Не время для драконов

Прополоть сорняки, чтоб росли цветы зла. Чтобы вновь совратил меня, Вновь соверши грехи, Вновь проколоть себе сердце ошибками. *** июнь 1998 года, Нора Ладонь Рона на её талии кажется чем-то чужеродным — неудобным, как чужая волшебная палочка. — Ты такая стройная, — его голос звучит искренне. Он уверен, что делает комплимент, и от этого всё только хуже, только больнее. — Тебе ведь даже не нужно думать о диетах, как всем этим девушкам... Всем. Этим. Девушкам. Он не называет имён. Кого имеет в виду, Лаванду? Джинни? Флёр? Неважно, Гермиона не желает знать. И лучше бы он убрал руку с её талии, потому что как только он её касается, по телу бежит рой мурашек. Вовсе не те мурашки, что щекочут нервы перед поцелуем, а те, что заставляют кожу съёживаться. От них передёргивает. И если Рон заметит, то обидится. — Я не хочу, — выдыхает она, когда его губы приближаются. И решает, что лучше оборвать эту нить сейчас, чем бесконечно раскручивать клубок. Говорит едва слышно: — Мне неприятно, когда ты меня трогаешь. Рон замирает: — Что это значит? — Только то, что я сказала, — Гермиона делает шаг назад. — Прости. Вряд ли хоть чья-то рука на её талии сейчас была бы уместна. Возможно, дело тут вовсе не в Роне, а в ней. Возможно, любое прикосновение сейчас заставило бы её окаменеть. Даже если бы кто-то прижал её к стене — не с грубостью, а со страстью — она бы не растаяла. Она бы превратилась в ледяную статую. Из них двоих сломана именно она, это давно понятно. Так безопаснее: никому не нравятся ледники. Их все обходят стороной. — Это из-за того случая в лесу? Миона, ты же понимаешь... — Конечно, я всё понимаю, — Гермиона не позволяет ему договорить. Сама не хочет думать о том, как на неё повлиял случай в лесу. Или случай в Малфой-мэноре. Или случай в Выручай-комнате. Слишком много чёртовых случаев. И слишком мало сил на то, чтобы разбираться с последствиями. — Я думал, мы съедемся... Типа снимем квартиру и всё такое. Ну, к осени. — Мы это даже не обсуждали, — она мотает головой. — Я планирую вернуться в Хогвартс в сентябре. — Что это значит? — опять нелепый вопрос. — Это значит, что я хочу вернуться в Хогвартс, Рональд. Чтобы завершить обучение. Я же говорила, что не буду сдавать ТРИТОНы летом. — Ты и так всё знаешь, Миона. — Дело не только в знаниях, — она начинает было объяснять, но быстро теряет энтузиазм. Произносит категоричное: — Этот вопрос решён, я уже написала Минерве. — И даже не посоветовалась со мной? — Я советовалась с Минервой, — ложь даётся Гермионе легко. По правде, она не спрашивала мнения других, потому что любой рациональный человек рекомендовал бы не упускать шанс начать строить карьеру. Это слизеринцам сейчас следовало бы переждать, чтобы фамилии их отцов перестали фигурировать в сводках новостей «Пророка», а остальным… Остальным нужно ловить момент. Но Гермиона никогда бы не стала хорошим ловцом, даже в таком абстрактном контексте. — Ясное дело, МакГонагалл хочет, чтобы её лучшая ученица осталась, — практически выплёвывает Рон, начиная заметно краснеть. В его словах есть смысл. Минерва и правда ответила, что будет рада её возвращению в школу. Гермиона только хотела бы и сама испытывать радость. И кажется, теперь это невозможно в стенах Норы. Но есть шанс, что замок станет местом, где она снова почувствует себя хотя бы отчасти целой. *** сентябрь 1998 года, Хогвартс После сна сознание возвращается медленно, как прилив. Сначала — запахи: аромат хвои и чего-то пряного, что она уже научилась узнавать с закрытыми глазами. Запах Нотта. Потом — тепло чужого тела рядом, лёгкое покалывание в мышцах и странное чувство... безопасности? Открывая глаза, Гермиона встречается с внимательным взглядом Нотта. Зелёные радужки тоже напоминают о дремучем хвойном лесе, в котором нестрашно заблудиться. — И как тебе первая ночь со слизеринцем? — спрашивает Нотт с хитрой улыбкой, садясь в кровати и потягиваясь. Видимо, какое-то время он лежал без движения лишь для того, чтобы не потревожить её сон. — Не первая. — О, так я чего-то не знаю? — Мы прекрасно провели ночь в больничном крыле. Оскорблена, что ты забыл. Гермиона неожиданно осознаёт, как близко они находятся. Достаточно, чтобы слышать его дыхание. Она тоже садится и тянется к нему, прижимаясь губами к его шее, а пальцы сами тянутся под рубашку, чтобы исследовать его пресс. Гермиона благодарна, что он не разделся, но в то же время разочарована. Словно она упускает что-то. Может, было бы правильным заняться любовью прямо здесь и сейчас? Боже, нет. То, что она лежит в его постели — уже слишком. Или... — Теодор. — Шёпотом произнесенное имя растворяется в тёплом воздухе спальни. Гермиона всё ещё прижимается к его торсу, носом уткнувшись в воротник рубашки, впитывает этот хвойный аромат, который кажется ей теперь роднее любого другого запаха. Может, из-за этих ноток ей хочется творить глупости и не переживать о последствиях? Она не готова сформулировать свои желания вслух, но это не мешает ей снова коснуться губами шеи Нотта. Аккуратно, нежно, интимно. — Я отойду, — внезапно говорит Нотт, мягко освобождаясь от её объятий. Его движение настолько неожиданно, что Гермиона застывает с приоткрытыми губами, ощущая волну неловкости. Она совершила ошибку? Переступила какую-то невидимую черту? А как разобраться, если раньше ты не спала с парнями в одной кровати и не лезла к ним с поцелуями? Гермиона осознаёт, что попала в замкнутый круг из-за своей неопытности. Успокаивает лишь то, что Нотт буквально каждым своим поступком оправдывает её доверие. — Подожди, ты... — Вернусь через пять минут, принцесса, лучше пока не выходи, — его секундная улыбка прогоняет неловкость, но абсолютно ничего не проясняет. Она не успевает никак отреагировать, а Нотт уже пропадает за балдахином. Остаётся только вытянуться на кровати и задаться вопросом: почему же, дьявол, она так сладко спит рядом с ним? Кто-то сказал бы, что это вовсе не проблема, учитывая, что со вчерашнего дня они официально встречаются. Но нельзя полагаться на настоящее. Гермиона не дурочка, чтобы верить, что Нотт или кто угодно другой готов вечно возиться с кем-то покалеченным вроде неё. Вчера она сказала, что чувствует себя не золотой девочкой, а позолоченной подделкой. А сегодня думает, что является не более чем сорняком в цветущем саду. В саду Теодора Нотта. Мысли путаются, но одна мелькает особенно ярко: она что-то вроде чертополоха, а он почему-то относится к ней как к розе. Удобряет, отпугивает вредителей, любуется. Возвращаясь утром, провожает её до женской уборной, вручая мягкое полотенце. Караулит у входа. Выводит её из гостиной Слизерина, держа за руку. Отвлекает незамысловатыми историями. Опекает. Как же приятно, когда за тебя решают проблемы, а не добавляют своих. Гермиона и забыла, что такое забота — по отношению к ней. — Ты смотришь на меня как на розу, — озвучивает она по дороге в Большой зал. Привыкла выкладывать ему свои мысли без пояснений. Как правило, он всё понимает даже лучше, чем сама Гермиона. А если интерпретирует иначе — порой выходит куда интереснее. — Ни в коем случае, — Нотт мотает головой. — Розы не идут ни в какое сравнение. Может, я смотрю на тебя как на кадупул? — Он вроде бы цветёт всего одну ночь? Может, Нотт намекает, что она девушка на одну ночь? Нет, он бы не стал. Некстати вспоминается, как он на спор искупался в Чёрном озере в декабре. А вдруг она — тоже спор? Нет, нет, нет, Гермиона в это не верит. Но как же сложно. — Всего одну ночь, да. Поэтому нельзя отрываться ни на мгновение, — он улыбается, в который раз демонстрируя свои ямочки на щеках. — Это одно из самых ценных растений в мире. Говорят, его невозможно купить. — Я не хочу быть чересчур ценной, — признаётся Гермиона. — Я просто не хочу быть сорняком. — Прости, но твои желания мало влияют на то, как высоко я тебя ценю, — он говорит уверенно. — И тебе следует исключить из своего окружения людей, которые внушили тебе, что ты можешь быть каким-то там сорняком. — А если это твой друг? — Драко? Что он говорил? — Нотт настораживается. — Что я грязнокровка и не заслуживаю учиться с настоящими волшебниками. Он говорил об этом два или три года назад, — вспоминает Гермиона. — Или это не в счёт? Какой срок давности ты бы установил? — Если ты вдруг раздобудешь маховик времени и перенесёшься на три года назад — не общайся с Драко. — Маховик не переносит на такие временные отрезки. — Знаю, принцесса. Гермиона хочет рассказать ему, как пользовалась маховиком на третьем курсе, но решает приберечь это на потом. Он всё ещё припоминает ей угнанного дракона и ограбление банка. Поэтому она озвучивает другое, куда более важное и соответствующее времени: — Я не была в Большом зале в этом году. Не была с тех пор, как... — Знаю, принцесса, — Нотт повторяет. От этой фразы становится спокойнее. — Я обещал кормить тебя с ложечки, помнишь? — Но мы сидим за разными столами, — Гермиона произносит это, переступая порог Большого зала, и неосознанно вырывает руку из ладони Нотта. Хотя вообще-то ей хочется схватиться за него сильнее. Зал выглядит абсолютно нормально — таким он был на её первом курсе. На втором, на третьем, на... На всех её курсах, если не считать погрома, что устроили Пожиратели после убийства Дамблдора. Но, чёрт возьми, стоит один раз увидеть разрушенные стены и сложенные в ровный ряд тела — и ты уже не можешь вычеркнуть это. Но Гермиона уверена: у неё получится. Когда-нибудь. Она сейчас сядет за свой стол, поздоровается со всеми, поковыряется вилкой в тарелке и спокойно пойдёт на занятия. Не худшее утро в истории, если честно. Пока Гермиона думает обо всём этом, медленно шагая по залу, Нотт снова обхватывает её ладонь своими тёплыми пальцами, щекоча тыльную сторону еле уловимым поглаживанием. Этот простой жест заставляет её сердце биться чаще — не от страха, а от чего-то нового, чего она ещё не решается назвать. — Мы сядем за слизеринский стол, — говорит он, и это не вопрос. Но тут же добавляет: — Хорошо? Нет, сидеть за столом Слизерина — звучит как противоположность слову хорошо. И как она потом аргументирует это друзьям? И как объяснит Джинни, где пропадала всю ночь? Если подруга один раз поверила, что Гермиона допоздна работала в лазарете, а потом легла спать там же из-за усталости, это вовсе не значит, что и дальше удастся уходить от ответа. Да и Симус в выходные видел их в «Трёх мётлах». Чёрт, о чём она вообще думает, они гуляют за руку каждый день и сидят за одной партой на всех совместных занятиях. Её ещё не допросили только потому, что она избегает разговоров, возвращаясь в башню ближе к отбою. А то и вовсе не возвращаясь. Но... Разве кто-то интересовался её чувствами, когда Рон целовался с Лавандой у всех на глазах? Разве кто-то спрашивал её мнения, когда Гарри и Джинни начали встречаться? А Нотт… Нотт сдувает с неё пылинки. Он берёг её сон целых две ночи. Заметил то, на что месяцами закрывали глаза другие, самые близкие люди. И тут в голове мелькают картинки поцелуев у книжных стеллажей библиотеки, совместных походов в Хогсмид и долгих разговоров. Но где-то в груди чуть укалывает иголка ревности: она ведь видела Нотта в Хогсмиде и раньше, только с другими. — Теодор, я... — Гермиона останавливается посреди зала — словно они и без того не привлекают лишнее внимание. — Я бы не хотела быть одной из твоих девушек, ну, ты знаешь... Мне это просто не подходит, — вырывается у неё, и она тут же закусывает губу. Он останавливается, поворачивается к ней, и его глаза — зелёные, как запретный лес, — становятся серьёзными. — Я был бы счастлив, если бы ты не стала одной из них. И ты не станешь. Гермиона тихо выдыхает, в который раз чувствуя облегчение от того, что он её понял. Так просто. — Меня видели в вашей гостиной утром, — говорит Гермиона. — Теперь все будут думать, что мы с тобой... — Что мы с тобой спали в одной постели, да, принцесса. — Я слышала, что на Слизерине консервативные взгляды на этот счёт. — Ты права, — Нотт кивает. — Нас могли бы осудить, если бы речь шла о свободной связи, а не о серьёзных отношениях на последнем курсе. Ты ведь не думаешь, что я приводил в свою спальню других? — Не приводил? — она не сдерживает любопытство. — Шутишь? Драко с Блейзом меня бы выселили, — он усмехается. — Но сейчас у нас разворачивается уникальный сценарий, понимаешь? Ты моя девушка. Я твой парень. Думал, мы это прояснили и классифицировали. — Ты мой инновационный метод. Не путай. — Напомню: я достаточно многозадачен, принцесса, — говоря это, Нотт приобнимает за её талию, провожая к столу Слизерина. Гермиона чуть дрожит, и явно не от удовольствия — на неё слишком пристально смотрят. За столом повисает напряжённая тишина. Ровно до тех пор, пока Эдриан Пьюси не разрывает её фразой: — Наконец-то наш Тео решил познакомить друзей со своей девушкой. Я не держу обиды, приятель, но можно было бы сделать это и раньше. — Сегодня седьмое сентября, — замечает Гермиона. Кажется, невпопад. Тео помогает ей сесть. Они устраиваются рядом, прямо напротив Пьюси и Малфоя, и последний вообще на неё не реагирует, каменным взглядом смотря куда-то мимо. Пожалуй, так даже лучше. — Мне приступить к кормлению с ложечки? — Нотт шепчет ей на ухо. А Гермиона только чувствует, как горят щёки от его тёплого дыхания, и берёт в руки столовые приборы. Уже что-то. Малфой может посоревноваться с любой из школьных статуй в мастерстве напряжённого молчания. Да, дорогой Драко, придётся тебе завтракать за одним столом с магглорождённой. — Не обращай на него внимания, — Тео ловит её взгляд и снова шепчёт. — Просто не может смириться, что лучшая девушка досталась не ему. Гермиона фыркает. И вынужденно приступает к трапезе: нельзя ведь и в самом деле позволить Тео при всей школе кормить её... — Пьюси назвал меня твоей девушкой, — Гермиона шепчет это Нотту, когда они поднимаются из-за стола. — И в чём он неправ? — Но… Мы ведь только вчера решили? Как он узнал? — Мне не хочется переоценивать интеллект Эдриана, но, полагаю, со зрением у него точно всё в порядке, — усмехается Нотт. Гермиона только улыбается вместо ответа. И старается не смотреть в сторону стола Гриффиндора. Кажется, именно в той части Большого зала складывали тела погибших в Битве за Хогвартс. Но дело, разумеется, вовсе не в воспоминаниях. *** Встретиться с проблемой лицом к лицу всё же приходится, когда на истории магии к Гермионе подсаживается Джинни. — Что происходит, Миона? — подруга гневно шепчет ей на ухо. Спасибо, что не кричит. — Ради Морганы, объясни мне! — Мы встречаемся с Теодором. Ты могла заметить. — Да это бред! Ты же не… Гермиона никогда так не радовалась началу занятия. Появившийся так кстати — или некстати? — профессор Бинс вынуждает Джинни умолкнуть. Но это не мешает ей вернуться к разговору под конец урока. — Ты с первого дня в школе сама не своя. Я помню, ты тогда обещала помочь мне с зельями, а села с Ноттом! Он и так любимчик Слагхорна, зачем ему было сидеть с тобой? Гермиона холодно реагирует: — То есть со мной можно сидеть только ради помощи с уроками? — интересуется она, складывая вещи в сумку. — Нет, конечно. Я не это имела в виду. Просто мы с Невиллом оба не особенно... Мерлин, да это неважно! — Джинни всё же повышает голос. — Просто Гарри просил за тобой присматривать, а я не понимаю, как это делать, если ты всё время где-то пропадаешь с Ноттом! Присматривать? — Я напишу Гарри, — Гермиона с трудом сохраняет нейтральный тон. — Нет, не нужно! Если он узнает, что за тобой увивается кто-то вроде Нотта, то приедет сюда и устроит с ним дуэль. Ты этого хочешь? — Чего я хочу, так это проводить время с тем, кому я по-настоящему важна, — уверенно говорит Гермиона. — Что ты вообще знаешь о Теодоре? — Что он не пропускает ни одной юбки, — заявляет Джинни таким тоном, словно в разгульном поведении Нотта виновата исключительно Гермиона. — И если ты не хочешь стать очередным его трофеем, то я бы рекомендовала держаться от него подальше. — Что значит стать трофеем, по-твоему? — Он воспользуется тобой и бросит. — Если уж ты настолько не веришь в наш с Теодором союз… — Гермиона усмехается, используя это слово. — Почему ты не думаешь, что это я могу бросить его? Или что мы решим расставиться по обоюдному желанию? — Да я вообще не об этом! — А о чём же, Джинни? Почему я не могу проводить время с обаятельным парнем, с которым мне интересно? — Потому что слизеринцы ничего не делают просто так! — Из вас двоих пока только ты просила меня помочь с заданиями. — Речь шла об одном эссе! И я думала, что для тебя это несложно! Но если ты воспринимаешь это как... — Джинни вздыхает. — Я просто волнуюсь, понимаешь? Ты у него ночуешь, Миона! Это неприлично. Что о тебе подумают? — Что подумают, Джинни? — Гермиона резко поднимается из-за стола. — Хотя знаешь, неважно. Я пошла в библиотеку. — Ты пошла к нему. — Да. Он ждёт меня в библиотеке. Каменные стены Хогвартса внезапно кажутся чужими. Идя по широкому коридору, Гермиона не может выбросить из головы вопрос: а есть ли у неё вообще подруги? И были ли когда-то? Она бы не обманула себя, признав, что все её сегодняшние друзья — это первостепенно друзья Гарри и Рона. Джинни — в том числе. И вряд ли у неё получится расширить свой круг общения кем-то, кроме Нотта, добавив в него других слизеринцев. Скорее наоборот — они будут её сторониться. Вечером ещё и тренировка с Малфоем, и Гермиона не понимает, зачем на это подписалась. Возможно, падение с метлы станет изящным выходом из положения? *** Достижением для Гермионы становится уже то, что Малфой не оскорбил её ни разу за всю тренировку. Больше хвастаться особенно нечем: он долго объяснял ей базовые правила полёта, потом проверил, как её слушается метла, и завершилось всё небольшим кругом по полю буквально в ярде от земли. Они обошлись одной метлой на двоих: Малфой заявил, что к школьным «Чистомётам» он её не подпустит, и в следующий раз принесёт свою старую метлу, чтобы можно было практиковаться на высоте вдвоём. В следующий раз. Вдвоём. Гермионе было бы неловко из-за того, что Малфой вынужденно проводит с ней время. Но это всё плоды стараний Нотта, так что и бремя ответственности она перекладывает на него. Может, двух тренировок окажется достаточно? Она же не собирается вступать в сборную Британии по квиддичу, в самом деле! А Нотт лишь спокойно улыбается, когда она рассказывает ему обо всём. Гермиона с ним почти не разлучается, что кажется немного пугающим и при этом самым естественным положением вещей. Разве что на большей части занятий она остаётся одна, но Нотт, как правило, провожает её до кабинета и встречает после. Как это сказывается на его пунктуальности — она предпочитает не думать. Достаточно и того, что они вместе готовятся ко всем урокам, и она лично убедилась, что он чертовски талантливый студент. И при этом чертовски безответственный. Что странно, учитывая, сколько усилий он прилагает для организации их досуга. И её быта, что уж скрывать. С такими данными Нотт мог бы управлять небольшой компанией, но не в состоянии толком структурировать даже собственные конспекты. Если бы он приложил усилия, то точно обошёл бы её в общем табеле успеваемости. И обошёл бы Малфоя, хотя тот в последнее время как раз взялся за ум. Гермиона несколько раз видела его в библиотеке, обложившегося книгами. Руку на уроках он, само собой, не поднимает, но если спрашивают — отвечает предельно точно и развёрнуто. Впрочем, Гермиона и сама больше не тянет руку. Так странно: только на седьмом году обучения она поняла, что куда важнее не показывать всем кругом, какая ты эрудированная, а на самом деле знать. Иногда молчаливое — тайное, почти сакральное — знание ощущается в разы ценнее. Нотт вот почти всегда всё знает, но вполне может лениво пожать плечами, даже если профессора к нему обращаются. Гермиона смотрит на это, не понимает и одновременно восхищается. Может быть, это и есть свобода? Как минимум — от общественного мнения. Когда-нибудь и Гермиона к этому придёт. Всё-таки она уже вступила в отношения со слизеринцем, сыном бывшего Пожирателя смерти. Да, не виновного в чём-то настолько тёмном, чтобы сидеть сейчас в Азкабане. Да, разумного настолько, чтобы спрятать своего сына на другом полушарии в самый опасный период. Но всё же у Нотта-старшего есть метка на предплечье. Гермиону передёргивает от одной мысли, что уродливый рисунок мог бы появиться и у Теодора. Он не стал бы от этого хуже или лучше, просто... Наверное, это похоже на клеймо. Как её шрам с грязным словом на руке, пожалуй. Точно, из них двоих своего рода метка только у неё, стараниями безумной Лестрейндж. Но клеймённым в этом новом дивном мире без Тёмных лордов всё равно считают кого-то с зелёным галстуком на шее. Смешно. Смешно, что обществу было бы проще принять, если бы Гермиона сидела за одной партой с кем-то вроде Джинни, Невилла или даже Кормака. И самому Кормаку это тоже было бы понятнее. Ну, судя по тому, что как-то утром он подходит к ней в гостиной, медленно протягивая: — Вы что, правда трахаетесь с ним? — С кем? — Гермиона прикладывает огромные усилия, чтобы скрыть все эмоции, что так и норовят вырваться из неё. — С Ноттом, с кем ещё? — Кормак выглядит чуть менее уверенным, но ситуацию это не спасает. — О, ты про Теодора. Нет, не припомню такого, — Гермиона невозмутимо мотает головой. Ей самой смешно от того, что по сути она сообщила Маклаггену правду. — А с кем тогда? — Думаю, на этот вопрос я не ответила бы даже своему гинекологу, Кормак. Так что прошу меня простить... Гермиона не дожидается ответа, направляясь к выходу из гостиной. И уже почти скрывшись за портретом, слышит озадаченное: — Какому ещё гинекологу?.. И как она могла пойти с ним на тот рождественский приём у Слагхорна? Пожалуй, худшее её решение. Не считая того опыта с Оборотным зельем на втором курсе. Или решения стереть память родителям. Хотя... Нет, Гермиона до сих пор не уверена. Она не знает, заявились бы Пожиратели к ним в дом или нет. Но если они переступили бы их порог — она была бы сейчас сиротой. А так... Где-то далеко, в Мельбурне, родители живут свою спокойную жизнь. Гермиона проверяла. И соврала бы, сказав, что это не стало чертовски болезненным опытом. Неприятно, когда тебя забывают. Ещё неприятнее, когда ты сама заставляешь о себе забыть. Навсегда. Теодор сказал, что у них один отец на двоих. Но Гермиона не дура, чтобы считать, что Нотт-старший когда-нибудь соблаговолит хотя бы поговорить с ней. Ну, если не считать какой-нибудь скупой пренебрежительно брошенной фразы. Конечно, она знает этого человека весьма поверхностно на основе пары публикаций в «Пророке», но справедливо полагает, что люди такого типа мало отличаются друг от друга. Будь то хоть Люциус Малфой, хоть Рудольфус Лестрейндж, хоть Ричард Нотт. К счастью, Гермиона совсем не думает об этом, когда Теодор рядом. — Маклагген пялился на тебя в Большом зале, — сообщает он в тот же день. — Я имею в виду: пялился более активно, чем остальные. — У нас был разговор. — Гермиона на секунду задумывается, рассказывать ли нюансы, но принимает решение в пользу полной открытости. Всё же Нотт не похож на человека, который устроил бы скандал из-за пустяка. — Если цитировать, то он спрашивал, трахаемся ли мы с тобой. — О, занятно, — его губы растягиваются в улыбке. — И что ты ответила? — Я ответила, что мы не трахаемся, Теодор, — Гермиона для контраста сохраняет серьёзный тон. — Кстати, ты знаешь, кто такой гинеколог? — Я будущий целитель, если ты забыла. Хочешь проверить, насколько я осведомлён о маггловском мире или о женской физиологии? Со вторым проблем нет, если что, могу доказать на практике. — Нотт наклоняется к её уху. — Женские тела удивительны и прекрасны. Я имею в виду, с точки зрения исследований. — И как много женских тел вы уже исследовали, целитель Нотт? — Мой научный интерес велик, однако этика не позволяет мне разглашать некоторые данные, а воспитание в целом не предполагает ведение подобных подсчётов. — Рада слышать, что я по крайней мере не стану очередным номером в списке. — Если только первым, принцесса. — И что это будет за список? — она действительно заинтересована. — Я сообщу. — В его глазах мелькает искра веселья. — Ты будешь первой и единственной. *** Всё идёт гладко. Не считая того, что идёт наперекосяк. Гермиона остаётся у Нотта каждую ночь, и к концу недели уже не представляет себе, как жить иначе. Маленький бирюзовый ловец снов, что иногда служит ей закладкой, переехал из девичьей спальни Гриффиндора в подземелья. Так бесцельно: в башне на него падал солнечный свет, и стеклянные бусины давали блики. Сейчас же ловец прячется в полумраке за балдахином, и освещает его разве что наколдованная Ноттом стайка светлячков. Глядя на ловец, Гермиона часто размышляет о том, что фактически осталась без крыши над головой. Родительский дом выставила на продажу ещё в июне, а вырученную сумму положила на маггловский сберегательный счёт. Трогать эти деньги она вряд ли решится, но оставлять дом в собственности — выше её сил. Проще делать вид, что она осталась одна. А они — родители — остались вдвоём. Даже втроём, считая Косолапуса. Но сложно думать об одиночестве, когда поблизости кто-то вроде Нотта. Рядом с ним все надуманные проблемы развеиваются, а настоящие забываются хотя бы на время. Ей следовало бы создать зелье имени Теодора Нотта, которое дарило бы чувство эйфории за один глоток. Но это так, планы на будущее. — Ты говорил, что готов не спешить. Насколько? — шепчет она ему как-то утром, всё ещё кутаясь в одеяло и прижимаясь к ноттовской груди. Это стало так привычно: валяться в кровати до завтрака и шептаться. — О, так ты уже составляешь расписание? — Насколько, Теодор? — Гермиона сама не знает, что хочет услышать. Что он сгорает от нетерпения? Что он не особенно заинтересован? Что он… — Сколько будет нужно, — звучит твёрдый ответ. — Но в среднем волшебники живут около ста лет, так что по позитивным прогнозам нам осталось не меньше восьмидесяти. Учитывай эти данные при составлении расписания, принцесса. Было бы обидно и недальновидно ждать до девяноста девяти… — Я всего лишь не хочу, чтобы мы о чем-то пожалели, — говорит, думая больше о том, что в Британии статистика по средней продолжительности жизни магов явно исказилась за последний год. И о пустых местах за столами в Большом зале. — Я никогда ни о чем не жалею, принцесса. Мне не свойственна рефлексия — Как удобно быть Теодором Ноттом, — реагирует Гермиона. — Значит, никакой рефлексии. К тому же, ты достаточно умён, чтобы быть в топе по успеваемости в школе и при этом вообще не переживать из-за отметок. Кроме того, ты настолько красив, что можешь не волноваться и из-за внешнего вида. И ты абсолютно чистокровен, так что, понятно, тебя мало волнует и данный вопрос, но при этом ты избежал получения метки. И ты из обеспеченной семьи, полагаю, у тебя всегда будет крыша над головой и тебе явно не грозит безработица. Боже, у тебя же, наверное, есть фамильная библиотека! В отдельной комнате! Теодор прерывает её коротким смешком. — Что? — Гермиона даже разрывает объятия, чтобы бросить на него недовольно-вопрошающий взгляд. — Ты назвала меня красивым. Дальше я прослушал, был чрезмерно смущён. — Ты и так знаешь, что красивый. — Но ты мне этого не говорила. — Ты высокий, статный, у тебя удивительные зелёные глаза и мягкие волосы, а ещё эта белоснежная улыбка, как будто тебя папарацци караулят. И даже эти твои браслеты ничуть не портят вид, — она бросает взгляд на его запястье, где со вчерашнего дня алеет дешёвая силиконовая побрякушка с надписью Live Laugh Love. — Согласен, — он снова смеётся. — Весьма удобно быть Теодором Ноттом. Настолько удобно, что можно даже закрутить роман с самой прекрасной ведьмой в школе. Очень, очень удобно. Гермиона выдыхает и снова ложится, прижимаясь к нему. Так быстро ставший родным запах успокаивает, и она умиротворённо перебирает пальцами волосы Нотта. И правда — мягкие. Теодор же проводит ладонью по её талии, а потом вдруг отстраняется. Снова. — Ты можешь рассказать мне, что я делаю не так? Ты каждый раз… — Она садится в кровати вслед за Ноттом и тянется к его ладони, не давая ему исчезнуть за балдахином. — Я просто хотела пообниматься с тобой, ну и, я не знаю... У меня не было такого опыта раньше, но сейчас я определённо делаю что-то не так. И как мне понять, что именно, если ты просто уходишь? Нотт держит её ладонь в своей и едва ли не хохочет, говоря: — Я всего лишь не хочу тебя напугать своим грёбаным стояком, принцесса. И я не горю желанием кончить себе в штаны только от того, что ты коснулась моего пресса, — говоря это, он смотрит пристально. Явно видит её румянец, но плевать. — Понимаешь, просто мир так устроен, что если рядом со мной лежит девушка, в которую я, Салазар меня раздери, влюблён, то у меня стоит. Я не могу сказать, что это мой осознанный выбор. Так что, умоляю, давай мы не будем делать из этого драму, и я просто схожу в душ? — А может, мне было бы приятно, если бы ты кончил из-за моего прикосновения? — чудом набравшись смелости, спрашивает Гермиона. — Приятно, значит? — Нотт спрашивает почти угрожающе. — Вернёмся к этому разговору позже, принцесса. Он всё-таки уходит, оставляя её с мыслями, что кружатся быстрее, чем светлячки над их кроватью. *** Вечером Гермиона не находит себе места от внутреннего волнения. Балдахин, ставший их маленькой вселенной, сегодня кажется ей не таким уж и уютным. Она ворочается, не находя привычного места у изгиба плеча Нотта, пока тот сидит, опершись о резной столбик кровати. — Мне нужно встретиться с отцом на выходных, — его слова падают между ними, как камешки в воду. — Я... Ладно, — кивает Гермиона. Она определённо ожидала чего-то другого. Хочет сказать: «Я буду скучать» или «Я не знаю, как справлюсь без тебя», но молчит. Она ведь взрослый самостоятельный человек, так? — Даже не скажешь, что будешь скучать? — Нотт знает, что она будет. Поэтому упоминает именно признание. — Суббота уже завтра, — Гермиона озвучивает очевидное. — Да, я договорился с МакГонагалл, перемещусь утром по каминной сети. Гермиона хочет спросить: «А можно мне с тобой?», но вместо этого спрашивает: — Ты вернёшься в воскресенье или в понедельник? — Постараюсь как можно раньше, — он успокаивающе улыбается уголком губ. — Если понадобится что-то срочное, используй галлеон. Или обратись к Драко. — Он меня терпеть не может. — Может, — Нотт непреклонен. — Он приготовил тебе метлу. Гермиона думает, что если она всё же упадёт и переломает себе кости именно в те выходные, когда Теодора не будет рядом, он потом ни на шаг от неё не отступит. Вероятно, оно и к лучшему? — Ты можешь завтра переночевать здесь, если тебе будет удобно. Я оставлю чистую футболку. — Со мной ничего не случится за два дня. — Кажется, Гермиона пытается убедить в этом себя. — Я тоже буду скучать, принцесса, — он улыбается, нависая над ней, и его губы скользят по её виску. Его одежда — словно последний бастион между ними. Гермиона ненавидит эту ткань почти так же, как ненавидела бы соперницу. Теодор ни разу не снял перед ней ни рубашку, ни брюки. А когда он целует её, аккуратно исследуя ладонью тело под футболкой, она почти задыхается, говоря: — Я становлюсь очень мокрой, когда ты так делаешь. — Это хорошая новость, — Нотт улыбается, и от вида его острых резцов становится жарче. А потом Гермиона чувствует его пальцы на внутренней стороне бедра. — Я обещал, что мы не будем торопиться, — напоминает, целуя её в уголок губ. Гермиона кивает, чувствуя, как его пальцы пробираются выше, к её белью, пока она не впивается ногтями в простыни. — Твои трусики и правда мокрые, принцесса, — слова звучат одновременно как обвинение и комплимент. — Я вынужден их снять, ты ведь понимаешь? Она снова кивает, чуть приподнимая бёдра, пока Нотт стягивает с неё бельё. Ей ужасно стыдно и ужасно приятно. Потом он поднимает край её футболки, оставляя поцелуй чуть выше пупка. — Ты не можешь спать в таком виде. Мне придётся с этим разобраться. — Что ты имеешь в виду? Гермиона прекрасно понимает, что ни один нормальный парень не будет проводить столько времени с девушкой, не рассчитывая на секс. Учитывая, что она, чёрт возьми, ночует у него в кровати. И позволяет снимать с себя бельё. Боже, да ей точно не нужно, чтобы Нотт чего-то дожидался. И она определённо не собирается ни о чём жалеть. — Я имею в виду, что могу исправить эту ситуацию своим языком, принцесса. Если ты не против. — Языком? — Гермиона спрашивает едва слышно, и её собственный вопрос кажется ей глупым. Но Теодор только усмехается, и в его глазах читается обещание, от которого перехватывает дыхание. — Мы договорились не спешить. Следует сказать «хорошо»? Или «спасибо за предложение»? Пока она молчит, Нотт медленно опускает свои поцелуи всё ниже и ниже от живота. — Ты ведь наложил заглушающие чары? — спрашивает, отгоняя стеснение. — Принимаю этот вопрос за согласие, — его улыбка выглядит хищно. — Мне нужно, чтобы ты немного развела коленки в стороны и расслабилась. И давай мы положим подушку тебе под бёдра, ладно? Гермиона чувствует, как покрывается румянцем, снова приподнимая бёдра и позволяя Нотту разместить там свою подушку. И как он после такого планирует на ней спать? Пока она задаётся вопросами без ответов, Теодор сам разводит в стороны её колени и покрывает поцелуями внутреннюю поверхность бёдер. Гермиона только дрожит, прерывисто вздыхая. — Ты ведь помнишь, что если тебе что-то не понравится или будет некомфортно, то ты можешь просто попросить меня остановиться? — доносится его голос. Гермиона кивает. — Но тебе понравится, принцесса, — он улыбается, снова опуская лицо между её ног. Гермиона больше всего на свете хочет смотреть в его глаза. Но закрывает свои. Боже. Нет, дьявол. В животе растекается тепло, а сердце стучит так сильно, что, кажется, слышать могут все в подземельях. Гермиона очень быстро забывает и о том, что находится в чужой кровати, и о том, что ни перед кем раньше не раздвигала ноги. И о том, что когда она представляла, каким будет её первый интимный опыт, — а она представляла, — всё рисовалось совсем иначе. Рациональный мозг предупреждал, что это будет страшно, больно и, если повезёт, немного приятно. Но сейчас язык Теодора Нотта доказывает совершенно обратное, пока она что-то стонет под балдахином его кровати. Гермиона почти уверена, что он что-то ей шепчет — и как только умудряется? — и она что-то отвечает ему. Возможно, даже членораздельно. Но в конечном счёте все ощущения сливаются в яркое пятно, и Гермиона выгибается, цепляясь за его волосы и почти не чувствуя ног. Она не узнаёт свой голос, но и не стыдится его — как-то не до того, когда всё её тело превращается в одну сплошную точку удовольствия. В глазах темнеет, в ушах звенит, и она уверена, что никогда не испытывала ничего подобного. Боже, боже. А Нотту, кажется, плевать на то, как она выглядит со стороны. Он только нависает над ней, говоря: — Не то чтобы я спас ситуацию. Ты только стала ещё более влажной, принцесса. — Ты даже не снял рубашку, — реагирует она невпопад. Справедливости ради, он не снял футболку и с неё, но она всё равно хочет чего-то ещё. — Раз ты настаиваешь. Она ещё плавает где-то в неге, наблюдая, как Нотт расстёгивает пуговицы и освобождается от рукавов. Гермиона решает, что у неё галлюцинации, когда видит на его предплечье Тёмную метку. — Я не хотел тебя пугать, — он улыбается так, словно речь идёт о чём-то обыденном. И Гермиона падает со своего облака в глубокую впадину. — Нет, — говорит, будто слова на что-то влияют. — Этого не может быть. Ты же прятался в Эквадоре. — Там хорошие тату-мастера. Это правое предплечье, а не левое. — Что?.. — Присмотрись, — он указывает на «метку», и тут Гермиона замечает над черепом нимб. — Гляди, такой же мог бы быть и над твоей головой, но сегодня ты нарушила пару заповедей. — Блуд — это не заповедь, а грех, — Гермиона усмехается, никак не показывая, что с её души сейчас упала тяжесть весом в несколько тонн. — А как же «не прелюбодействуй»? — спрашивает Нотт. — И «не упоминай имя господа всуе»? Кажется, я слышал и своё имя несколько раз, хотя предпочёл бы Тео. Гермиона знает: он всегда будет для неё Теодором. Так же, как она всегда будет для него принцессой.