Старший брат лучшего друга

      Тот день я буду помнить всю свою жизнь. Хмурый, серый, холодный и тоскливый, как и городок, куда мы с мамой перебрались. Жизнь изменилась резко и с ног на голову, и я, совсем ещё малой и несмышлёный, никак не мог осознать масштабы этих изменений. До того самого момента, когда хлопнула ржавая подъездная дверь за спиной, и мама, уставшая и измученная, не выдохнула, усевшись на груду коробок и мешков. Помню запах пятиэтажки, неописуемый, но такой густой и отчётливый. Мамины ладони, покрасневшие от мороза, нервно отбивающие ритм на хрупких коленях. Её виноватую какую-то улыбку и слова, гравировкой по памяти: — Ну вот, Дима, это наш новый дом теперь… Помню, как в горле закололо, как нестерпимо хотелось плакать и орать «НЕ ХОЧУ!» Как капризно дрожала нижняя губа и подкашивались коленки. Помню разъедающую душу обиду и горечь неизбежности вдруг обрушившихся на меня. Дверь снова скрипнула, впустила морозный воздух и парня лет тринадцати, с рюкзаком на плече и хоккейной клюшкой в руках. Красные от мороза щёки, мокрые светлые волосы выбивались из-под криво напяленной шапки. Он, отдышавшись, обвёл нас любопытным взглядом и добродушно спросил: — А, вы Семёновы, да? На пятый заезжаете? Мама отвечала ему, он спрашивал что-то ещё. А я смотрел на него исподлобья и думал, какой же он огромный и взрослый рядом с таким маленьким мной. И убедился в этом, когда парень вдруг протянул вынутую из перчатки широкую розовую ладонь. — Привет, я Саша. У меня брат твоего возраста, Даня, он в садике сейчас. Вы обязательно подружитесь. Мы, кстати, напротив вас живём… Руку в ответ я протянуть побоялся, но зачарованно пялился на его добрую улыбку. И это воспоминание перекрыло своей яркостью все остальные. ------------- Мама усадила нас с Даней на кухне и с важным видом сложила руки на груди. Разговор обещал быть серьёзным. — На следующей неделе в квартиру напротив заедут новые соседи. Помните тётю Марину? Мы дружили с детства, учились вместе, Саша, ты должен помнить. У неё сынишка, ровесник Данила… Я никакой тёти Марины не помнил, и то, к чему вела мама, мне мало нравилось. Да, жалко, что так сложилось, но навсегда «ушедшие за хлебом» папаши — не редкость, у меня в классе только у четырёх человек полноценная семья. Наш папа умер два года назад, несчастный случай на производстве. Мы это горе ещё до конца не пережили, все проблемы свалились на маму, а я, как старший сын, помогал, чем мог. Тянул учёбу, забирал Даню из сада, пока она на работе, готовил и убирал, старался успевать на хоккей и никогда не жаловался, чтобы маму не расстраивать. Но это же мой брат и моя мама. Я же не обязан помогать чужим людям. Тётю Марину я вспомнил сразу, как увидел сидящей на горе вещей. Хрупкая, миниатюрная блондинка в куцем пальтишке выглядела такой несчастной, что было жалко смотреть. И малой вот-вот взорвётся, как слезливо-сопливая бомба. Дутая красная куртка, шарф до самого носа и такие большие блестящие глаза, как блюдца, на пол-лица точно. Ладно, чё уж там, с меня не убудет, перетаскать тяжёлые коробки на пятый и напоить чаем мелкого, Диму, как выяснилось, пока тётя Марина вытирала пыль в квартире напротив. ---------- С Даней мы подружились сразу. Он был уменьшенной копией старшего брата, только, в отличие от него, не вызывал у меня приступов парализующего ступора. А так, такой же: русые волосы, веснушки на носу, светло-серые озорные глаза. С Даней с первой минуты было просто и легко. В их общей комнате — очень круто. Журналы с машинами, динозаврами и супергероями, двухъярусная кровать, тяжёлые железные гантели под креслом, и — обожемой — телевизор с денди! Меня аж накрыло от восторга, когда увидел. А вот момент, когда в присутствии Сани я перестал превращаться в немую окаменелость, я вспомнить не могу. Это происходило медленно и постепенно. Слишком медленно и слишком постепенно. Уже и детский сад остался позади, и первый класс почти закончился, а я всё замирал и сжимался весь, когда Саня находился рядом. А это было почти всегда. Саня забирал нас из сада, а потом и из школы, и отводил домой. Саня грел ужин, пока наши мамы работали, Саня выдумывал и рассказывал интересные истории, делал с нами уроки, учил читать по слогам и набивать футбольный мяч. Саня восхищал меня до глубины души. Он был самым крутым человеком, которого я знал, и я страшно хотел быть на него похожим. Таким же умным, смешным, таким же классным и добрым. Он всегда приходил на помощь Дане и мне, всегда был опорой и поддержкой. Он гладил дворовых котиков и собак, подкармливал их печеньем и бутербродами. Он всегда помогал тётечкам донести тяжёлые сумки, уступал место в автобусе и придерживал открытыми двери, даже не замечая, что такие благородные пустяки делают его героем в наших с Даней глазах. Саня научил нас обоих кататься на великах, коньках, рыбачить, чинить всё, что угодно, и даже печь печенье. Я хотел так же круто играть в хоккей, так же остро шутить и так же самоуверенно улыбаться, когда что-то шло не так. Саня и для меня стал настоящим старшим братом. ---------- Время шло, а я и не заметил, как вместо одного братишки у меня их оказалось двое. Не сразу, но Дима перестал сжиматься пружинкой в моём присутствии и, наконец-то, раскрылся полностью, оказавшись юрким бесёнком похлеще Дани. Но вот смотреть на меня, как на божество, так и не перестал. И не могу сказать, что мне это не льстило. Помню, однажды зимой Дима так старался произвести впечатление в хоккейной коробке, что увлёкся и рухнул, вывихнув руку. А ещё от удара об лёд откололся кусок переднего зуба. Сердце обливалось кровью в травмпункте. Это моя вина. Не уследил. А он сидел в очереди, героически терпел боль и старался не расплакаться при мне. — Ну давай, Дим. Выпусти наружу, легче станет. Большущие, каштаново-карие глаза блестели от влаги, а губы упрямо сжаты. Но всё-таки Димка сдался, хлюпая носом и причитая о том, как ему стыдно. Стыдно ему, блять. Чуть без зуба не остался и чудом кость не сломал. — Дурак ты, — потрепал его буйные тёмные кудри и сел на корточки, заглядывая в спрятанное в ладонях заплаканное лицо. — Чё стыдиться-то? Эй, хорошо всё будет, слышишь? — Мммгггммм… А зу-у-уб? — А что зуб? Покажи… Мда. Ну знаешь, это можно поправить, на самом деле. Просто дорастить уголок и… Ну всё-всё, успокойся, чудище, ну ты чего… Исправлять зуб Димка так и не стал. Зато, благодаря этому случаю, я наконец-то смог определиться, на кого поступать на следующий год. -------- Саня уехал учиться на стоматолога. Сам на бюджет поступил, у них таких бабок для оплаты за обучение не было. Даня был очень горд за брата, и я тоже в глубине души. А на поверхности души — я по нему тосковал даже больше Дани. Без него было пусто. Тихо. Одиноко среди толпы. Когда он приезжал на выходные, то говорил, что тоже скучает без нас. Что в общаге плесень и жрать нечего, что учиться тяжело, но интересно, и много чего ещё, а я слушал взахлёб и молился, чтобы он говорил-говорил-говорил и никуда не уходил. Но Саня уходил гулять со школьными друзьями, возвращался под утро и забирался на верхний ярус кровати, свесив руку вниз. Однажды вернулся, а мы с Даней ещё не спали, рубились в приставку. А когда Даня вышел отлить, я не стерпел и потёрся головой о расслабленную кисть, словно голодный бродячий пёс. Он уже давно меня вот так по волосам не трепал. Говорил, что мы с Даней уже взрослые мужики. Ага. Только мне так этой его братской ласки не хватало. О том, что не только «братской», я понял в пятнадцать. А решился сказать ему ещё через год. Набрался смелости и открыл дверь в их квартиру своим ключом. Я знал, что Саня дома. Но не знал, что он был не один. В прихожей стояла пара чужих кроссовок. Звуки за дверью в кухню были подозрительные. Какие-то чмокающие и мокро хлюпающие. Что-то болезненно острое резануло по сердцу, добавило решимости схватиться за ручку и распахнуть дверь. Саня, голый по пояс, шумно дышал ртом и держал за волосы сидящего перед ним на коленях парня. Засаживал в горло, толкаясь бёдрами вперёд-назад. Когда наши взгляды встретились, он остановился, но патлы парня не отпустил. Я вылетел оттуда через секунду, в которую мне дико хотелось умереть. -------------------- В первый раз Дима смотрел на меня без обожания. Столько злости и обиды было в его взгляде, что успел почувствовать себя предателем. Но что такого я сделал? Если бы это была девчонка, он бы так же посмотрел? Не помню, как там его звали, но пацана я выставил за дверь, а сам пошел к Семёновым. Дима открыл не сразу. Молча сидел на диване и смотрел ледяным, расщепляющим на атомы, тяжелым взглядом, пока я распинался перед ним, что да, я вот такой, что в этом на самом деле нет ничего ужасного, что я всё тот же Сашка-Саня-Александр, и ничего в отношении к ним с Даней не изменится. — Не изменится? — Конечно. Ты ж мне как родной братишка, Дим. Дима скривился, как от болезненного спазма со смесью вселенского разочарования и отвернулся. Молчал. — Ты только не рассказывай никому, ладно? — тихо попросил я, не решаясь сесть рядом. — У вас с ним серьёзно? — спросил Дима в ответ. — Чего? А, нет. Это так. Для здоровья. — Мм. Ясно, — сказал Дима тускло и безжизненно. — Я никому не скажу. — Спасибо. Я ушёл, не догадываясь о том, что больше не увижу его до самого… Вчера. Почти два грёбаных года без Димкиных кудрях и огромных восхищенных глазищ. Да, этого пацана не хватало и очень, уже врос в душу, стал частью жизни, стал близким и родным. Но если решил свалить к бабушке по отцовской линии, бросив тётю Марину одну, то не заслуживает моих скучаний. И Даня мучился, не понимал, почему лучший друг взял и исчез, что послужило причиной. А я рассказывать не стал. И вот пожалуйста. Нарисовался — не сотрёшь. Вымахал-то как, надо же, на полбашки меня выше. Кучеряхи спиралями падают на лоб, а глаза нагло обсматривают меня с ног до головы. — Ну привет. Проходи. Вваливается за порог и явно чувствует себя как дома. Даже я в этой двушке себя так не почувствую, пока ипотеку не закрою. — Ты же не против, что я у тебя поживу, да? Даня сказал, у тебя есть свободная комната, а мне пока место в общаге не дали и… Я и так всё это знал и не был против. Выставить его за дверь всегда успею, а в тот момент, когда позвонил незнакомый номер и повзрослевший, но всё ещё Димкин голос сказал «Привет», страшно захотелось его увидеть. Лучше бы не видел, господи. Похорошел, в плечах раздался, весь из себя вальяжный, как обожравшийся сметаны кот. И ленивый такой же. До начала учёбы ещё месяц, а ему где бы ни работать, лишь бы не работать. Попёрли из двух кафешек и одной кофейни. Только и делает, что шатается по дому в одних шортах. Жарко ему. У меня своих проблем хватает, кроме как облизываться на кудрявых полуголых малолеток. Учёба, работа в детской стоматологической поликлинике в вечернюю смену. А Костя, партнёр по периодическому сексу, почему-то решил слиться. Скорее бы уже Диме дали комнату. Пусть он уже свалит и перестанет меня мучить, я же не железный. ----------- Как же я скучал, блять. Как же мне не хватало его рядом, сдохнуть можно. Здесь всё пахнет только им одним, не хочется даже выходить из дома. Ну разве только по важной причине… Саня может сколько угодно обвинять меня в прокрастниации, но работать я и не собирался, по крайней мере пока. У меня есть дела поважней. Найти этого Костю труда не составило. Саня его точно не любит, а «для здоровья» он ему больше не понадобится. Нужно только, чтобы сам Костя это понял и забыл к нему дорогу. — Привет. Твоя тачка? Кла-а-ассная. Новая? Костя насупился, подходя ближе. — Э-э! Слезь с капота! Ты вообще кто? Скалю зубы в улыбке и соскальзываю жопой по гладкому отполированному металлу мерса. Мерс красивый, Костя — нет. Точно не лучше меня. — А какая у тебя страховка? Наверное, самая дорогая, да? Костя заметно тушуется, начинает понимать, что это всё не к добру. Глазки бегают, рожа уже бордовая. Подхожу ближе и почти шепчу на ухо, что с такими тачками иногда случаются неприятности. Завистливые соседи с ржавыми гвоздями мимо ходят, бывшие краской лобовуху обливают. А ремонт стоит дороже, чем потрахушки с каким-то стоматологом. — Ты чё, мне угрожаешь? От моей улыбки Костю передёргивает. — Давай так: ты отваливаешь от Сани, а твоя жена о нём не узнаёт. Она ведь тогда точно машинку отберёт. Да и Сане будет неприятно узнать, что ты всё это время его обманывал и говорил, что не женат… — Т-ты… ты больной, ты… — А ты хуёвый конспиратор. Мы друг друга поняли? Полный пиздец на лице Константина доставляет мне садистское удовольствие. И прежде чем съебать в закат с чувством выполненного долга, позволяю себе ещё одну маленькую шалость — прихлопываю ладонью его отвисшую нижнюю челюсть обратно. — Рот закрой — ворона влетит. И только после этого исчезаю, понимая, что он послушает мой добрый совет. ---------------------- Работы становится много, последний год в ВУЗе тоже не хуйня какая. Адски уставший и заебавшийся, возвращаюсь в квартиру. А Дима испёк печенье. Такое же, как я когда-то научил, с шоколадной крошкой. И кухня не в муке, и противень вымыл. Примерная хозяюшка, в фартуке на одни трусы, просто валить и трахать. — Привет. Голодный? И палец облизывает. Сука. — Зверски. — Тогда налетай. Или тебе яйца поджарить? Зараза, да что ж ты делаешь? Киваю и ухожу вымыть руки и закинуть в стирку форму. Сейчас поесть, уйти в душ, хорошенько передёрнуть — и спать, спать, спать. Но Дима после ужина занимает ванную и я, завалившись на кровать, тут же проваливаюсь в сон. Просыпаюсь от пока неясных, но чертовски приятных ощущений. Он прижался сзади, грудью к спине, целует шею. Мокро, медленно, так, что пробирают мурашки и каменеет член в его кулаке, а я непроизвольно толкаюсь. Ладонь сжимает крепко, дрочит с оттягом, как я люблю. — Сука, — шепчу сквозь стиснутые зубы, но не останавливаю. Вместо этого накрываю его ладонь своей и ускоряю темп. Он громко и рвано дышит в шею, трётся стояком между булок, пока я трахаю его кулак. Ненавижу себя сейчас и его ненавижу за то, что сделал, но прервать это выше сил. Слишком скучал по нему, слишком он красивый, до невозможности, слишком сильно его хочу. — Сожми сильнее… вот так… блять… Блять, кончаю. Он громко стонет, и на копчик льется тёплая сперма, пока я рычу в закушенный угол подушки и выплёскиваюсь на простынь. — Твою ж мать! — ору так, что дерёт горло. Дима испуганно вскакивает, но тут же тянется обнимать. Одёргиваю его руки. — Ты вообще ебанулся? Думаешь, что творишь? Блять… пиздец… — Что? Что не так? — ВСЁ! — Но, Саш, я… — Завали! Рот закрой! Огромные, почти чёрные в полутьме глазищи блестят, и понимаю, что в первый раз в жизни повысил на него голос. — Но… Я же знаю, что ты хочешь… ты… Саш… — Да. Только это всё равно пиздец. — Но мы ведь можем… — Нет. Не можем. Тебе нет ещё и… — Но у меня через месяц днюха, Саш! Саша, Сань, прости, не уходи, пожалуйста… Всё, что я услышал, одеваясь и громко хлопнув дверью за собой. Переночевал у кореша — просто кореша — и вернулся утром, форму забрать. Но Димы, как и его вещей, уже не было. ------------ Клубы — отстой. Громко, душно, в сортирах воняет. От людей воняет. Даже от меня воняет. Алкашкой, потом блевотиной. Мда, не так я себе представлял свои восемнадцать. В идеале — дома. С мамой, с Даней и Саней, с тётей Катей и её фирменным морковным тортом. Помню, на десять лет Сашка подарил мне конструктор. Металлический такой, с дырками в деталях и кучей гаек и шурупов. Денег у него не было, поэтому он выменял его у кого-то из друзей на лабораторки по биологии. Это был самый лучший подарок в моей жизни. А теперь? Теперь я блюю над засранным унитазом в каком-то подвальном гадюшнике возле общаги. Обратно меня не пустят в таком виде, ну и пусть. Буду шататься по городу до утра, потом отосплюсь полдня и вечером поеду домой. Маму уже два месяца не видел, соскучился. Ностальгические воспоминания смыло новым рвотным позывом и меня выгнуло над толчком. А потом память вообще отключилась. — Давай, пей. Ещё. Саня силой вливал в меня мутную тёплую жижу из пластиковой бутылки и держал волосы на затылке. Унитаз передо мной был белый и чистый, пах «утёнком» с цитрусом. А Саня пах Саней. А я — по-прежнему вонял говной и дохлой псиной. — До дна, чудище, ну… А теперь два пальца в рот. Вот так. Ничё-ничё, легче станет. Когда-нибудь. Когда пить научишься. Он заботливо меня умыл и выкупал, напоил полисорбом и уложил спать на краю собственной постели. Вертолёты кружили знатно, но всё-таки дрых я до обеда. Слышал, как Саня уходил, а потом как вернулся. Он стоял на кухне в одних джинсах и распаковывал еду из пакетов. Вкусный и пряный запах, рамён, видимо. — Сань… — О, проснулся. — Прости. Саня повернулся, вытирая руки полотенцем. Какой же красивый, сволочь, нельзя быть таким. Таким и… не моим. — За что? — За то, — от стыда хотелось провалиться, но я должен был сказать, даже если на этом всё и закончится. — Я тебя всегда любил. Сначала как брата, а потом… Не как брата. И сейчас люблю. И всегда буду любить. — Ну-ну, всегда. А чуть что — сваливать в неизвестном направлении и ищи тебя по подворотням потом? — Я больше не сбегу, честно. — Мм. Ясно, — он отворачивается и возится с едой, а я не выдерживаю. — Сашка, — целую плечи, шею, затылок, обнимаю крепко-крепко, а он вырывается. Но только чтобы повернуться и накинуться губами на губы. Усаживает на столешницу, разводит ноги. Поцелуй смещается на подбородок, шею, грудь, ниже. Боксеры летят на пол, а Саня облизывает головку и надевается ртом. — О-о-ох… Меня гнёт в его руках и ломает, топит в океане ощущений и выбрасывает на сушу, заставляя хватать воздух ртом. Саня. Мне. Отсасывает. И это лучшее, что со мной было в жизни. До того, как я кончил ему на язык. — С днём рождения, чудище. В ответ могу только улыбаться и пытаться не умереть от кайфа. Тянусь целовать и целую долго, топко, как давно хотел, изучая ладонями тело, которое готов облизать целиком. — Так, стоп, — отстраняется Саня. — Во-первых — ты больше не пропадаешь. Во-вторых — суп сейчас остынет. В-третьих — скоро приедут твоя мама и Даня, поздравлять тебя будут, и самое главное… Затыкаю ртом и облизываюсь, отстранившись. — Что, Саш? — И я тебя тоже люблю, чудище.