Не твой мир

      В этом мире всё безмерно ослепительное: свет, воздух, одежда, мебель, глаза. Выжившие. Их судьбы. Экко в обилии света ощущает себя неправильно. Как поломанная деталь в кабинете учёного. Как треснувший стакан в лампах стильного ресторана. Как грязное пятно посреди белой комнаты.       Он слишком привык к помойке, к борьбе за жизнь, к обноскам, к вечной ненависти и вражде, к предателю за каждым углом, к смерти. Ко тьме. К Джинкс.       Здесь она выглядит здоровее, счастливее, целее. Её всё ещё зовут Паудер. Она улыбается, а не скалится. Смотрит так же изучающе, но не для того, чтобы побольнее задеть, а чтобы сгладить углы. Знает, как поддержать. Не хочет доламывать. «Что бы ты без неё делал?» — говорит крайне живой Клэггер. Экко знает: пытался бы сохранить остатки жизни вокруг себя. Лез бы из кожи вон, чтобы доказать, будто достоин спасения. Будто его жизнь — такой же достойный сохранения осколок общего существования.       Здесь она ничего особо не мастерит, обижается на обычные вещи, любит общаться с другими, рискует открывать своё сердце и боится. Лучшего будущего, конца и смерти. Цепляется за старых знакомых, бежит за новыми и не позволяет им разорвать жизнь на «до» и «после». Всё ещё говорит с мёртвыми, но хотя бы в отведённом для этого месте. Следит за словами чуть больше. Винит его. Хотя бы это можно забрать с собой — чтобы Джинкс перестала считать, что является источником всех проблем, и позволила себе обвинить кого-то другого?       Экко жестокий: вся эмпатия и забота его только отталкивают. Он не привык. Не привык в тому, что дорогие ему люди в постоянной безопасности и скорбят по кому-то дольше нескольких секунд так открыто. Хотя нет, так спокойно. Яростные крики, слёзы отчаяния, бессилие и взрывы — вот, что он всегда видел у себя в мире. Сердце щемит от того, что даже смерть здесь столь безмятежная.       Вокруг всё в красоте, цвете и беззаботности. Господи, здесь еда нормального цвета и даже есть живые растения. Здесь друг к другу добры и дружелюбны. Здесь мост — символ мира и союзничества. Светлый, крепкий, чистый. Экко вспоминает свой: заляпанный, скрытый дымом. Воспоминание кажется далёким сном, глубокой чёрной ямой боли. На нём Джинкс выглядит безмятежной только когда она без сознания. Когда голоса физически не могут до неё достучаться. Когда она ближе к смерти, чем к жизни.       Всё в его мире живёт лишь благодаря тому, что рядом постоянно что-то умирает взамен. В этом же из-за одной насильственной смерти все стали внезапно ценить жизнь ближнего.       Экко понимает, что попал в Рай. Настоящую землю обетованную, где нет ни голода, ни нехватки кислорода, ни круга мести — ничего такого, от чего стоит столь рьяно пытаться сбежать. Но одному в Раю нечего делать.       Паудер не таит обиды, хотя делает вид — Экко не извиняется ни за что, как обычно (Паудер простит в любом случае, Джинкс — не, и пытаться это исправиться нет смысла ни в одном мире, ни в другом, жизнь слишком скоротечна), но как может пытается её подбодрить. Достать безумного гения изобретательств из страшащейся своей силы девушки. Может, косвенно ей сказать, что она, помогая ему, спасёт Вай хотя бы в другом мире. Экко жестокий, но внутренне от неиссякаемой любви Паудер всё же смягчается.       Она втягивается в процесс со всей серьёзностью и помогает изобретать что-то полезное, прекрасное, созидающее. Экко никогда не видел Джинкс за работой, но всегда считал, что этот процесс похож на очередной филиал хаоса. Здесь же всё упорядоченно, почти что предопределено, однако головы ломать в любой случае приходится. Просто под пианинное клацание кнопок, тихое шипение улетающих в пустоту искр и уют дома. Экко забыл истинное значение слова «дом» уже слишком давно.       «В чём смысл устройства для перемещения во времени, если не умеешь оным наслаждаться?» — спрашивает Хеймердингер, забыв, видимо, что заунитам их мира либо слово «наслаждение» чуждо, либо оно представлено в извращённой форме. А Экко боится. Забыться, потерять много времени, не уйти. Здесь — всё, чего он желал. Он идёт на вечеринку — в этом мире даже музыка мягкая, плавная, оставляющая наедине с кем-то и растворяющая пространство вокруг — в желании сделать вид, будто имеет право здесь находиться. Хотя бы на вечер. Буквально ради нескольких слов.       Экко влюбляется второй раз в жизни, снова в неё — лучащуюся светлой энергией, умеющую веселиться, как нормальный человек, для которой танец — это не битва, а дискотека. Этот мир кажется лучшей версией их. Той версией, которая могла бы существовать, не реши Экко свернуть с намеченной в детстве тропы.       Той версией, в которой его — надломленного, предвзятого, уродливо несовершенного — не должно быть. Здесь должен быть Экко, у которого в детстве не жгли мосты, не убивали родных, не было одиночества. Тот Экко, которого видит в нём Паудер — правильный, заботливый, её. Он чувствует себя самым жутким во всём мире обманщиком и излишне спешит убраться из Рая, для него не предназначенного. Экко жестокий к себе в том числе.       Его место в преисподней задыхающегося города, рядом с такими же павшими ангелами. Обессиленными, раздробленными собственным разумом, с клубящейся грязью вместо крови. Потому что их свет где-то внутри. Он сияет, в страхе убранный поглубже. Чтобы не мешал выживать. Чтобы не привлекал судьбу — так как, чёрт возьми, в одиночку счастливых людей она ненавидит, а друг другу в мире Экко слишком не доверяют, чтобы попытаться стать лучше вместе.       А начать, как говорится, нужно с себя. И с принятия.       Он оставляет Рай в руках Паудер и идёт ловить потерявшую уже которую пару крыльев Джинкс. Вдвоём превратить преисподнюю в истинный дом будет проще.