Если не можешь играть жестко - играй мягко

      Шэнь Цзю с ленивым интересом наблюдает из-за угла как мальчишка бледнеет все больше и больше. Когда Ци-гэ со слишком ровной пустой отвратительной улыбкой, не прекращая объяснять тонкости проверки финансовых отчетов Аньдин, положил очередную стопку толстых свитков на стол и так заваленный бумагами, его ученик стал белее снегов Серверных пустынь. Словно сама луна одарила его своим светом.       Идиот. Оба идиоты. Мальчишка слишком глуп, если думал, что работа лидера секты окажется столь же проста как прогулки по саду его родового поместья, чертов наивный молодой господин. С таким отношением он сотворит настоящее чудо, если сумеет не забыть все указания к тому моменту, как они покинут кабинеты.       А Ци-гэ…       Шэнь Цзю фыркает, совсем не пытаясь сдержаться.       И тут же привлекает внимание солнца, обретшего плоть после спуска с небес. Юэ Ци смотрит в сторону его торчащих из-за шкафа синих мантий так, словно готов взорваться от безумно сентиментальных и отвратительных чувств, вызванных его идиотским заблуждением, в котором Шэнь Цзю вот уже больше шичена очень усердно прячется, пытаясь тайно проследить за его работой, потому что, очевидно, слишком стесняется попросить посмотреть, и постоянно выдает себя глупыми ошибками вроде торчащих кусков ткани из-за углов или слишком громких звуков.       Он тихо мычит и шуршит рукавами так, словно пытается их как можно незаметнее поправить.       Как ему будет угодно. Ци-гэ может думать все, что хочет, а потом откровенно светиться, позоря себя этим глупым и слишком довольным выражением на лице или теряя дыхание на пару мгновений — Шэнь Цзю все равно, пока это связано с ним.       Он отворачивается от снова начавшего правильно улыбаться Ци-гэ и находящегося в одном шаге от слез ученика, прислоняясь спиной к шкафу. И просто, чтобы развлечься, резко дергает мантии к себе, слыша тихий вздох с другой стороны кабинета, когда торчащий темно-синий край ускользает от взглядов.       Тихое удивленное «Шифу?..» только подтверждает, что одного простейшего действия достаточно, чтобы Ци-гэ окончательно потерял лицо серьезного и мудрого мастера, превратившись в мягкую податливую развалину, прямо перед своим главным учеником.       Идиот. Какой важный человек так легко позволит себе такую откровенную демонстрацию слабости?       Особенно, когда он должен знать, что если бы Шэнь Цзю хотел скрыться, то даже искренняя молитва, вознесенная сильнейшим богам, не смогла бы заставить его показать себя. Им пришлось бы искать по астральному следу, который, как утверждает Мадам Мейин, невозможно спрятать достаточно тщательно, чтобы искусный прорицатель не заметил следы тусклой, но прочной нити, связывающей их судьбы. Или найти демона, который согласился бы выследить его по запаху Цзе-цзе, а потом не заблудиться в гнезде. Его меридианы слишком извращенно и тщательно настроены на живое тепло, чтобы оставлять нити Ци на простых вещах, и Шэнь Цзю хватило бы ума стереть все лишние следы или придержать громкую насмешку над попытками заклинателей найти хотя бы волос, когда он сам мог прятаться всего в одном повороте от них.       Никто не обратит внимание на застывшую неподвижную тень, лишенную жизни. Он это уже проходил.       У Яньцзы был слишком упорен в своей одержимости кражей записей Дворцового Мастера, чтобы Шэнь Цзю не удалось освоить это искусство в совершенстве.       Но эти свитки…       Он снова смотрит на завалившую столешницу кучу дорогого пергамента. Непоправимо и бессмысленно испорченного дорогого пергамента. Пергамента, залитого кляксами скучных расшаркиваний и завуалированных требований. Бесполезная трата прекрасных материалов. Он мог бы разжечь с их помощью костер, и пользы все равно оказалось бы больше.       И возможно, тогда Ци-гэ не пришлось бы столько времени тратить на бессмысленное чтение чужого нытья.       — …ученик Чжан запомнил эту часть? — Ци-гэ выпрямился и прочистил горло, делая вид, что это не он только что опозорил себя из-за какой-то глупости.       — Д-да, Шифу. — голос мальчишки звучит еще хуже, чем раньше. Почти отчаянно. Возможно, он не так глуп, раз сумел понять, почему Ци-гэ так долго раскладывал перед ним совершенно нетронутые свитки и описывал предназначение каждой, стоящей в углу стола, печати.       Возможно, если бы эти бумаги обладали хоть каплей той темной и опасной интриги, которая так завораживающе бесстыдно выделяла экспериментальные дневники, скрывавшиеся в глубине стеллажей тайных кабинетов Хуанхуа, Шэнь Цзю смог бы понять, почему Ци-гэ так долго отказывался от передачи части своих обязанностей. Не каждому мастеру, и тем более ученику, можно доверить десятилетия тщательной и кропотливой работы над телами живых и мертвых демонов, совершенно случайно попавших в подземелья одной из праведнейших сект Цзянху.       Однако все, чем занимался Ци-гэ, судя по замечаниям Мастера Му, лишь изредка покидая эти удушливые голые стены, едва ли стоило внимания самого Лидера секты. Он мог бы давно воспользоваться своим положением и перепоручить мелкие жалобы и проверку отчетов нескольким надежным и внимательным мастерам или самым успешным ученикам. Оказание такого доверия к их предполагаемым способностям уже само по себе стало бы достаточной платой за дальнейшее усердие. Одно только внимание Главы секты возвысило бы их на высоту, о которой другие могли бы только мечтать.       Но Ци-гэ, по какой-то совершенно непостижимой причине, решил сделать это только сейчас.       И только потому, что вся эта бесполезная возня мешает ему свободно таскать Шэнь Цзю по всей секте, словно будущую невесту, перед которой хвастаются тем, что она получит, если уговорит свою семью на заключение брака.       Совершенная глупость. Даже Тяньтяню хватило здравого смысла, чтобы скинуть свои обязанности на других. А его поступки и решения так редко отличались хоть каким-то смыслом, не говоря уже о здравом, что подобное сравнение само по себе беспрецедентно и неприемлемо.       Возможно, если ему удастся узнать от Мастера Му больше о вредных привычках…       — А-Цзю о чем-то задумался?       Он поворачивается к голосу, снова проклиная чертов огромный рост Ци-гэ, когда ему приходится задеть кончиком шпильки стенку шкафа, к которой он прислонился, просто чтобы посмотреть в бесстыдно сияющие глаза, а не стоять и пялится на его широкую грудь как последний идиот.       Шэнь Цзю неопределенно мычит, позволяя бровям чуть нахмуриться.       — Ци-гэ слишком много работает. — он не пытается подавить искреннее ворчание, лишь немного смягчая недовольный тон.       И быстро решает, что прикушенная губа и обиженно отведенный взгляд, делающие его похожим на отвратительно избалованного надувшегося ребенка, будут уже слишком. По крайней мере с Ци-гэ. Поэтому он просто позволяет хмурости углубится, скрещивая руки и не отводя взгляда от все еще слишком воодушевленных и горящих неуместной нежностью глаз Юэ Ци.       Фу. Кто вообще так радуется, когда его отчитывают? Ему повезло, что они в комнате не одни, и Шэнь Цзю не может его пнуть, не выдав себя согнувшемуся за столом ученику, который наверняка подслушивает все, что между ними происходит, чтобы потом разнести кучу сплетен о личной жизни своего Шифу.       — Ци-гэ извиняется, он постарается быть лучше, — у него хватило наглости широко улыбаться, выглядя виноватым ровно два вдоха, прежде чем шагнуть в сторону, словно приглашая встать рядом. — А-Цзю все еще хочет посмотреть на секту?       Тц, как будто у него есть выбор, когда Юэ Ци выглядит… вот так. С этими ужасно блестящими глазами, почти застенчивой кривой ухмылкой и скромно сложенными за спиной руками. Словно это не Шэнь Цзю, а он строит из себя стеснительную деву. Могущественный и солидный заклинатель, поражающий воображение своей невообразимой доблестью и статью, да?       Нетерпеливый щенок, едва ли не скачущий на месте от нетерпения.       Шэнь Цзю наклоняет голову, словно в кратком раздумье и замечает, как легко Ци-гэ улавливает изменение настроения, заставляя себя умерить собственное нетерпение. Как он чуть отклоняется назад в попытке предоставить место, и успевает скрыть беспокойство за терпеливым ожиданием. Не торопит и не переспрашивает, даже если Шэнь Цзю продолжает молчать.       Хм.       — Разве Ци-гэ не устал? — он быстро переводит взгляд со снова посветлевшего лица Ци-гэ на стол, куча свитков на котором полностью скрыла из виду его ученика, и обратно.       — Прогулка с А-Цзю лучший отдых для Ци-гэ. Окажет ли А-Цзю честь сопровождать его? — Ци-гэ теряет все приличия приглашающе протягивая руку.       Слова и жест удивительно самоуверенные для человека, потратившего накануне больше палочки благовоний, только чтобы набраться смелости спросить, в какой комнате Шэнь Цзю хочет провести ночь.       — Тогда Ци-гэ расскажет этому больше о своей секте. — он щурится, медленно вкладывая обернутую тканью руку в протянутую ладонь.       Она теплая. Жесткая, с мозолями от меча, чувствующимися даже через ткань. И приятная. Держать Ци-гэ за руку… нормально. Это не больно. Это не жжется. Не горит от желания содрать место касания кинжалом и оскоблить кости. Это уже не игра, и не похоже на затянувшееся совпадение. Он проверил. В той комнате на закате он ждал тошноты. Ждал отвращения и ненависти. Невыносимого жара и неприятной дрожи, пронзающей каждый позвонок. И получил взамен лишь приятное тепло и четкое быстрое биение чужого сердца под пальцами. Такого громкого и устойчивого, что его ритм завораживал. Чувствовать его кожей, слышать, прислонившись ухом к груди, успокаивало.       Так же, как осторожно и невесомо обхватившие его руку пальцы.       И если Шэнь Цзю казалось, что улыбка Ци-гэ уже не может стать ярче, то теперь ему хочется прикрыть глаза ладонью, просто чтобы не ослепнуть.       Чертов Ци-гэ с его чертовыми улыбками.       Он позволяет вывести себя из-за шкафа и проводить в коридор бросая лишь последний взгляд на ученика, который очень старается незаметно проследить за ними, прикрываясь краем пергамента. Хм, если Ци-гэ в конце концов решит доверить ему постоянное место рядом с собой, Шэнь Цзю придется научить его лучше скрывать свои намерения. Слишком пристальный взгляд жжет кожу не хуже касания, а острое внимание сгущает воздух. Таким, как этот мальчишка, лучше занимать как можно меньше места и сохранять спокойную неподвижность до тех пор, пока их не позовут. Если, конечно, он хочет оказаться посвящен в более глубокие тайны места, на которое претендует.       Шэнь Цзю переводит взгляд на струящийся из окон свет, пытаясь не морщиться. Неприятно, но терпимо. Если они проведут пару шиченей под прямым солнцем, ничего ужасного не случится. В конце концов, он смог спокойно вытерпеть перелет на мече, какая-то прогулка по горным тропам не собьет шаткий баланс его меридиан, даже если чистота природной Ци, текущей вокруг будет давить на контроль, проверяя его пределы.       Он не позволит когтям прорезать ткань. Не в этот день. Возможно, вечером ему следует попросить Ци-гэ поделиться с ним Ци, чтобы избежать этой неловкости в будущем.       Тем более, когда прикосновения Ци-гэ не обжигают.       Шэнь Цзю чувствует, как ухмылка ползет по лицу и направляет ее Ци-гэ, который решил помедлить перед выходом. Одного намека на одобрение хватило, чтобы он расслабился и открыл все-таки дверь навстречу ветру и высоким соснам, прорезаемым лишь широкими каменными дорожками и учебными павильонами с черными, как мантии Ци-гэ, крышами. Где-то между ними должны протекать несколько ручьев, собирающихся в цепочку небольших водопадов, образующих пруды с яркими духами рыб.       Ци-гэ назвал эти водоемы одним из мощнейших источников чистой Ци на Цюндин.       — Ци-гэ не нужно проверить своих учеников? — Шэнь Цзю с сомнением оглядывается на открытые тренировочные площадки, расположенные на уровень ниже по склону, позволяя легко наблюдать за практикой боевых форм практически с порога дома. Нет ни перегородок, ни перил, ни даже больших камней, мешающих особо неосторожным посетителям свалиться прямо с обрыва на крыши хозяйственных построек рядом с засыпанными песком площадками.       — Сейчас середина месяца, у них свободный день, — взгляд Ци-гэ теряет больше половины радостного сияния, когда он внимательно следит за фигурками учеников. — Они сами выбирают, какое мастерство следует отточить, чтобы завтра продемонстрировать свои успехи. Хочет ли А-Цзю сопроводить Ци-гэ на их оценке?       Краткое поглаживание большим пальцем его костяшек через ткань — даже не намек. Прямая, но мягкая просьба, которую Ци-гэ, кажется, даже сам не до конца осознает, потому что на самом деле не ждет ответа, продолжая наблюдать за учениками, сбившимися в кучу вокруг того, кто пытается что-то объяснить остальным.       Краткая и совсем неуместная по сравнению с его радостью вспышка сожаления успевает исказить его черты, прежде чем Ци-гэ скроет все ее следы.       — Ци-гэ что-то тревожит. — Шэнь Цзю не спрашивает, когда прикрывает глаза, пряча колючее подозрение за ресницами и сжав широкую ладонь своей, даже если это неудобно из-за разницы в их размерах.       Ци-гэ едва заметно вздрагивает.       — Это… просто подумал, что… — он замолкает, неуверенно и как-то открыто, слишком уязвимо смотря на Шэнь Цзю. Старая скребущая боль и бездна сожаления сгущают медовый блеск до могильной грязи. — Если бы не моя ошибка, мы могли бы…       Он отводит потускневшие глаза, словно не может найти в себе силы, чтобы выдержать тяжесть внимательного взгляда Шэнь Цзю.       — …могли бы так же тренироваться. Вместе. — его голос не громче шепота, а тьма в глубине глаз так знакома, что Шэнь Цзю чувствует зарождающуюся ядовитую насмешку в горле.       Кто бы мог подумать, что добрый и понимающий Юэ Ци способен смотреть на смеющуюся кучку детей с мрачной паутиной зависти, окутывающей сердце.       — Ты жалеешь, что нашел меня таким?       Сломанным.       Он не добавляет, но не может полностью прогнать горечь из голоса, даже когда заставляет его звучать на одном уровне с Ци-гэ.       Здесь нет места для притворства, кокетства детских прозвищ или формальности принятых в обществе обращений. Шэнь Цзю не возвышенный мастер и не скромная дева. Он — жалкая грязная жадная крыса. И он хочет знать. Хочет быть уверен, что причины, по которым Юэ Ци готов остаться с ним, не кончаются на утолении былых сожалений. Даже если он откажется уходить, даже если он не сможет заставить себя отпустить власть, которую может предоставить титул Юэ Ци, даже если он впервые понял, что значит жаждать тепла чужих касаний, от которых не хочется содрать с себя кожу, Шэнь Цзю не собирается терпеть сладкую ложь.       Он не часто позволял себе слишком долго задерживаться на этой мысли, избегая удушающего бессилия, охватывающего тело. Прогорклого привкуса предательства. Но замечание Юэ Ци — истина, неоспоримая и выворачивающая все его внутренности наизнанку с наслаждением палача. Простая правда мироздания, ничем не отличающаяся от других. Лед холоден. Пламя обжигает. Если бы Юэ Ци пришел раньше, они стали бы заклинателями вместе. Сожаление причиняет боли больше, чем рвущая спину плеть.       Он может жить как хрупкое сокровище, требующее внимательного и бережного обращения.       Но Шэнь Цзю не вынесет быть просто чьей-то небрежной ошибкой.       — Нет. — ответ Ци-гэ настолько тверд, что заставляет его пальцы дрогнуть, получая еще одно мягкое и слишком успокаивающее поглаживание костяшек. Темнота сожалений все еще лежит на дне его глаз, но лицо жесткое, решительное. Такое, которого он научился опасаться, боясь, что Ци-гэ может выкинуть какую-нибудь безрассудную глупость перед работорговцами, наверняка заработая слишком жестокое наказание.       То самое лицо, которое всегда и неизменно притягивало его внимание, пленяя полным отсутствием сомнений.       Главная сила и ужаснейшая слабость мальчишки, которому он отдал свою преданность.       — Я могу сожалеть лишь о собственной самонадеянной наивности. — голос горький и хриплый. Искренность надламывает его так, что Шэнь Цзю не может не наклониться ближе, впитывая каждое слово, словно высохшая земля капли дождя. — Но я никогда не смогу пожалеть о встрече с тобой, А-Цзю. Каким бы ты не стал, это все еще ты.       — Ци-гэ не знает, о чем говорит. — он чувствует, как расслабляется. Как слова проникают в самую глубь его души и оседают там, закрепляясь в рванных трещинах и сглаживая их подобно глине. И не может заставить себя промолчать.       Он ненавидит пустые обещания.       Он заберет все клятвы, которые Юэ Ци может предложить.       — Действительно ли это важно? — его лицо все еще решительно, но взгляд несоизмеримо мягче. Ци-гэ реагирует на сомнения Шэнь Цзю с поразительной точностью, словно каждый незначительный жест, каждый звук и каждый взгляд для него — все равно что призыв к действию.       И, возможно, это так. Иначе, он не подумал бы угрожать своему обеспокоенному шиди мечом, просто отвечая на капли страха, показанные Шэнь Цзю. Не одаривал бы своих учеников предостерегающими взглядами, когда они прибыли. Не замирал в сомнениях каждый раз, когда ему казалось, что он может почувствовать себя неудобно.       Не заставлял бы восторг вспыхивать адским пламенем в груди каждый раз, когда продолжал ставить интересы Шэнь Цзю выше других.       — Если Сяо… Если А-Цзю это А-Цзю, то Ци-гэ это Ци-гэ. Ци-гэ всегда будет выбирать А-Цзю. — он произносит это так, будто нет ничего более элементарного, простого и очевидного. Словно очередную истину бытия, не нуждающуюся в подтверждении и не поддающуюся опровержению.       Пока он Ци-гэ — он будет на стороне Шэнь Цзю.       Как абсолютный глупец, которым он всегда был и всегда будет. Кто вообще слепо дает такие клятвы?       — Тогда Ци-гэ мог бы научить этого своему мастерству. — тепло в груди соревнуется с теплом на ладони. Шэнь Цзю так тепло, что он не собирается сопротивляться неожиданному порыву приблизится к Ци-гэ, вырывая у него весь воздух внезапным заявлением. Это глупо. Это бессмысленно. Это странно. — Если он хочет тренироваться вместе, можно тренироваться вместе. Ци-гэ нужно лишь научить этого.       Он не может просто заткнуться.       Он не хочет просто остановится и прекратить говорить глупости, которые даже не подозревал, что может произнести искренне.       Особенно когда для Шэнь Цзю это почти ничего не стоит. Он может признаться самому себе, что знает о правильном совершенствовании бесконечно мало. Возможно, самые основы, искаженные в сторону поддержания уже уничтоженной духовной системы. Некоторые растения, звери, камни… техники правильного и искаженного двойного совершенствования, вбитые в него вместе с болью и шрамами. Но он собирал все эти знания лишь для того, чтобы не позволить темной и демонической Ци разъесть его жизнь, медленным ядом накапливаясь в теле. Праведное совершенствование в своей полной силе давно закрыто для него.       Но это не значит, что он никогда не планировал узнать о нем больше.       Только не после того, как глаза Ци-гэ вспыхнули неверием, а уши восхитительно покраснели от безумия чувств, быстрым потоком сменяющихся на лице.       И если это станет частью того, что он может предложить Ци-гэ — Шэнь Цзю не видит ничего плохого в преследовании нескольких целей.       — А-Цзю уверен? — пальцы на его ладони чуть сжались. Вся тьма, искажавшая медовый блеск исчезла из его взгляда, оставив лишь огромную невыносимо яркую мягкость, заставляющую мурашки пробежать по позвоночнику.       Ци-гэ единственный, кто смотрел на него так. С дикой жаждой и без капли желания обладать. С уверенностью, способной сдвинуть и раскрошить горы.       — Да. — он отвечает уверенно и без колебаний, потому что тут на самом деле не в чем сомневаться.       Ци-гэ не оставил Шэнь Цзю ни единого шанса, чтобы хотя бы попытаться.       — Для Ци-гэ это будет честью.       Сказал бы лучше, что из того, что предлагает Шэнь Цзю ею не будет.       Он почти произносит это вслух, но останавливается, когда по лицу Ци-гэ снова расползается улыбка, от которой хочется прищурится.       Позор. Если кто-то увидит, как его глаза сияют звездами, а скулы обретают розовый цвет на солнце, позволяя веснушкам стать ярче, у Шэнь Цзю прибавится лишней работы по избавлению от назойливых пиявок, стремящихся завладеть вниманием, которое им не принадлежит.       Он фыркает, резко разворачиваясь в разлетающихся легких тканях, позволяя им струиться вокруг его фигуры. Шэнь Цзю знает, как это выглядит. В отличии от большинства мантий, которые он привез из гнезда, эта — одна из тех, что он правда использует в своих путешествиях. Она не менее длинная, но разрезы по бокам, поднимающиеся выше бедер, позволяют двигаться достаточно свободно, чтобы вступить в бой не опасаясь запутаться или бессмысленно небрежно разорвать подол.       И если надеть под нее не только еще один укороченный слой и штаны, а добавить не менее длинные светлые юбки, разрезы раскроются словно расцветший цветок, обнажающий нежные лепестки, притягивая очарованные взгляды. Цзе-цзе были в восторге, когда он впервые показал им этот трофей — плату торговца с востока за свое самодовольство.       Хотя в их интерпретации эта мантия вообще не подразумевала наличия нижних слоев.       Судя по тяжелому вздоху Ци-гэ, он тоже способен оценить ее достоинства.       — Ци-гэ говорил что-то о легких мечах. — он припоминает одну из сбивчивых тирад, которые Ци-гэ продолжал бормотать весь их вчерашний полет, снова дергая его за руку, даже не думая отпускать.       Если он собирается ходить с этой проклятой улыбкой на глазах у десятков, если не сотен людей, Шэнь Цзю не может позволить ему остаться без прямой демонстрации, кому она предназначена.       — У А-Цзю хорошая память, — снова этот довольный золотой блеск.       Чертов льстец. Если Ци-гэ просто свободно бродит вокруг с такими манерами и обворожительными улыбками, очередь из желающих залезть в его постель может достичь дна Бесконечной Бездны и без труда пересечь ее, словно живой мост. Удивительно, что до него никогда не доходило слухов о завидном женихе в лице самого главы горной секты Цанцюн.       — Почти все мечи, которыми пользуются на вершинах принадлежат пику Ваньцзянь. — голос Ци-гэ успокаивается, но все равно сохраняет странную ноту нетерпения, когда он продолжает отвлеченно поглаживать костяшки Шэнь Цзю, направив их в сторону сияющего моста, который соединяет вершины, — Но большая их часть обладает духом, который примет только того, кого сочтет достойным. Такие клинки… будут сопротивляться, если ими попробует овладеть тот, кого они не признают хозяином. Ученикам обычно требуется много времени, чтобы даже попытаться найти подходящий меч. Ци-гэ не хотел бы обременять А-Цзю такими проблемами.       Шэнь Цзю тихо усмехается. Со стороны Ци-гэ одно только предположение, что ему хватит собственной, свободной от чужой и демонической энергии Ци, чтобы поддерживать постоянную связь с мечом даже после долгой подготовки — уже выходит за рамки величайшей похвалы и небесной щедрости веры в его способности. Даже то жалкое подобие настоящих духовных мечей, которые иногда продают в богатых кузницах или носят бродячие заклинатели, отвергают его дикую холодную инь, остающуюся после того, как он заставит десятки чужеродных энергий смешаться в нем в один равномерный поток. Такие клинки как тот, что висит у Ци-гэ на поясе, слишком чувствительны к природе Ци, которой управляют заклинатели.       Любая тьма будет немедленно отвергнута. Чужая энергия воспринята с вызовом. А в Шэнь Цзю и той, и другой достаточно, даже если он старается уравновешивать ее и усваивать так же, как суккубы уравновешивают и усваивают человеческую Ян, заставляя подчиниться и не конфликтовать с их демоническим началом.       — …Поэтому Ци-гэ хотел попросить Вэй Цинвэя, Лорда Ваньцзянь, подобрать А-Цзю что-нибудь, чтобы он всегда мог защитить себя. Легкое и необременительное. А-Цзю все еще помнит, как метать ножи? — лицо Ци-гэ не выражает никакого беспокойства. Он продолжает говорить совершенно обыденным тоном, словно обдумывая, что подать на ужин. Так спокойно, будто он не собирается предоставить Шэнь Цзю прямое разрешение и свободное право попытаться пырнуть любого, кого он сочтет «опасным».       Какого черта, Юэ Ци. Под это определение подходит вся чертова секта. Нельзя просто так раздавать подобные разрешения посторонним.       Даже если все в Шэнь Цзю ликует от этой идеи.       — Немного, — он застенчиво опускает глаза, делая вид, что нервно перебирает ткань рукава свободной рукой. Приятно знать, что Ци-гэ уже сейчас допускает мысль, что Шэнь Цзю может носить с собой что-то опаснее шпилек. Масштаб подобного допущения… возможно он сможет исправить позже. Медленно. Осторожно. — Но разве Ци-гэ не будет рядом, чтобы защитить этого?       Он не пытается превратить это в серьезный вопрос. Они почти пересекли эту яркую гудящую от энергии конструкцию, так и не встретив ни одного ученика. Но это не значит, что Шэнь Цзю готов обсуждать серьезные вопросы там, где он не может быть полностью уверен в их уединении. Плохо изученные артефакты — мучительная смерть в неизвестности и забвении. Он не собирается проверять этот прозрачный будто газовые ткани мост ни на прочность, ни на возможность разносить звуки на те же расстояния, которые он сокращает. Поэтому это не более чем легкое любопытство к границам, которые Ци-гэ успел пересечь, чтобы увидеть истинную суть ублюдков, скрывающихся за доброжелательными масками. Ему не сложно припомнить не менее десяти случаев, когда Ци-гэ становился жертвой грязного обмана, обернутого хрупкими невесомыми нитями праведных намерений.       Особенно когда последний привел к их краху и расставанию на долгие годы.       — Даже если Ци-гэ хочет всегда быть рядом, ему станет спокойнее, если он будет знать, что А-Цзю не вынужден зависеть от его долга. — если бы не эта совершенная в своей открытости искренность в его голосе, Шэнь Цзю почувствовал бы желание зашипеть.       Просто ужасный способ выразить, что он понятия не имеет, как отреагирует более широкое собрание заклинателей на появление рядом с ним новой неизвестной фигуры. И еще более ужасный способ озвучить тихие опасения, что он сам боится стать угрозой для свободы Шэнь Цзю.       Как будто он бы ему позволил. Идиот. Делать комплименты — единственное, чему он научился?       — Если Ци-гэ настаивает. — он легко сдается, ловя взгляд Ци-гэ, снова наполняющийся этой странной и безумной бурей эмоций, которую он не может разобрать.       Но даже так чувствует, как жар разгорается в груди. Будь он проклят если позволит кому-нибудь другому получить такой взгляд.       — Вэй-шиди будет рад нашему визиту. — Ци-гэ кивает самому себе так, будто у него нет никаких сомнений, что куда бы они не решили отправиться в секте, все вне зависимости от обстоятельств будут их приветствовать. Шэнь Цзю не уверен действует ли так на людей обаяние Юэ Ци, его статус или их жестоко эффективная смесь, но такое отсутствие сомнений может быть продиктовано лишь годами практики. Ци-гэ… уважаем. Это хорошо. Меньше поводов для других испытывать сомнения в его решении держать рядом с собой Шэнь Цзю. — Если А-Цзю не уверен, что хочет использовать, он поможет подобрать подходящее оружие. Вэй-шиди очень воодушевлен, когда ему выпадает шанс…       — Чжанмэнь-шисюн! — громкий, совершенно оглушительный в безмятежном спокойствии светящегося моста крик прерывает фразу на середине. И прежде, чем Шэнь Цзю успевает полностью спрятать себя за широкой спиной, резко обернувшегося к крику Ци-гэ, прямо перед ними в светящуюся конструкцию врезается нечто, что при иных условиях могло стать падающей звездой, вызывающей грохот еще громче крика, заставляющий его вздрогнуть без всякого намерения.       Ублюдок.       — Лю-шиди, — Ци-гэ звучит одновременно удивленно и раздраженно, молча позволяя Шэнь Цзю уже обеими руками вцепиться в его ладонь. Его лицо спокойно, но напряжено так, будто это небесное бедствие в человеческой шкуре творит подобные бесчинства так часто, что они перестали иметь значение в общей картине вещей, однако именно здесь и сейчас вызывают у него острую досаду.       Что за заклинатель может так беззаботно…       — Ты! Проклятый суккуб, отойди от Чжанмэнь-шисюна! — все еще слишком громкий, но ясный голос обращается напрямую к Шэнь Цзю, с удивительным упорством игнорируя, как резко выпрямляется Ци-гэ. И конечно, лицо грубой скотины наконец предстает перед ними, вызывая острый приступ досады. Настолько неземные черты и такой отвратительный…       «Неужели настолько красив?»       Голосок звонче иволги и завидная красота, не знающая сравнений, да?..       У Цзе-цзе слишком бурное воображение, если они решили описать этого зверя такими прекрасными словами. Красивое лицо не способно изменить его сути.       Шэнь Цзю ухмыляется в рукав, еще дальше прячась за плечо напрягшегося Ци-гэ.       Он не будет использовать страх. Ци-гэ слишком остро на него отреагировал прошлым вечером, ему не хочется выяснять действительно ли он способен убить своего шиди в приступе защитной ярости. Тем более, что никому не принесет пользы потенциально мертвое тело такого же потенциально важного для сохранения их власти горного Лорда. Но если эта собака хочет устроить драку, Шэнь Цзю просто придется назвать вещи их истинными именами и посмотреть, к чему это приведет.       Если он так спешил сюда, потому что думал, что его шисюну угрожает опасность… Одна безгранично преданная Ци-гэ псина в любом случае полезнее, чем бешеный мертвый зверь подавляющей силы.              

***

      Лю Цингэ в ярости. Он пролежал всю ночь и все утро в Цяньцяо, пока Му Цинфан не набрался смелости прийти и освободить его наконец от своей подлой уловки. Иглы — инструмент исцеления. Лю Цингэ знает, он много раз терпел их действие на себе. Но это не значит, что он готов мириться с тем, что Му Цинфан не только отказался возвращать ему медальон, пропускающий через барьеры секты, но и внезапно напал, без меча и без вызова на честную дуэль между двумя равными.       Тем более, когда Юэ-шисюн мог быть околдован каким-то суккубом!       Лю Цингэ пошел к нему, потому что хотел еще раз потребовать Му Цинфана послушать его, потому что он уже здоров и владеет Чэнлуанем так же хорошо, как и всегда. Его отклонение Ци было вовремя остановлено, прошло уже несколько дней, и он полностью в порядке. Ни один из его учеников так и не смог даже на взмах меча приблизиться к тому, чтобы задеть его, а Вэй-шисюн проиграл в их ежемесячной дуэли, которую Лю Цингэ не собирался откладывать из-за уже решенных проблем.       Не было никакой нужды держать его в секте и посылать самого Чжанмэнь-шисюна, чтобы он закончил работу Лю Цингэ.       Это была его неудача. Юэ-шисюн не должен исправлять его ошибки. Это задача Лю Цингэ обеспечивать безопасность секты и людей, которые нуждаются в ее защите. Нет достоинства в том, чтобы позволять другим выполнять его обязанности.       Тем более Юэ-шисюну, который всегда занят так сильно, что не может выделить время даже для собственных тренировок или регулярных дуэлей с ним. Его совершенствование могло пострадать, и Лю Цингэ не нравится, что его шисюн будет занят бессмысленной работой еще больше, когда вернется, только потому что это он не обратил внимания на шкаф, который опрокинули суккубы, трусливо сбегая от его меча, вместо того чтобы принять бой.       Если бы он заметил раньше, что из-за этого падения разбились банки с каким-то подлым ядом, заставившим все его тело наполнится странным удушливым жаром, отклонения Ци можно было бы избежать.       И длинной насмешливой речи Ци Цинци тоже. Он не понимает, в чем была проблема его шицзе.       Будто она справилась лучше, когда допустила, чтобы Чжанмэнь-шисюн точно так же был отравлен каким-то жалким суккубом.       Лю Цингэ успел услышать, как ученики обсуждали, что Юэ-шисюн вернулся. Он хотел пойти к нему сразу после Му Цинфана, чтобы извиниться за нарушенный долг и дополнительную работу. Чжанмэнь-шисюн, конечно, как всегда бы отказался по-настоящему принять его извинения, он слишком честен и благороден чтобы заботится о чем-то подобном, но Лю Цингэ считает своим долгом все равно их принести. Нет достоинства в отрицании ошибок.       Но он не ожидал услышать, что вместе с шисюном на его мече окажется кто-то в непристойных ярких мантиях и лицом, черты которого могут соответствовать лишь описанию суккуба, особенно когда они с Ци Цинци должны были вернуться прямо из их логова.       Лю Цингэ не верил, что Юэ-шисюн мог добровольно привести в секту демона. Тем более суккуба — одного из самых подлых и бесчестных. Он должен был убедиться в его безопасности.       Но Му Цинфан помешал ему, и теперь прошло так много времени, что совершенствование Юэ-шисюна, ослабленное отсутствием тренировок, могло оказаться в опасности. Он мог провести целую ночь с жадным до энергии демоном, и никто ничего не сделал, чтобы остановить это!       Неприемлемо.       Лю Цингэ сбежал, как только обрел возможность двигаться, игнорируя молчаливое осуждение Му Цинфана. У него в любом случае не было никакой причины так на него смотреть. Наоборот, это Лю Цингэ следовало вызвать его на дуэль во имя чести за отказ от заботы о здоровье их Чжанмэнь-шисюна, который всегда заботился о них так усердно, что ставил бесполезные свитки выше своего непревзойденного боевого мастерства. Лю Цингэ нравится сражаться с Юэ-шисюном, он не может допустить, чтобы что-то случилось с его силой.       Поэтому он больше не медлит и заставляет все еще немного скованную, но уже вновь набравшую силу Ци разогреть затекшие за ночь неподвижности мышцы. Ему не нужно много времени, чтобы добраться до Цюндин и войти в дом Юэ-шисюна, веря, что даже в самом худшем случае он сможет защититься от коварных уловок проклятого демона. Только чтобы встретить испуганное лицо ученика, который всегда ходит за Чжанмэнь-шисюном.       Тогда требуется еще время, чтобы узнать, что Юэ-шисюн и его «гость» ушли, а потом еще больше времени, чтобы проверить тренировочные площадки, павильоны, пруды, рядом с которыми Чжанмэнь-шисюн обычно медитирует и тренирует свои формы, пути к Цинцзин, Сянь Шу и Ку Син, и заметить наконец его сильную фигуру на Радужном мосту, ведущем к Ваньцзянь.       И непристойно близко прижавшегося к нему суккуба тоже.       Лю Цингэ быстро пикирует, приказывая Чэнлуаню набрать самую высокую, из тех, на которые он только способен, скорость и приземляется перед Чжанмэнь-шисюном, прося его отойти и позволить ему позаботиться об угрозе, посмевшей проникнуть на территорию секты, воспользовавшись не кем-то, а самим ее главой.       И тогда же он точно видит, что все его опасения оказались правдой, потому что существо, которое не успевает полностью спрятаться за спиной Чжанмэнь-шисюна в порыве недопустимой трусости, может быть только суккубом. Ни одна смертная женщина не может обладать такими красивыми чертами, тонкой фигурой и слишком яркими большими зелеными глазами, которые только пытаются выглядеть взволнованно и невинно, когда на самом деле лишь выдают в ней демона!       И эти мантии. Ни одна достойная дева не позволит себе появится в мантии, непристойно обнажающей нижние одежды в надежде завлечь развратные сердца. Юэ-шисюн должен быть ужасно околдован, если позволяет этому безнравственному и распущенному существу не только находится так неприлично близко, но и бесстыдно держать его за руку.       Истинные благородные девы никогда бы не позволили себе подобного до предложения клятв и совершения трех поклонов!       Лю Цингэ не может направить Ченлуань на демона, не направив его на своего шисюна, поэтому он пытается приказать демону отойти. Если он послушается и скажет, что за подлый яд использовал, то Лю Цингэ позволит ему даже сразиться с ним в честной дуэли, а не сразу обезглавит. Подобному существу неведома честь, но Юэ-шисюн всегда говорил, что Лю Цингэ стоит проявить больше вежливости к другим, даже если они ему не нравятся. И это — самое щедрое, что он может предложить за сговорчивость этому развратному, бесстыдному, непристойному существу, не сводящему с него блестящих глубокой зеленью слишком красивых…       — Лю-шиди, — Юэ-шисюн зовет его, и Лю Цингэ хочет посмотреть на него, но он не может отвести глаз от суккуба. Он должен быть готов, если демон попытается что-то сделать, нельзя подвергать Чжанмэнь-шисюна еще большей опасности или попасться на какую-нибудь уловку. Поэтому он продолжает смотреть. — Этот шисюн спросит снова. Что привело сюда Лю-шиди?       Юэ-шисюн звучит неправильно. Обычно его голос добр и спокоен. Но сейчас его тон напряжен и это определенно вина демона, потому что Лю Цингэ знает, что Юэ-шисюн использует этот тон, когда его кто-то раздражает и сейчас он не отвлекает шисюна от важных дел и не ставит на место слабаков, которые обманом заняли свои высокие должности, поэтому это не должен быть он.       — Защита. — он громко и ясно отвечает, не понимая, почему вздох Юэ-шисюна звучит так тяжело.       — Лю-шиди, этот мастер вынужден признать, что не понимает. — его фигура жесткая и неприятно оборонительная. Он словно собирается вступить в бой с Лю Цингэ, вместо того чтобы обернуться и уничтожить демона.       — Чжанмэнь-шисюн околдован. — он пытается еще раз объяснить. Лю Цингэ не нравится, когда Юэ-шисюн смотрит на него разочарованно. Он, конечно, еще не извинился, но он извинится и примет наказание за свою самонадеянность и небрежность с честью. Но только после того, как угроза будет устранена. Он чувствует, как чары суккуба начинают действовать на него, как тот ужасный яд, вызывая все больше распространяющийся по лицу и шее жар, когда демон трусливо выглядывает из-за руки шисюна. — Он привел в секту суккуба.       Юэ-шисюн стоит все так же напряжено, но хмурится еще больше, и Лю Цингэ хочется кричать. Но он не может кричать на своего шисюна. Это будет самое совершенное в своем позоре проявление неуважения к глубоко почитаемому старшему, которому он дал клятву меча, когда они заняли свое положение. Он не может просто позволить себе подобный позорный проступок, но если это будет на благо Юэ-шисюна…       — Лю-шиди, этот мастер считает, что произошло недоразумение. — строгость его тона возрастает все больше и больше, но это неправильно.       Лю Цингэ уже открывает рот, чтобы возразить, даже если ему не нравится мысль, что придется перебить Чжанмэнь-шисюна…       — Ци-гэ, это твой пес?       Тихий невозможно нежный и нечеловеческий голос обрывает их обоих, и Лю Цингэ чувствует себя настолько ошеломленным от неожиданности, что смысл слов и их источник не сразу доходит до сознания.       — Что?! — он задыхается от возмущения. Как вообще… как этот демон… этот суккуб, такие слова… он… он…       — А…А-Цзю?.. — лицо Юэ-шисюна теперь находится между растерянностью и легким удивлением, теряя всю хмурость, как только первые звуки слетают с мягких розовых губ. Он смотрит на суккуба и не выглядит недовольным. Но он должен выглядеть недовольным. Должен быть недовольным, потому что это… это…       — Этот слышал, что иногда духовные звери могут стать похожими на людей, — демону хватает смелости посмотреть прямо в глаза Юэ-шисюну и соблазнительно моргнуть длинными черными ресницами, полностью игнорируя протест Лю Цингэ. — Если они очень сильные. — суккуб добавляет и наклоняет голову набок, из-за чего длинные пряди чернильной темноты волос, не собранные шпилькой совершенно развратно соскальзывают по открытой шее на плечо. — А… он… он сразу нашел Ци-гэ, когда думал, что Ци-гэ можешь быть в опасности. И попытался защитить. Как пес. И… он рычал.       Демон продолжает говорить возмутительные совершенно неприемлемые вещи, а Юэ-шисюн не только не перебивает, но и на его лице появляется улыбка. И не просто улыбка. Лю Цингэ никогда не видел, чтобы Чжанмэнь-шисюн смотрел на кого-то с таким весельем и той нежностью, с которой его А-ди смотрит на А-нян, и это неправильно. Юэ-шисюн должен смотреть так только на того, с кем готов будет навсегда связать свой путь совершенствования, поклявшись в верности и вечной нерушимой преданности, а не отдавать эту драгоценную привилегию какому-то демону.       Это совершенно неправильно. Недопустимо. Лю Цингэ не может допустить, чтобы его шисюн так обесчестил себя и лишился возможности испытать искренние чувства, не вызванные просто каким-то ядом со своей… со своим… с…       — А-Цзю, — в глазах и голосе Юэ-шисюна искрится смех. И это так непохоже на него, что Лю Цингэ внезапно снова теряет слова.       — Этот… этот ошибся? — демон настолько бесстыден, что ему хватает смелости выглядеть расстроенным! И Лю Цингэ не понимает, что происходит, когда он внезапно чувствует совершенно невозможный укол вины, когда эти зеленые большие глаза грустно и потерянно смотрят на него. И почему? Потому что он не… он не…       Не просто какой-то достигший человеческой формы зверь?!       — А-Цзю прав, что некоторые духовные звери могут получить человеческое тело, когда станут достаточно сильны. — Лю Цингэ кашляет от неожиданности. Как Юэ-шисюн может… — Но, к сожалению или к счастью, твой Ци-гэ уверен, что Лю-шиди всегда был человеком. — внезапно он поворачивается и смотрит на Лю Цингэ с прищуром, который никогда раньше не появлялся на его лице. — Если только Лю-шиди не хочет его поправить?       — Чт… Нет. — он возражает и внезапно понимает, что его голос достаточно грубый от редкого использования. Настолько, что действительно напоминает рычание. И, да, он говорит редко и коротко, но в этом обычно нет никакой необходимости, поэтому он не думал…       Он даже не представлял, что это может стать проблемой. Никто никогда не сравнивал Лю Цингэ со зверем. Он всегда был свирепым и доблестным воином, прославленным Богом Войны, охотящимся на монстров и защищающим секту как победами, так славой. Он должен чувствовать себя оскорбленно. Но взгляд демона и яркая ухмылка Юэ-шисюна делают что-то, что мешает ему почувствовать что-то помимо жара на лице и смущения, подобного тому, которое поражает его, когда А-нян начинает рассказывать Минъянь неловкие истории из его детства именно в тот момент, когда он сидит рядом.       — Тогда этот должен извиниться… — демон шепчет, опуская голову, становясь еще меньше, и Лю Цингэ ощущает в груди вспышку чего-то неизвестного, но очень похожего на порыв к сражению.       — Извинения от демона ничего не значат! — он понимает, что снова рычит, и это расстраивает его еще больше. Как он смог забыть, кто стоит перед ним? Должно быть, это все какие-то чары…       — Лю-шиди, — предупреждающий оклик Юэ-шисюна холоден и строг. Все веселье сошло его лица и взгляд… Лю Цингэ знает, как выглядит ярость.       Но он никогда не видел, какую форму она способна принять в чертах Чжанмэнь-шисюна. Это… ужасно. Ему… он не хочет, чтобы Чжанмэнь-шисюн смотрел на него так, но Лю Цингэ не понимает, что сделал не так. Все его намерения были праведны.       — Этот мастер считает, что недоразумение зашло слишком далеко… — демон съёжился, снова полностью спрятавшись за фигурой его шисюна и это раздражает. Как он может…       — Но… — Лю Цингэ пытается возразить, потому что нет никакого недоразумения. От того, кто прячется за Чжанмэнь-шисюном, слабо, но исходит демоническая энергия, напоминающая ту, которую он чувствовал перед отклонением Ци. Не может быть никаких сомнений в том, что это один из суккубов.       — Лю-шиди будет молчать и слушать. — Юэ-шисюн хмурится еще глубже, и Лю Цингэ резко проглатывает готовые сорваться слова о заклятиях. Это приказ. А приказов Чжанмэнь-шисюна нельзя ослушаться. Неподчинение недопустимо и противоречит его долгу и чести. Но что, если Юэ-шисюн говорит так, только потому что околдован?.. — Этот мастер не знает, кто виновен в несправедливом заблуждении Лю-шиди. Однако истина такова, что этому мастеру невероятно повезло встретить на миссии своего дорогого и очень важного друга, которого он считал давно потерянным. — в голосе Юэ-шисюна неподдельная скорбь. И Лю Цингэ не может не посмотреть на край синей мантии, выглядывающий из-за его спины. — И этот мастер почувствовал себя благословенным волей самих верховных богов, когда он согласился покинуть свой дом и… новую семью, которая относилась к нему с исключительной заботой после многих несчастий, от которых этот мастер не сумел его уберечь, только чтобы посетить Цанцюн. И теперь, может ли Лю-шиди представить разочарование этого мастера, когда столь дорого его сердцу человека не только несправедливо оскорбляют, но и отказываются от искренних извинений за незначительную ошибку, когда нанесенная ему обида несравнимо больше?       Чжанмэнь-шисюн смотрит на Лю Цингэ с глубоким и горьким разочарованием. Таким тяжелым, что он не может его вынести. Если это правда… Может ли все это быть правдой? Он никогда не слышал, чтобы жертвы дурмана могли выражать что-то помимо одержимости наложившим заклятие, но Юэ-шисюн всегда был потрясающим…       Нет. Лю Цингэ должен признать. Он совершил ошибку. Ужасную ошибку, если посмел так обращаться с человеком, о котором Юэ-шисюн говорит с такой привязанностью.       — Этот шиди понимает. — он приказывает парящему рядом Ченлуаню скользнут в ножны и складывает руки перед собой, прежде чем низко склонить голову. — Лю Цингэ приносит искренние извинения Чжанмэнь-шисюну и смеет просить дозволения извиниться перед его важным другом.       Юэ-шисюн мычит, и это звучит уже не так холодно. Но Лю Цингэ не смеет поднимать головы.       — А-Цзю, — от мягкого тона у него по спине бежит дрожь. Такое прозвище просто… просто… он не может назвать его непристойным, это будет лишь еще одно оскорбление, которое Лю Цингэ с самого начала не должен был себе позволять. Ярость затуманила его суждения. — Будут ли извинения Лю-шиди желанны?       — Этот… — дрожащий тихий голос каким-то непостижимым образом заставляет бездну вины в Лю Цингэ расти. — Если это облегчит ношу Мастера Лю…       Осторожные шаги и шелест ткани — единственный знак, что его ошибка все еще может быть испралена, даже если ему кажется, что одних только слов может быть недостаточно.       — Этого… этого зовут Шэнь Цзю. Этот надеется, что его слова не задели Мастера Лю. — Лю Цингэ не уверен, почему жар, почти полностью покинувший его пытается вернуться именно сейчас. Особенно когда он уже знает, что здесь нет никаких чар или яда. — Этот лишь восхитился удивительной преданностью, оказанной Мастера Лю Ци-гэ.       Могут ли собаки считаться символом нерушимой преданности в тех краях, из которых прибыл Шэнь Цзю? Пытался ли он сделать ему комплимент, а Лю Цингэ просто этого не понял? Поэтому Юэ-шисюн был так счастлив сначала? Он радовался, что они могут хорошо поладить, чтобы Лю Цингэ помог защитить дорогого его сердцу человека, когда он сам не может? И тогда Лю Цингэ просто разрушил все его надежды и доверие.       Как может он после этого думать, что честь его чиста, а почтение к своему долгу нерушимо?       — Лю Цингэ просит у Шэнь Цзю прощения за нанесенную обиду. Он клянется именем Лорда пика Байчжань искупить вину, предложив свою защиту. — Лю Цингэ сохраняет себя неподвижным. Колебания — лишь продолжение сомнений, а он не может испытывать сомнения в своих клятвах. Его долг — защищать. А если Шэнь Цзю согласился покинуть семью, чтобы последовать за Юэ-шисюном в секту, то он уже является ее часть. Крепкая связь с Чжанмэнь-шисюном просто еще раз подтверждает уровень усилий, которые Лю Цингэ приложит, чтобы исполнить данную клятву.       Лишь тихий вздох говорит о том, что его слова услышаны.       — Лю-шиди может подняться. — он немедленно следует приказу Чжанмэнь-шисюна, замечая, что Шэнь Цзю так и не отошел от него слишком далеко и все еще держит за руку. Это… близко. Все еще непристойно и вынуждает его отвести взгляд. Но он больше не чувствует право что-то говорить по этому поводу. Он просто… Если это выбор Юэ-шисюна… — Этот мастер рад, что все разрешилось.       — Слухи прекратятся. — он говорит отрывисто, пытаясь смотреть в противоположную от Шэнь Цзю сторону и каким-то образом каждый раз возвращается к осторожно опущенным в смущении зеленым глазам и мягкому изгибу плеч, снова отводя глаза.       Смотреть так пристально — недостойное поведение для настоящего воина, если только он не смотрит на другого воина, чтобы оценить его силу и мастерство.       А Шэнь Цзю не может быть воином. Он… слабый. И маленький. И его аура просто… в ней есть демоническая энергия. Но теперь, когда он пытается к ней прислушаться, она просто… не его. Чужая. Как еще одна мантия, поверх его слабого присутствия.       Лю Цингэ хмурится. Так не должно быть. Если Шэнь Цзю слаб он не сможет защитить себя сам. Но Юэ-шисюн настаивает на своей защите… должен ли Лю Цингэ просто подражать ему? Если бы Шэнь Цзю научился сам защищать себя это было бы эффективнее. Или… мог ли он снова неправильно понять ситуацию? С ним раньше такого не случалось.       — Этот шисюн благодарит Лю-шиди. — Юэ-шисюн снова улыбается ему своей обычной улыбкой, но почему-то на этот раз она не вызывает… того желания вызвать ее снова.       Лю Цингэ… не кажется это правильным. Те искры… То веселье, которое было в глазах Юэ-шисюна, когда Шэнь Цзю назвал его зверем было… более искренним. Открытым. Он… почему Юэ-шисюн не улыбнулся ему с таким же взглядом. Он сделал недостаточно?       Нет, конечно, недостаточно. Сначала он должен доказать свои намерения, и только после этого думать о признании. Нельзя вернуться с охоты с добычей, не взмахнув мечом.       Он так далеко ушел в свои мысли, что пропустил прощание Юэ-шисюна, лишь запоздало кивнув, когда он уже отвернулся.       Шэнь Цзю осторожно и коротко оглянулся на него из-за плеча, на мгновение, пронзившее Лю Цингэ словно молнией, встретившись с ним взглядом, прежде чем полностью вернуть внимание Юэ-шисюну, направившему их дальше по тропе, ведущей в сердце Ваньцзянь, слушая его слова с довольным прищуром. Как кот, схвативший птицу.       Лю Цингэ хмурится.       Почему… почему он чувствует себя так, будто его обманули?