким быть, как брат. Таким же сильным, красивым, умелым, храбрым, и чтоб также на него девушки смотрели. Наверное. Дарен не понимает, почему он так злится, когда Лёша опять барышням глазки строит. Тянет его за локоть раздраженно, право дело как младшенький, которому внимания надо, и девчата над ним сразу ворковать начинают, и плевать им, что он их в разы старше вообще-то! Выглядит то совсем ещё как дитё. — Алёша, ну младшенький у тебя жених уже такой! — елейный дамский голос скользит прямо под кожу, Дарен хмурится, а Лёша усмехается только. — Да ещё какой! Немного вот только вымахает и того гляди от невест отбоя не будет! Дарен не хочет отбоя от невест. Вообще невест не хочет, зачем они ему нужны. Дарен не понимает, почему он так злится. Он ведь не должен. На что он злится? Лёша шутит глупо, пока они до дома вертаются, что будет ещё у Дарена всё, и Дарену как-то тревожно от мыслей, что не к девушкам же он так ревнует. Не жалко ему, что Лёша их внимание себе забирает. Наоборот скорее. — Ну шо, Дарь? В баньку? Это ощущается всё странно, и сколько раз они вместо были и в бане, и на реке, Дарен Лёшу видел столько раз и без одежды, но так сильно в жар не бросало никогда. Он краснеет глупо, отворачивается, и благо что в бане жарко и так, и красным щекам Лёша значения не придаёт, у самого такие же. Лёша говорит что-то, Дарен слушает в полуха, а у самого сердце стучит так, что глушит всё, и взгляд то и дело метается к телу рядом. Как капли стекают по рукам и груди, Дарена будто током бьёт мысль, что хочется собрать эти капли, провести пальцем, и пальцы будто немеют, не смеют двинуться и коснуться. Никогда прежде ведь он так не думал, а сколько раз касался Лёши раньше? Немыслемое количество! А сейчас почему всё так? — Дарь, ты в порядке? — Лёша пару добавляет, глядит на Дарена совсем уж покрасневшего, и как бы он тут не отключился вовсе, — отнести тебя обратно? — Дойду, — он машет головой, поднимаясь. Лёша тянется поддержать, но Дарен отдёргивается от него, как от чумного, и уходит быстро. Подышит может воздухом прохладным и станет лучше, и мысли эти срамные уйдут из подуревшей головы. Воздух холодный делает кожу лёгкой, и дышать хорошо становится сразу, но не легче. Дарен думает, и выкинуть не может из головы, как же Алёша его красив. Как же сложен всё-таки знатно, как же подтянут. Дарен на себя смотрит, полу-одетого: худой, угловатый, бледный, будто бы и не на юге они вовсе. Может, это от зависти у него всё так? Завидует, может, что братец такой красавец? Дарен хочет думать, что это так. Но руки сильные снятся ночью не из-за зависти. Руки эти его во сне трогают, гладят худые бёдра и острые плечи, губы горячие целуют шею, и Дарен просыпается, будто бы при смерти, на негнущихся ногах встаёт умыться, и молится. До самого утра молится, чтобы бесы его голову не тревожили своими видениями грязными. — Дарь, — Лёша зовёт его посреди обеда, когда возвращается обратно. Скидывает фуражку и садится рядом, а у Дарена дыхание спирает, — едешь сегодня с нами в Бжегокай, неспокойно там что-то. Дарен кивает, даже с обедом не заканчивает, уходит собираться. Думает, что так хоть, может быть, мысли дурные голову морочить не будут, хоть делом займётся каким. Но всю дорогу с Лёши взгляда отвести не может, слушает его байки, смех, и пусть сам не участвует в разговорах только, там у Лёши есть атаман и казаки в сопровождении, всё же любуется молча. И чувствует себя донельзя грязным. И когда спать пытается, слушая мерное дыхание брата, только хуже становится. Как же он так, как так вышло. Что за болезнь с ним? Отчего мысли такие в душе его грязные? Пытается представить, как целует девушку какую, красивую, бойкую, фигуристую, и толку ноль, только противно от самого себя становится. Ведь всё равно в итоге Лёшу представляет вместо неё. И когда Лёши нет рядом, то становится вроде спокойнее. Дарен делами своими занимается, что там в Ростове происходит узнаёт то от дядек, то и лёшиных писем, и сам ему пишет, чтобы не волновался. Верит почти, что всё хорошо снова стало, и то неуместное помутнение сошло уже, пока Лёша его не обнимает, как приезжает погостить снова. Дарен дышать не может, чтоб запах родной лёгкие не забил, а сердце бьётся так, что кажется, будто Лёша его своей грудью почувствовать может. — А ты вырос, — он смеётся, треплет Дарена по щеке, даже не обращая внимания как сильно младший покраснел. — Дарь, ты в следующем месяце ко мне погостить приезжай? — Хорошо, — кивает только расстерянно, опуская взгляд. Нет причин отказываться, Лёша и так к нему почти каждый месяц ездит, а Дарен совсем уже перестал. Но страшно, жутко, не у себя оставаться с Лёшей наедине. — Какой-то ты хмурной. Случилось шо? — Лёша смотрит внимательно, хмурится, и Дарен головой мотает, не глядя, — ты так говори, коли случилось. Я ж помогу. — Спасибо, — улыбается слабо, отводит взгляд в сторону. Чем уж тут помочь. Ночью тёмной, находит Лёшу на улице. Курящего, тот смотрит на звёзды, сам себе что-то думает. Пахнет от него дымом и чем-то спиртным, но Дарен игнорирует, садится рядом осторожно, и Лёша его приобнимает, целуя в висок. — Вымахал уже совсем, Дарь, — шепчет на ухо горячо и пьяно, что Дарена мутить начинает от всего сразу. Сил сказать ничего нет, только смотрит тупо перед собой, стараясь хотя бы дышать не забывать, — так горжусь тобой, ты бы знал. — Да брось ты, Алёш… — отмахивается, качая головой, и Лёша смеётся, отстраняясь, и гладит по спине рукой горячей. — Да правда же, Дарь. — Алёш… — Дарен задерживает губу, и собирает все силы, чтобы спросить. Лёша сейчас такой спокойный, такой родной, простит и поймёт всё, и он правда смотрит на младшего сейчас так, будто по одной его просьбе весь мир к ногам бы сложил, — можно спросить кое-что?.. Ну ты только… не ругайся. — Чего ты натворил уже? — бровь вскидывает. — С барышней уединился? Или… на тот свет кого раньше срока отправил? — Да сплюнь ты! — Дарен хмурится, толкнув его чуть в плечо, — нет. Я же другое хочу узнать. Мне вот… мне вот интересно стало… Он губу кусает, а Лёша наклоняется, слушая внимательно, чтобы не пропустить ничего. — А вот скажи, Алёш… ты видел когда-нибудь… чтобы мужчина ну… другого мужчину возжелал? Так как женщину? — он замирает, глядя на Лёшу, и повисает тишина. Дарен неловко спрашивает, — бывает такое? — Ты чего спрашиваешь? — Лёша чуть хмурится, и у Дарена холоднеет всё в груди. — Грех это. И срам. Кто тебе такую грязь сказал? Кто надоумил? Ты даже думать не смей о таком, мужчину любить только женщина может. — Да?.. — как-то тихо и расстерянно спрашивает, зажимая пальцы, чтоб не дрожали. — Да. В церковь сходи, у батюшки спроси, тот тебе тоже скажет, что грех. Нельзя так, Дарь. Неправильно это. Грязно. — Ясно, — он бы хотел сказать, что спрашивал не совсем это, но ответ вышел даже более исчерпывающий, чем он хотел. Неправильно это. Грязно. Дарен молится каждый день. В церковь ходит, свечи ставит, у батюшки совета просит, и молится, молится, лишь бы смыть с себя эту грязь. Лишь бы Лёша не подумал, что Дарен про себя говорил. Ведь куда ещё хуже — любить мужчину? Разве что любить брата как мужчину. Грязный, отвратительный, Дарен смыть с себя пытается этот грех и молитвами, и водой святой, и терзает себя наказаниями, истощает себя, размахивая шашкой, что режет руку. Кровь приносит даже спокойствие — может вот искупление? Может, вся его бесовщина так, через кровь выйдет? За месяц до поездки на Дон у него есть время выгнать из себя эту грязь, чтоб не думать про Лёшу больше, чтоб не просыпаться после этих снов горячих, когда всё сводит сладкой негой и мокро между ног. Так, что хочется содрать с себя кожу, чтобы смыть эту грязь. Но она будто под кожей, в самой душе, и как ему душу-то вычистить? Дарен едет в Ростов, будто на казнь. Всегда прежде поездки к Алёше были праздником, посмотреть на Большой город, пообещать Лёше что и сам скоро станет таким же. Послушать истории от дяди Азова и с казаками у костра песни попеть. С Лёшей потом чтобы сидеть всю ночь, звёзды считать. А теперь он будто извратил все эти их вечера. Он будто одним своим присутствием сделает всё только хуже, оттолкнёт Лёшу, ведь теперь он будет думать, что в Дарене эти мысли грязные засели, и Дарен станет ему совсем противен. Лёша же, однако, встречает его всё такими же крепкими объятьями. Ведёт домой, рассказывая последние новости и расспрашивая Дарена, и это даже кажется нормальным. — Нарине! — Лёша улыбается, когда они приходят в дом. Дарен видит Нахичевань — уже знакомы, но встретить её у Лёши он не ожидал. Обнимает и её в ответ, немного неловко — та пахнет вкусно, чем-то сладким, пряным, но ничего в душе от этого трепетать не начинает. Дарен опускает взгляды стыдливо, будто его мысли прочитать могли. Они обедают вместе, идут гулять по городу, по набережной, и Дарен смотрит на Дон, тихий и спокойный, не глядя на Лёшу. Не хочется, испортит всё своими мыслями опять. Он не против, что Нахичевань с ними. Она практически всегда тут была, когда Дарен приезжал к ним, уже как старшая сестра ему стала, кормила и одевала ребёнка, Лёше не до этого было тогда. И потому никогда не думал, что Лёша с ней время так много проводит не просто так Должно быть, это то, что испытывают люди при смерти. Замедление дыхание, головокружение, чувство падения в бездну и всепоглощающее отчаяние. И всё это разом, Дарен испытал за секунду, когда услышал «Мы женимся» от Лёши. — Дарь, в общем, я же что приглашал… — он говорил с улыбкой широкой, держа Нарине под руку, — мы свадьбу собираемся сыграть. Ты, конечно, самый почётный гость у нас будешь. И мне очень важно, чтобы ты был. А ещё важнее твоё благословление. Дарену хочется расплакаться. Он смотрит на Лёшу, в первый раз видит там уязимость, даже страх, надежду, просьбу. Дарен думает, а что будет, если он не благословит? Но как он может? Улыбается только, кивая. — Конечно, Алёш. Я так рад за вас. Лёша выдыхает, обнимая девушку, целует её в щеку целомудренно, а следом Дарена к себе прижимает. Дарену хочется расплакаться. Его сердце разрывается на куски, он вжимает ногти в кожу, сжимая кулаки и держит улыбку на улице. Он хороший брат, он поддерживает свадьбу своего брата на прекрасной девушке. Он не может иначе, Лёша ведь не будет в этой грязи пачкаться, в которой Дарен уже утонул давно, как в болоте, что не выбраться. И он всё также молился. Истязал себя, рыдал ночами громко в подушку, чтобы хоть что-то прошло, чтобы хоть ненамного эта боль в груди перестала душить, перестало сердце разбитое так кровоточить, но не выходило. Не выходило, не успел отмыться до самой свадьбы. Широкой, громкой, «как надо». И чтоб все были, всё по традициям, а как иначе. И Дарен, где-то сбоку, в важной роли деверя, после Еревана — самый почётный гость. От этого ещё паршивее. Сидеть за столом и смотреть, как Лёша улыбается, обнимает и целует свою жену будто ножом по сердцу. Так, как Дарена целовать не будет. Неправильного и грязного.