Любить призрак

Расстроенный взгляд карих глаз разглядывает то, что осталось от Джинкс. И если честно, это почти ничего и одновременно почти все. Она забрала с собой все свои вещи. Единственное, что осталось от безумной синеволосой девушки - это её отстриженные остатки волос в его убежище с умирающим деревом, пулемет и вещи с их детства. И весь этот Заун, полный развешанных постеров с её лицом, остатки заунитов от той битвы с голубыми волосами. Весь Заун, переполненный воспоминаниями. Жалел ли Экко? Ещё как.  Он до сих пор помнил, как спасал её от суицида. Как хватался за возможность помочь любимому человеку, с которым, возможно, ничего не получится в этой вселенной. Но надежда умирает последней? Вот, умерла. Джинкс. Закрыв веки, Экко прикрыл лицо рукой. Сожаление и стыд заполнял его, гудели в голове и заставляли лицо гореть, а глаза щипать. Он мечтал растянуть моменты с ней. Моменты, даже где они враждовали. Моменты, где эта конченная стреляла на него без страха навредить ему, убить. Моменты, где она кричала ему в лицо оскорбления, давила на больное и заставляла разрываться, ненавидеть её. Экко до сих пор это помнит. Помнит, как она сходит с ума постоянно. Помнит её галлюцинации. Как раздражает, делает больно, ранит его и убивает его друзей, калеча его душу. Слезы катятся по темной коже щеки. Мальчик и плачет. Вай бы отругала его за это. Но он ещё и помнит другую её. Помнит сомнения в синих глазах, когда он упрашивал её пойти за ним, спастись. От кого? Папаши? Как наивно было. Помнит, как она, на том мосту, блядском мосту, смотрела на него так жалобно, как умоляла его немым взглядом и просила прощения. Видел проблески сожаления в её глазах. Видел, как трясется. Видел, как она решается подорвать и закончить все. Помнит, как слушала его, прежде чем попытаться себя убить снова и снова, как он пытался осторожничать со словами. Воспоминания разрывали его грудную клетку бесконечной грустью. Всхлипывает. Слабый. Помнит, как танцевал с другою ей. Как в детстве. Как танцевали, веселились. Строили вместе с Хеймердингером z-привод. Помнит её нежный взгляд. Нет, не её. Джинкс никогда бы на него так не посмотрела. Другой девушкой, но очень похожей на неё. Помнит запал губ, вкус помады, сладкие духи, видимо, хранившиеся для особого случая, сплетенные языки, помнит взгляды, улыбки, моменты вместе, нежные бледные руки, аккуратный синий короткий маникюр, а после свежий розовый, розовая прядка в честь Вай, непривычно короткие волосы, собранные обычно в шишечки. В памяти засел её ласковый прощальный взгляд, наблюдающий за ним, стоящем в портале. Сколько бы он хотел ей сказать сейчас. Он помнит их разговор и подготовку перед боем. Как Экко успокаивал Джинкс, даже не понимая причину её состояния. Раньше бы он никогда в это не поверил, если бы услышал. Но это правда. Помнит её разодранную в кровь кожу вокруг ломких длинных ногтей с облезлым маникюром. Помнит её покусанные губы, красные припухшие глаза от слез, подтеки темных теней, неровно отрезанные волосы. Непривычно без длинных косичек до щиколоток, которые вообще-то должны мешать в бою, но Джинкс всегда было всё равно. Сейчас от этого ничего не осталось. Она мертва, зачем вспоминать? Но воспоминания засели глубоко внутри, прижились и не хотят уходить. Мелькающие постеры и графитти с ней заставляли сходить с ума, каждый раз как по новой заставляя сдерживать накатывающие слезы и прикусывать губы или внутреннюю сторону щеки, опуская глаза в пол. Виновато, словно это он её убил. А ведь он мог. Он помнил её рабочее место. Он помнил, как она болезненно смотрела на него, умалчивая что-то. Не на Экко, на рабочее место. Откуда взялись эти детские рисунки? Откуда взялись эти украшения, это спальное место? Игрушки? Всегда так было? Не похоже на Джинкс. Когда он был в последний раз там, было немного по другому. Но много времени прошло ведь, несколько лет. Он попытался с шуткой спросить, но тут же почувствовал, как к его затылку прижимают дуло пистолета. Этого было достаточно, чтобы отступить.

Она была лидером? 

Задавался вопросом Экко. От Шрама он узнал, что оказывается, была символом сопротивления, как вытащила всех из Тихого омута. Это поражало. А его рядом не было и не мог поддержать её. Снова. От разговора, причем, неожиданного и удивительно спокойного, с ноткой скорби, с Севикой, новой советницей и лидером Зауна, он узнал несколько вещей:       Во-первых, Севика ненавидит быть среди этих чистюль и привыкать к этому трудно, да и вообще, не служить, а лидерствовать трудно, так же непривычно.       Во-вторых, пока его не было, Джинкс полегчало и она была адекватной. Самое бредовое, что он мог слышать. Но, по интонации Севики и взгляду, он понимал, что не врет. Да и зачем ей? Он знал, что Севика не очень-то и любила Джинкс. Взаимоотношения у них дерьмо. Были, по крайне мере.       В-третьих, у неё была дочь. Не родная, конечно. Но похоже, она стабилизировала её состояние. Узнал, что Джинкс с ней стала… другой. Открылась для Севики новой стороной. Впервые за свою жизнь(нет, не впервые, просто Севика её такой не видела, была, когда была Паудер она так делала очень часто) Джинкс прятала голову в песок, днями напролет находясь с Ишей и ни как не реагируя на внешние события. «Джинкс мертва» - говорила Джинкс и отказывалась даже учить стрелять малышку, чтобы избежать проблем. В общем, отказывала даже выходить на связь со своими последователями, занимаясь подобранной девочкой. И вся эта стабильность длилась полгода. Полгода Джинкс была нормальной. А Экко это пропустил. Уф. Теперь стало ясно, чьи это были рисунки и вещи в её убежище.       В-четвертых, причина почему Джинкс сошла с ума снова. Иша, девочка, которую она подобрала, умерла. Героически и трагично. Прямо как Джинкс. Попытавшись убить нечто похожее на Вандера. И про Вандера он уже узнал от Вай. Проклятие Джинкс. Теперь картинка была на своих местах.. Теперь стало понятно хотя бы что-то. Нет, не что-то. Много вещей прояснилось. Но вопросы появились новые. И новые сожаления. Экко задумчиво откинулся на кровать, втыкая в потолок. Нет, он не может больше так. Мозги уже кипят от мыслей о ней. О мыслях об этой психичке, которую, как назло, он полюбил. Хотелось блевать от горя и такой любви. Он думал, что избавился от этих чувств уже давно, обманывая себя каждый день. Каждый день начиная с напоминая себе, что та, кого он любит, умерла и первым делом, вместо завтрака или зарядки, выходил утром посмотреть на лицо Паудер на фреске. Прекрасно. Теперь он действительно любит мертвую! Не только метафорически. Теперь точно. И это чувство сжигало его. Разрывало его изнутри и заставляло забиваться в угол от боли и скулить как брошенный пес. То же самое чувствовала и Джинкс Паудер теряя близких? Джинкс, Джинкс, Джинкс… не свалить бы ей с его сердца и разума? Так же, как и оставила его и Вай теперь уж навсегда. В чем же проблема? Почему? Почему никак забывается? Не забываются её запах пороха, её мягкие косички пропахщие дымом и моторным маслом? Почему снится её хриплый, от частых истерик и загрязненного воздуха в Зауне, с возрастом голос? Будто прокуренный, сиплый, но такой родной. Почему? Почему? Почему? Ответ он знал. Любовь.  У других это слово вызывало нежность и трепет, а у него от этого слова щемило под ребрами, перед глазами мелькали голубые, словно беспокойное море во время шторма, глаза, бомбочки, яркие цвета, розово-голубой облезлый маникюр, голубые длинные косички, татуировка на пол тела голубых облаков, в ушах стоял сиплый голос и язвительные замечания, хихиканья, в разуме рисовалось, вначале, нежное «Паудер», а затем, разрывалось другим именем, «Джинкс».  В его душе печаль и ненависть разрывают его на кусочки от слова «любовь». Даже думать тошно. Видеть тошно счастливых вокруг и давиться завистью. С ума сойдет. Также, как и она сошла. Да ладно, что пиздеть, он и раньше сумасшедшим был, раз до сих пор её любит.  Неужели так сложно разлюбить, забыть? После всех её деяний такое должно было стать на расплюнуть! Но… Ладно, он поехавший. Поехавший в том, что спасал её. В том, что не решался добить. Никогда. В том, что скучает. Он просто поехавший.  И всю жизнь ему так придется страдать? Ох, как мило. Он так мечтал об этом! Хотя, возможно, даже если бы Вай не вернулась так бы он и страдал всю жизнь. Только по живой. Страдал бы от любви и желания глядя на неё, абсолютно не в себе, но зато её грудная клетка бы поднималась и опускалась при вздохах, она бы послушно творила хуйню под руководством Силко, добивая и Экко, и его окружение. Зато живая. Честно, Экко злился временами. На Вай, что после её появления все это произошло. На Джейса, который натворил этот бред с хекстеком. На Кейт. Почему? Просто бесит временами. Бесит, что у Вай и Кейт все получилось, а у него нет. Больное осознание, отъебись. На Вандера, что умер и не уследил за этим. На Клэггора, что недостаточно защищал Паудер от нападок Майло. На Майло за нападки на Паудер. На Силко, что изменил Паудер и убил, сделав её Джинкс. Хуевое имя, подходящее ей, но любящий отец разве назовет так свою дочь? На Джинкс, что постоянно в его голове зависала, не желая уходить, сводя его с ума от горя. И наконец, Экко злился на себя. На себя больше всех злился. Злился, что прокололся, что не мог защищать Пау-Пау от Майло в детстве из-за своей слабости. Что не смог уберечь их маленькое детское Заунское счастье и дал наводку Вай, что у Кейт и Вай получилось, а он не смог все сделать вовремя. Что не уследил за ней после смерти Вандера. Что не спас от Силко, забрав к себе во время. Что никогда не успевал. Что делал любимой больно, рано сдавшись. Что не может отпустить, что сходит с ума от потери. Себя он за все перечисленное не просто корил. Ненавидел. Не переносил себя, свою жизнь, её смерть, просыпаться с мыслью о ней и тяжким грузом вины на душе, проводить так день, засыпать и видеть её во снах. Нет, в кошмарах. И так по кругу. Он уже думал и сам себя убить. Думал. Не решился. Слабый. Как всегда. И так пролетали дни. За ними недели, а затем пробежало и три месяца. Он так и не может отойти, принять, подвиснув в одном состоянии. В бессонные ночи теплило только то, что в другой Вселенной… В другой у них получилось. Во многих других получилось. А здесь нет. Хотелось бы в этой. Ну, не во всех вселенных все должно быть так хорошо. Чтобы в других было хорошо, нужно, чтобы в одной было плохо. Обидно. Но что поделаешь?  Экко навещала Вай, по просьбе Шрама. Ну, слова про то, что он похож на живого трупа правда. От еды дурно, мыться себя заставлять тоже, в туалет, скажите спасибо, исправно не под себя ходит. Агрессивный, депрессивный, не такой. Сломила потеря любимой. Лихорадка Джинкс? Эстафету передала? План Шрама по тому, что Вай воодушевит его, провалился с треском! Экко послушал её, послушал, психанул и послал далеко и на долго. В место, где Вай бы не понравилось. На хуй. Конечно, в пизде пилтошки приятнее. Ладно, теперь они с пилти друзьяшки, мир, дружба, жевачка, нельзя таких колкостей.  Ну и разосрались они сильно. Вай психанула тоже. Взрывная особа. Ну, сестры же, это семейное. В общем, Экко по итогу обвинил её в смерти Джинкс, а Вай накинулась на него от злости плача, крича что-то, что она пыталась спасти её, но Джинкс сама сделала такой выбор и вообще, с хуя ли ты так за неё скучать начал? Раньше что-то не слишком переживал! Шраму пришлось оттаскивать этих двух друг от друга. Вай не сдерживалась, избив ослабевшего от горя друга детства. Ладно, физическая боль ему немного помогла забыть о Джинкс. На немножко.  А потом снова по-новой. И так все время. Время.. время… время. Однажды, после марафона бессонных ночей, он увидел и почувствовал Джинкс, лежавшую рядом. Почувствовал её объятия. Почувствовал запах. Услышал слова, хриплым, насмехающимся голосом, что-то типа: «Что раскис, коротышка?». Почувствовал холод её бледной кожи на своей темной коже сквозь майку. Он бы поверил, если бы не заметил длинные косички. Ага, конечно, так она тут и появилась с длинными косами! Разум играется с истощенным мозгом. Надо поспать и пройдет. А, точно, поспишь тут. Приснится же. Не сбежишь от неё, везде достанет. Сдохнешь даже если, особенно если сдохнешь, там она его и найдет. Но после смерти хотя бы будут счастливы вместе? Да, было бы так слащаво, если бы Экко имел силы хотя бы с кровати сползти, не то что суицид совершить. Блядота ты, Джинкс. Передала ему мысли о суициде. Самое грустное, у Джинкс даже не было место захоронения. Тело не нашли. Вай предположила, что её разорвало. Мило. Ох, да прям превосходно! Радовало то, что когда он находил силы прогуляться под ворчание Шрама, вытаскивающего его на улицу, Экко приходил на алтарь ей. Единственное место, где он мог увидеть её. Воздвиг себе его он и дома, на дереве, рядом с собой. Конечно, за полгода отсутствия его похоронили. Старательно он выводил её портер на протяжении дня, а потом дрых где-то неделю, вставая только перекусить и в туалет. Стыдно было таким стать. Стыдно было перед друзьями. Перед Шрамом, что тот с ним возится. – Зачем ты со мной возишься? Брось меня. Мне уже не помочь, — говорил Экко словами Джинкс, жмуря глаза от укола боли от этого сравнения. Отрезаляющая пощечина звонко прозвучала в комнате, ударяясь о стены. – Ты долбоеб, несчастный Ромео. Вот что помнит Экко. Время шло. Нет, летело. Все же, Экко встал на ноги. Через усилие. Огромное. Заставив себя. Прийдя в презентабельный вид, он чаще стал выходить чаще в люди, набирая в легкие больше воздуха перед тем как открыть дверь. Надо учиться с этой болью жить. Ничего все равно не изменить. От женщин тошнило. От мужчин тем более, на них и не тянуло. Но заставить себя отвлечься нужно. Нужно заставить себя, пересилить. Помириться с Вай. Надо строить себя заново. Заткнуть себя, перестать думать о Джинкс, не говорить о ней, не плакать бухим Шраму. И честно, быть нормальным получилось. Вернее, поддерживать эту иллюзию нормальности. Он встретил её. Вэл. Сиреневые волосы по поясницу, на некоторых прядках покрашены в голубой пряди, почти смылись. Остались от восстания. Всегда заплетены в низких хвост. Нежный голос, мягкий характер, здорового цвета кожа, нежные черты тела. Не как у Джинкс, болезненно угловатые, бледная кожа. Родинки на каждом участке тела. Янтарные глаза. Работала в баре. Подошла, подобрала его пьяного и помогла ему. Святая девушка! Да ещё и свободная. Знал ли он о ней что-то? Ммм. Она много болтает. А он, эгоист и подлец, пытается избежать мыслей о Джинкс ей. Не запоминал её болтовню да и о себе мало говорил. И так раньше на слуху был, так что этого достаточно. Помогает? Не очень. Шрам этот план сразу просек и чуть ли не брызжил слюной Экко в лицо, пытаясь совесть в нем пробудить. Экко лишь хмыкнул и ушел. Не его дело.  Однажды они проснулись с Вэл вместе. Догадаетесь с трех раз, как он её назвал спросонья? С кем спутал? Верно. Спасибо святой Жанне, она проигнорировала, хавая. Терпилу себе нашел. Хорошо, ему было стыдно. Очень. Он мудак, знает. Но что ему делать ещё? Стерпится - слюбиться! Возможно..  Не слюбилось. В середине отношений стало понятно. Скандалы, слезы, его холод, отсутствие страсти, нежности, эмоций, он звал её периодами именем Джинкс, Вэл по ночам слышала, как он зовет Джинкс, плачет. В общем, в основном терпела Вэл. А Экко стыдился, извинялся. Боялся ли он потерять Вэл? Не совсем. Ему было удобно её присутствие. Теперь засыпать и просыпаться было не так больно. Не так больно жить. Но и не лучше. Не спасла она его. Урод? Урод.  Теперь за вину за смерть Джинкс, несбывшееся общее будущее и счастье, за свою жизнь и что доставляет проблем своим друзьям, прибавилась вина за то, как он поступал с Вэл.  По итогу расстались. Это было ожидаемо. Экко не умолял остаться, грустил лишь о том, что снова будет один. Ну не один. С Джинкс, не покидающей его даже на минутку. Ну и мыслями о суицида и вине.  Бедняжка Вэл действительно полюбила его. А он, мудак, скулил по мертвой первой любви. И не скрывал даже, сученыш. Зато с Вай они примирились. Оказалось, девушка давно хотела его навестить, но было стыдно. Экко через силу помирился и простил Вай за своей набитое ранее лицо, стараясь сдерживать слова и не плевать словами «как ты можешь спокойно жить дальше после смерти своей сестры?». Сдержался. С трудом, но смог. Экко дальше набухивался, но уже в другом баре. Перед Вэл было стыдно. Избегал. А в то же время, Джинкс вернулась. Когда он ловил белку, она была рядом. Хотелось реветь. Нет, не хочет её видеть. А делать нечего. Да чтож ты, сука, не отъебешься?! – Трудно быть однолюбом? - спросил Шрам однажды, сидя на улице с Экко, скрестив руки на груди. – Что? - встрепенулся Экко, подняв усталый взгляд на Шрама. – Ну. Уж столько лет убиваешься. Думаешь, я не замечал? – Замечал, вероятно, - хмыкнул темнокожий, поникнув. – Мне жаль. Очень надеюсь, что ты научишься жить с этим и отпустишь боль. Может, без любви, без не- – Давай закроем тему? И так соль на рану.  Что ж… что ж… что ж… Мм, боль стала по тихоньку уходить. А отвращение от любви - нет, также воротит от парочек, от одной только мысли, что будет с другой. Экко тяжело вздохнул, положив голову на мастерской стол.  Честно, он бы все отдал за хотя бы один разговор с ней. Живой. Не во сне, желательно. А нет, такого не случится. Забывать не стоит, мечтатель. Но теперь, пройдя этот ад в течение полутора года, ему стало легче. Немного. Хотя бы есть, принимать душ и спать может. Привык. Мысль о ней стала привычкой, фоном, стала частью дня, без такой сильной боли. Время не лечит, учит жить с болью. Сверчки. Свет от лампы. Старые чертежи. Прохладный ветерок из открытого окна в комнате. Хеймердингер же тоже умер. Чтож он по своему учителю так не убивается? Экко не знал. Ну, может он просто не первая любовь? Прикрыв глаза, Экко попытался вспомнить последний раз, когда его видел. Он многому ему научил. Ох. Паудер из той вселенной большему. Джинкс научила большему. Чтобы двигаться дальше, нужно оставить что-то позади. Почему же поехавшую Мальвину не получается оставить позади? Резкий звук. Экко даже не шелохнулся. Предпочел не заметить. Меньше знаешь - крепче спишь. Сон тихонько подкрадывался к нему, слепая веки, нежно обволакивая и расслабляя темнокожее уставшее тело и горюющий разум. Но сквозь сонное состояние, Экко слышал шаги по деревянному полу, шелест листвы за окном.  – Вот так и заснул? - послышался знакомый сиплый голос, преследующий во снах и галлюцинациях. Вздох. Опять сон. Экко игнорировал, даже тепло пледа на своих плечах, даже поцелуй в щеку и поглаживания по волосам холодной руки. Даже знакомый любимый запах. Даже это: – Спокойной ночи, мальчик-спаситель. А утром Экко проснется с пледом на плечах, озадаченный, не понимающий. Окно открыто, пол запачкан. Стоит попросить Шрама если приходит, чтобы закрывал окно и не следил. И плевать, что ботинки Шрама намного больше в размерах, чем следы на полу. Это он оставит на рассуждения на потом. Пора в новый день, дальше привыкать без её присутствия в своей жизни, пытаясь не сойти с ума со своей же больной любви.

Она тоже скучает.