Цена мести

Вообще-то боги должны вызывать трепет. Восхищения или страха — это уже другой вопрос. Посейдон же Цирцею раздражал. Он приходил каждый день, садился в созданное им из воды кресло и читал. А еще рассматривал Цирцею так, словно она особо интересная зверушка. Тяжелый взгляд сияющих божественной силой глаз, не таясь, скользил по лицу, по рукам, напряженно сжимавшим стилус, по открытой шее — и ниже. От такого внимания хотелось спрятаться подальше. Только была ли у Цирцеи такая возможность? Дворец принадлежал Посейдону, вряд ли здесь бы нашелся хоть один уголок, где удалось бы скрыться от божественного взора, а в библиотеке хотя бы можно склониться над текстами и сделать вид, будто ничего не происходило. Будто не было этих слишком долгих и пристальных взглядов, случайных или якобы случайных касаний, от которых Цирцея отдергивалась, чаш с какими-то неизменно солеными угощениями — Посейдон ждал, что она сама попросит пить, или любил соленое? Не было исправлений, сделанных рукой бога, не было пояснений и даже обсуждений. Не было узкого ложа, поставленного у стены в ответ на отказ спать в комнате. Ничего. Цирцея не вздрогнула, когда дверь в библиотеку в очередной раз отворилась и Посейдон устроился рядом, лишь тихо поприветствовала его и почти привычно подвинула сегодняшний труд для проверки. Она написала мало: дочери дома не справлялись с огромными и полуразумными пауками и пришлось незримо присутствовать на переговорах, подсказывая Ирине слова, забирая страх и одаривая уверенностью, которую Цирцея на самом деле не чувствовала, но делала вид, что чувствует. Никому нельзя показывать слабость. Ирине предстояло постичь эту истину — но пока ее девочке было больно и сложно, и Цирцея помогала, как могла, несмотря на то что изнывала от одиночества и недостатка общения с кем-то живым и теплым. Ночи в библиотеке в нежеланной компании бога совершенно не спасали от тоски. — Будешь? — Посейдон, не догадываясь о терзаниях Цирцеи, поставил перед ней чашу с сушеными кальмарами. — Да, спасибо, — отозвалась она, со слабым удовлетворением отметив, что бог вообще ничего не исправил сегодня. Кальмары, разумеется, были солеными, но Цирцея даже не чувствовала вкуса, поглощенная поиском нового для себя иероглифа. Сердце грело нежное: "Спасибо, мама, все хорошо. Знаешь, а говорить с пауками, оказывается, не так страшно. Спокойной ночи". "Да, у моих дочек все будет хорошо", — думала Цирцея, скользя пальцем по переводу иероглифов. Нахмурилась. Вздохнула, искоса взглянув на Посейдона. Бог безошибочно почувствовал ее замешательство и поднял голову, ожидая вопроса. — Простите, у меня тут опять ерунда какая-то выходит, — неохотно призналась Цирцея. — Либо автор страдал от галлюцинаций, либо я отвратительный переводчик, но в тексте появились летающие коровы. Посейдон хмыкнул и приподнял бровь: — Текст точно не индийский? А ну покажи? — Точно, я ж не меняла папирус, — Цирцея поджала губы, не уловив шутки, если она там была. — Вот тут. Посейдон взял текст в руки и пробежался глазами по следующим строкам. — Это речные коровы, в смысле гиппопотамы. И летают не они, а, — бог задумчиво отвел глаза, словно пытался придумать пояснение получше, — кое-что из них. Удобрение, в общем-то, — он усмехнулся, обнажив акульи зубы. Цирцее понадобилось несколько секунд, чтобы осмыслить сказанное — а потом она не выдержала и рассмеялась. — Боги, что я перевожу? Там был сюжет, — она вспомнила начало текста. — И хорошо, что это не рецепты, а то ведь сварила бы что-нибудь по своему переводу, тогда господин Талассион уж точно облысел окончательно. А это удобрение используется где-то? — деловито уточнила Цирцея. — И каким из иероглифов оно обозначается? Посейдон издал мягкий смешок и нарисовал символ, весьма явно намекающий на природу удобрения. — Так. И оно удобряет Нил, а Нил уже удобряет поля и все прочее. Цирцея кивнула, принимая к сведению информацию. — Интересно, как выглядят гиппопотамы? — невольно вырвалось у нее. Цирцея тут же прикусила язык: расслабилась, поддалась любопытству, чуть не забыла, что рядом с ней не друг, не случайный мудрый знакомый, а бог с неявными намерениями. Посейдон же довольно улыбнулся, словно был рад продолжению беседы. — Лучше покажу, чем буду объяснять, — он взмахнул рукой, и на столе появилась небольшая фигурка из воды. Гиппопотам походил на бочку: массивное круглое тело почти целиком прикрывало короткие и толстые лапы. Шеи не было совсем, а голова казалось слишком большой для тела. Гиппопотам зевнул, необычайно широко открыв рот, и Цирцея заметила восемь крупных зубов и еще несколько мелких. — Какое странное создание, — она коснулась водной фигурки, но предсказуемо ощутила лишь прохладу. — Он большой? Фигурка в ответ увеличилась, разом заняла половину свободного пространства и нервно взмахнула коротким хвостом. — Ого! — не сдержалась Цирцея. — И при этом травоядный, да? — Верно, — кивнул Посейдон. — По зубам поняла? — Да, — Цирцея чуть улыбнулась. — Спасибо, что показали. — Ты всегда можешь спрашивать, если тебе непонятно. Посейдон развеял гиппопотама, а она вернулась к "летающим коровам", теперь осознавая, почему герои не обрадовались встрече с ними. Бог помог ей — и не попросил ничего взамен, не намекнул на цену таких пояснений. Это сбивало. Это раздражало. Раздражало тем, что Цирцея начала привыкать к спокойным бессонным ночам и присутствию Посейдона, к его мощной силе, незримо распространяющей запах океана, к его глубокому голосу и светящимся глазам. "Нельзя доверять богам, — напомнила себе Цирцея. — Так недолго потерять все, что осталось". Она поежилась от холода воспоминаний: когти, вспарывающие плоть, запекшийся на губах крик, сухой треск сломанной кости и ласково-издевательское "девочка моя". "Боги лживы, коварны и жестоки, — уверилась Цирцея. — Милость Посейдона ничего не значит". Связь с Гекатой разорвана, и теперь Цирцея даже радовалась этому. Ещё бы Посейдон оставил ее в покое! Увы, о таком можно было только мечтать. Цирцея в очередной раз потянулась к чаше с кальмарами и обнаружила, что она пуста. — Хочешь ещё? — спросил Посейдон с улыбкой. — Я не голодна, — нервно качнула головой Цирцея. — Пить хочешь? — и, не дожидаясь ответа, он поставил перед ней кубок. — Держи. Цирцея отпила глоток и скривилась: вместо воды Посейдон дал ей вино. Кислый, давно забытый напиток обжег горло. Цирцея отставила кубок. — Да не бойся, оно разведённое, — усмехнулся Посейдон, с интересом глядя на ее реакцию. — Не люблю вино, предпочитаю отвары или чистую воду из источников. Цирцея, конечно, пила вино раньше, но вкус ей не нравился никогда. Начав жить самостоятельно на острове Ээя Цирцея совсем отказалась от вина: можно было заварить полезные, чуть горчащие отвары или просто сходить к любому ручью, за чистотой которых следили наяды. Кроме того, после смерти сестры Цирцею от вина тянуло плакать. — Учту на следующий раз, — однако сейчас Посейдон не спешил менять напиток в кубке. Цирцея вздохнула: просить его она не собиралась. Фелия уже спала, а идти через половину дворца до обеденного зала, чтобы налить себе воды, не хотелось. "От пары глотков ничего не будет", — решила Цирцея. То ли она совсем отвыкла от вина, то ли оно было не такое уж и разбавленное, но Цирцея почувствовала, как ее непреодолимо клонит в сон. "Отлично, не хватало уснуть при Посейдоне", — с вялым раздражением подумала она. Цирцея обычно ложилась на поставленное в углу ложе только под утро, когда бог уходил, и забывалась на несколько часов — этого вполне хватало, но теперь голова стала тяжелой-тяжелой и мысли о доме сгустились тревожным облаком. Тоскливо. Холодно. Пусто. Одиноко. Цирцея обессиленно легла на стол, боясь лишь того, что ей будут сниться сны. Успокоительное плохо сочеталось с алкоголем, стоило это учесть. Впрочем, эта ошибка — ничто в череде неудач. "Похоже, не избежать мне кошмаров, — думала Цирцея, проваливаясь в неспокойный сон. — Даже интересно, что скажет Посейдон, если я буду кричать и плакать?" Чужие прохладные руки подхватили ее, а голос недовольно проворчал: — Я вот кому его ставил, а? — быстрее, чем Цирцея успела проснуться и возмутиться, ее аккуратно опустили на ложе. — А я не сплю, — заупрямилась Цирцея и попыталась встать, не желая лежать при Посейдоне. — Спишь, спишь, и я тебе снюсь, — он улыбнулся мягко — и одурманенной вином Цирцее это не показалось пугающим. Она не знала, в самом деле это сон, или Посейдон зачем-то решил пошутить, но видеть его было невыносимо. — Нет бы что-то другое снилось, — невежливо пожелала Цирцея и прикрыла глаза. — А чего бы ты хотела? Он не раз задавал этот вопрос. О том, чего она хочет. Как будто непонятно, что любая мать будет всем сердцем желать лишь одного: воссоединиться с семьей. Зачем тогда спрашивать? Цирцея задумалась: если бы ей снился дом — не горящий, а обычный, с садом, лесом, полями, смехом дочерей, теплым солнцем, мурчащими кошками — насколько сложно было бы просыпаться? — Не люблю сны, — пробормотала Цирцея. — Просто заснуть и проснуться, без всего. Хотя это лучше, чем как обычно, — признала она. Посейдон укрыл ее одеялом и погладил по плечу. — А как обычно? Плохие сны? От того, что он притворялся таким неравнодушным, хотелось выть, как раненному зверю. Цирцее не хватало надежного плеча, кого-то, кто защитит, утешит, заберет или хотя бы разделит боль. Но не бог. Не тот, кто держал ее вдали от дома. Щеки намокли: проклятое вино, лучше бы Цирцея прошлась до обеденного зала и не позорилась теперь. Не показывала уязвимость. Хотелось одернуться от холодной руки. Хотелось прижаться к сильному телу — и будь, что будет, лишь бы не оставаться больше одной. Цирцея не сдвинулась с места, позволяя слезам беспрестанно стекать вниз. — Смерть моих дочерей. Каждую ночь, — бесцветно сказала она. — Я боюсь, что даже успокоительное не поможет. — Спи. Должно помочь. Сила океана уплотнилась, окутывая, словно еще одно одеяло. Словно обещая: "Я буду беречь твой сон". Цирцея замотала головой, не прекращая плакать. Если это и так сон — отпустив его, она могла провалиться в кошмар. — Не хочу. Не хочу спать, — Цирцея свернулась калачиком, согревая себя. Рука Посейдона осторожно погладила по голове. — Все будет хорошо, расслабься. "Как все может быть хорошо?" — мысленно кричала Цирцея. Она виновата. Она одинока. Она так далеко от дома в руках бога — руках, что до сих пор почему-то не причинили боли. — Почему вы? — не Геката, не дочери, не братья. — Не хочу, чтобы вы мне снились. Ненавижу вино. Цирцея не знала, в какой момент уснула. Но во сне или наяву ее преследовал запах морской свежести, а кошмары так и не терзали в эту ночь.

* * *

Цирцея проснулась утром. Прошедшая ночь сохранилась в памяти смутно, урывками, и Цирцея не могла сказать точно, что произошло на самом деле, а что ей приснилось. Она лежала на ложе у стены в библиотеке: всё-таки Посейдон носил на руках, пусть и недолго. К счастью, самого бога не было рядом. Цирцея поежилась, надеясь, что плакала все же во сне. "Почему я вечно такая слабая рядом с Посейдоном? Почему позволяю себе — и ему вести себя так? Он, должно быть, окончательно решил, что я истеричка. А вдруг он подумает, что я недостойна его внимания и забудет? Было бы неплохо", — предположила Цирцея. Она вернулась в комнату, чтобы размять ноги и помыться, и впервые за долгое время взглянула на себя в зеркало. И вынуждена была признать, что Посейдон говорил правду о ее состоянии: Цирцея побледнела, щеки впали, скулы заострились, а под глазами залегли тени — и это все, несмотря на божественное здоровье. "Хорошо, что дочери не видят. Они бы обеспокоились". — Госпожа, — радостный возглас Фелии прервал тяжелые раздумья, — хорошо, что вы здесь. Служанка, как всегда, улыбалась светло и немного лукаво. Они встречались не каждый день: Цирцея почти не выходила из библиотеки, а за завтраком прислуживали другие нереиды. — И я тебе рада, — поддавшись порыву, Цирцея положила руку на плечо Фелии. — Надеюсь, тебя не слишком загружают работой. — Не беспокойтесь, я всем довольна, — Фелия смущенно потупилась. — Как может быть иначе, если служить самому владыке Посейдону. А вот вы не выглядите счастливой. Что-то случилось? — Все хорошо, — поспешила заверить Цирцея. — Я дочь солнца, вот и непривычно столько времени проводить без него. — Попросите владыку, у него есть рядом острова. Уверена, он вам не откажет, — сочувственно предложила Фелия. "Не откажет, как же, — мысленно хмыкнула Цирцея. — Он же меня здесь и держит". — Хотите, принесу вам что-нибудь поесть? Фрукты или сладкое. Вы же любите сладкое? Цирцея улыбнулась такой заботе. — Да, это было бы очень мило, спасибо, дорогая. Я как раз пока искупаюсь. После ванной, принятой, как всегда, поскорее, чтобы не увидели, Цирцея сидела на кровати и расчесывала влажные волосы. Фелия поставила перед ней поднос с зеленым желе и свежими фруктами, без былого стеснения раскинулась на кровати и принялась болтать ногами. — Кстати, — Фелия перекатилась на бок и заговорщически понизила голос, — говорят, владыка Посейдон с вами каждую ночь в библиотеке проводит. Цирцея рассеянно улыбнулась, выбирая фрукт посочнее. — Да, проводит, — щеки запылали, когда до Цирцеи дошло, что именно Фелия имела в виду. — Вы не боитесь опять увлечься? — служанка захихикала, намекая на сожженную в первый день комнату. — Все-таки там папирус. — Я осторожна, — нахмурилась Цирцея: ей не нравилось направление разговора. Какая же дикость обсуждать подобное! — К тому же владыка Посейдон повелевает водой, уверена, он успеет потушить пожар в любом случае. — О да, — Фелия вновь хихикнула. — Но скажите, как вам? Как это — делить с богом ложе? Судя по лицу служанки, она была уверена, что Цирцея должна радоваться своему положению. Цирцея же смешалась, не зная, что говорить. Отталкивать Фелию, единственную приятную душу во дворце, резкостью или холодностью не хотелось, однако и в лучшие времена Цирцея не вела доверительных разговоров. Ее счастье, колючее, болезненное, оставалось ее тайной. Геката поджимала губы на любое упоминание Главка — и Цирцея не смела настаивать. Тиресий все же был мужчиной, к тому же предостерегал, что ее отношения не кончатся добром. К матери с личным не пойдешь. Вот и получилось, что Цирцея переживала любовь сама. Иногда лечила синяки после особо бурных ночей. Иногда плакала, потому что нуждалась в нежности, хоть немного, хоть изредка — а Главк не был нежен. Единственная, с кем Цирцея обсуждала сокровенное, это сестра. Пасифая залетала в комнату с широкой улыбкой, с сияющими, как маленькие солнца, глазами и взахлёб рассказывала о том, какой Минос прекрасный, замечательный и самый-самый лучший. Что с ним удовольствие яркое, жгучее, как молнией по коже. Цирцея слушала и не верила до конца, но ласково гладила сестру по золотым волосам, упиваясь ее счастьем. И что можно было ответить Фелии, этой наивной девочке? Она точно не желала поглумиться над страданиями Цирцеи — значит, стоило сделать вид, что все в порядке? — Я не привыкла говорить о таком, — наконец призналась Цирцея, опустив голову, чтобы волосы скрыли лицо, демонстративно взяла ложечку и принялась ковыряться в желе. — Ну пожалуйста, госпожа, я никому не скажу, честно! Вы не представляете, как тут скучно... Ну расскажите что-нибудь, — Фелия взглянула умоляюще. — Могу рассказать про обычаи Колхиды, — усмехнулась Цирцея. — Госпожа! — практически взвыла Фелия. Цирцея не понимала, зачем ей знать о Посейдоне. Но все же выдавила улыбку. — С ним хорошо. Меня все устраивает. — И все? Ах, он такой сильный, — мечтательно протянула Фелия. Цирцея чуть не поморщилась: в случае с богами сила, скорее, являлась недостатком. — Красивый, — продолжала служанка, не замечая стеснения Цирцеи. — Да, — этого нельзя было не отметить: мужественное лицо, густые черные волосы, отливающие в синеву, широкие плечи, стальные мышцы, высокий рост — Посейдон обладал идеальным телом. — Его голос до мурашек пробирает, замечали? "Особенно, когда неожиданно раздаётся". — А какой он добрый! — не унималась Фелия. — Скажите, он ласковый? "С чего бы ему быть ласковым с той, кто убил его сына?" Цирцея лишь кивнула. — Дорогая, я, действительно, не привыкла к таким обсуждениям. Давай лучше пройдемся по дворцу, и я вернусь в библиотеку. Нужно кое-что закончить. — Закончить, ага, — довольно усмехнулась Фелия. — Если захотите поговорить, я всегда рада, — она легко поднялась с кровати. — Где вы хотите пройтись? Они гуляли по дворцу под руку. Фелия делилась сплетнями про повара и садовника, Цирцея смеялась бесхитростной болтовне, но волей-неволей задумывалась о Посейдоне. Фелия отзывалась о нем с восторгом. Цирцея засомневалась: возможно, бог не так уж ужасен? Он зачем-то пообещал не причинять боли, а ещё сидел рядом и помогал, как старой и доброй знакомой, а не пленнице. Он улыбался и подшучивал, будто Цирцея по доброй воле жила в его дворце. "Как питомца завел", — недовольно подумала она. — А господин Талассион как с цепи сорвался, — говорила Фелия. — Ходит вечно недовольный, булькает, как старый ёрш, того гляди лечить откажется и вовсе дома запрется. — Неужели я так его задела? — Цирцея обеспокоилась. Лекарь ей не нравился, но и зла она ему не хотела. — Подумаешь, — Фелия беспечно махнула рукой. — С него давно надо было сбить спесь, а то нос задирал так, что с поверхности видно. — И все же, я надеюсь, что господин Талассион успокоится. Если же нет, я постараюсь помочь пациентам. Фелия хотела что-то ответить, но им навстречу вышла ещё одна нереида. Она была похожа на Фелию внешностью, но на лице ее застыло надменное и строгое выражение. — Госпожа, — незнакомая нереида поклонилась Цирцее. — Меня зовут Нимерта, я главенствую над слугами в этом дворце. Простите, Фелия утомляет вас разговорами? — Ничуть, — Цирцея чуть улыбнулась. — Я сама попросила Фелию развлечь меня. Я очень довольна ее работой: Фелия заботливая и исполнительная, на нее можно положиться. Ниметра смягчилась. — Вот как? Тогда я рада. Приятной прогулки, госпожа, — она пошла дальше по своим делам. Фелия показала язык ей вслед. — Выскочка, — буркнула служанка и благодарно взглянула на Цирцею. — Спасибо. Эта Ниметра ужасная зануда. Однажды мы с сестрами бегали по коридору... Ну, в догонялки играли. И отбили у одной статуи кое-что, — Фелия смущённо зарделась. — Но мы магией приклеили обратно, оно бы держалось, если не трогать. Так Амафея случайно потом задела, чуть-чуть совсем, оно и отвалилось. А Ниметра заметила. Такой визг подняла, ужас! Могла бы просто обратно приклеить и не трогать, так нет. Цирцее было сложно судить о справедливости в такой ситуации. Сама она почти не ругала дочерей за испорченные вещи: дети есть дети, чаще всего они не специально. Однако к дорогим предметам все же стоило относиться бережно, а статуи здесь являлись произведением искусства — и Цирцея точно не позволила бы бегать рядом с ними. — Какой же ты ребенок! — не сдержалась Цирцея. Фелия покосилась обиженно. — И совсем даже не ребенок. — Ладно, извини, я погорячилась, — Цирцея нежно погладила Фелию по руке. — Ты очаровательна. Спасибо, что поговорила со мной, — дверь библиотеки была уже рядом, и Цирцея собиралась сесть за перевод. — Вам спасибо, госпожа, — Фелия явно смутилась. — Я всегда рада помочь. Они попрощались, но светлое чувство, подаренное Фелией, до вечера согревало душу Цирцеи. Вязь символов легко струилась по восковой табличке. Цирцея, даже не задумываясь, оставляла место для пометок Посейдона. "Зайдет ли он сегодня? — засомневалась она. — Геката бы точно не пришла. Боги не считают свое присутствие наказанием, скорее, наоборот. А я вела себя ужасно". Цирцея с удивлением осознала, что ждала, когда Посейдон присоединится к ней, отредактирует перевод, поставит чашу с чем-то соленым и просто будет сидеть рядом. "Да что со мной сегодня? Это все Фелия виновата, наговорила всяких глупостей, вот и лезет в голову чушь. Посейдон — бог, не зайдет — и отлично". И все же Цирцея тревожно барабанила пальцами по столу, чувствуя, как приближается время, в которое обычно приходил Посейдон. Сердце отчего-то колотилось непривычно сильно, а магия сама проверяла, не разливается ли знакомая сила в коридоре, возвещая о приближении бога. "Он все равно рано или поздно меня бросит, наиграется. Геката бросила, так у Посейдона еще меньше причин оставаться рядом, — рассуждала Цирцея. — Я что, действительно, об этом думаю? Да лучше бы наигрался поскорее и забыл! Ох уж эта Фелия! "Ласковый", надо же такое о боге сказать. Я не видела, на что он способен, но море безжалостно к кораблям. Да, он и сам говорил о безжалостности. Видимо, мне настолько одиноко, что уже готова и Посейдону довериться". Она прислушалась, не раздадутся ли шаги, и уткнулась в папирус, злясь на саму себя. Глупо. Может, Цирцея была не идеальной ученицей, но хорошо запомнила, как опасны боги. И все же чуть не улыбнулась, когда Посейдон все же зашел в библиотеку. Чуть не спросила, как прошел его день. Словно он ей просто знакомый. — Я не помню, когда заснула в прошлый раз, — вместо этого холодно сказала Цирцея, всмотрелась в его лицо, пытаясь понять, насколько она себя выдала. — Простите, если была непочтительна или позволила себе лишнего. Посейдон, вопреки обыкновению, встал рядом, заглянул в записи. — Не важно. Выспалась? — он обнажил акульи зубы в улыбке и попытался положить руку Цирцее на плечо. Она отстранилась, не позволив до себя дотронуться. — Да. И, пожалуйста, не нужно меня никуда носить, если я уснула за столом. Ничего мне от такого сна не будет. Посейдона строгий взгляд не впечатлил. — Прямо-таки ничего? Давай ты лучше сама ложиться будешь, хотя бы раз в день, м-м? Раздражение вскипело в груди: Цирцея не любила, когда чужие лезли в личное. Подобное замечание она бы приняла от дочерей или братьев, однако никак не от бога. — А что может быть? — спокойно спросила Цирцея. — Я и так ложусь, когда устаю, но вино на меня плохо влияет. — Мне жаль твою спину, — сказал Посейдон так, будто и правда беспокоился о ее здоровье. — Ложишься куда, на стол? — На ложе у стены ложусь. Когда устаю. И со спиной у меня все нормально, — Цирцея постаралась прохладным тоном показать, что разговор окончен и она останется при своем. Посейдон что-то хмыкнул о ее упрямстве и сел за стол, без лишних слов взял сегодняшний труд Цирцеи и стал сверять его с оригиналом. "Добрый, — все еще крутилось в голове. — Наверное, к слугам он добр. Фелия вон всем довольна, и видно, что неподдельно. А ко мне... Не убил ни меня, ни других. Позволил им вернуться домой. Не трогает меня. Почти не трогает, но ведь могло быть гораздо хуже. Больнее". — Почему? — вырвалось вслух. Посейдон тут же с интересом посмотрел на Цирцею. — Почему что? "Почему я сомневаюсь в вашей жестокости?" — Я уже поняла, — Цирцея кивнула на первое попавшееся исправление. — Извините. Посейдон слегка насмешливо улыбнулся: — У тебя что, похмелье? Даже от разбавленного вина? Могу ещё чуть-чуть налить, от похмелья помогает. Ну или посоветовать отвар из морской капусты, тоже неплохо работает. Цирцея мрачно посмотрела на бога: вкус у отвара был отвратительный. — Спасибо, не стоит, у меня нет похмелья. Просто не люблю вино. Все нормально. Она потянулась, чтобы забрать исправленный перевод. — А что любишь? — Посейдон, похоже, желал пообщаться. — Ты говорила, отвары трав? Не ядовитых, надеюсь? Если каких-то нет на дворцовой кухне, скажи, прикажу доставить. — Неядовитых, — вздохнула Цирцея и поднялась. — Тогда пойду посмотрю, — и поспешно сбежала из библиотеки, чтобы пресечь странную беседу. Обсуждать с Посейдоном предпочтения — это слишком. Просто слишком. Цирцея не собиралась делать вид, что они друзья или добрые знакомые, ведь, будь ее воля, она бы не осталась рядом с богом ни на секунду. "Разве что, если бы он что-нибудь рассказывал или помогал с переводом и не пытался прикасаться ко мне. Как собеседник он ничего", — Цирцея представила их возможную встречу в библиотеке. На Крите, наверное: в Колхиде ничего подобного не было, а Минос любил похвастаться редкими текстами и с охотой давал доступ к ним ученым мужам: их последующие труды часто служили во благо царя. Цирцея же не упускала возможностей ознакомиться с интересными ей темами, не обращая внимания на неодобрительные взгляды и язвительное "а женщина читать-то умеет?" Да, пожалуй, она бы не отказалась от такой компании там. Не стал бы Посейдон делать ей намеки при всех? А нынешний уровень общения Цирцея могла назвать удобным для себя. Если бы не оторванность от дочерей. В столь поздний час кухня была пуста и темна. Цирцея зажгла на ладони теплый огонек и принялась осматриваться. Днем ее сюда не пускали: Цирцея как-то заглянула на кухню, когда смогла ходить, и повара с дружелюбной улыбкой вежливо, но непреклонно дали понять, что дорогой гостье здесь нечего делать и незачем беспокоиться. Попытку что-то приготовить они бы явно восприняли как личное оскорбление, хотя Цирцея всего лишь любила это. Почти как варить зелья, только съедобные. Кухня оказалась большой, с множеством шкафов для хранения и несколькими высокими и широкими столами для готовки и разделки мяса, там лежали полотенца и глубокие миски с водой. Были жаровня и отдельно печь, сейчас остывшие. "Травы, сух.", "Травы, свеж.", "Специи, проч.", "Мука рыбн.", "Мука" гласили надписи на дверцах. Цирцея восхитилась: с такой организацией найти нужное получалось в два счета, и все травы для отваров, разумеется, отыскались — она и не сомневалась в этом, потому что несколько раз просила его приготовить. Возвращаться в библиотеку к Посейдону, к изменившимся мыслям, к фелиному "добрый" казалось невыносимым. Цирцея со скуки пооткрывала другие шкафы, перебрала разные ингредиенты, а потом решительно достала муку, масло, яйца, мед и яблоки. Пока никто не видит, она могла позволить себе немного отвлечься и заняться тем, что ей нравится. Пропажу совсем небольшой доли никто не заметит, а Цирцея планировала все за собой убрать так, чтобы не оставить следов. Несколько огоньков, повинуясь ее воле, взлетели вверх, разгорелись теплым, мягким светом, так похожим на солнечный. Цирцея увлеченно загремела мисками, напевая простенькую и очень навязчивую мелодию из тех, что любил Тиресий. На лице играла улыбка, руки действовали сами: разогреть, взбить масло и сахар, добавить яйца и мед, вновь хорошенько взбить, отдельно муку смешать с мелко-мелко нарезанным яблоком и замесить все, что получилось. Цирцея погрузила руки в разрозненную массу и принялась комкать: занятие вполне успокаивающее. Мука от резких движений пылила и оседала на одежде, но Цирцею это никогда не останавливало. Она хихикнула, вспомнив полные изумления глаза Пасифаи, когда та застала сестру на дворцовой кухне за столь "недостойным занятием", и то, как они потом набирали в ладони муку и дули, стараясь запачкать друг друга. Ребячество, но Цирцея была счастлива слышать смех Пасифаи, столь редкий в поздние годы замужества. "У сестры печаль безответная, видно, влюблена", — с нежной грустью пропела Цирцея, заплетая плотное тесто в толстые косички, смазала получившееся смесью желтка и воды, выложила на поднос и окутала горячей магией. На кухне были песочные часы, но Цирцея предпочитала измерять время по-другому: для приготовления печенья достаточно пяти песен. Или четырех, если длинные. Она оставила поднос пропекаться, а сама приступила к следующей партии: масло, сахар, мед и яйца... — Зачем столько? — удивленный голос Посейдона вывел Цирцею из подобия транса. Она оглянулась: на подносе готовилась уже третья партия печенья, а руки Цирцеи размешивали тесто для четвертой. Первая и вторая мирно остывали на тарелках, накрытые чистыми полотенцами. Такого количества не хватило бы на обед дочкам, нужно было раза в два-три больше. Ее девочки любили свежее печенье. — Увлеклась, простите, — Цирцея приглушила магию вокруг подноса и оставила его немного остыть. — Я привыкла на большую семью готовить. Грусть тисками сжала сердце от воспоминаний о доме, в носу защипало. Посейдон же потянулся к подносу, очевидно, намереваясь взять горячее печенье. Раньше, чем Цирцея поняла, что делает, она несильно шлепнула его по руке. И тут же испуганно посмотрела на бога. — Что, даже попробовать нельзя? — возмутился Посейдон. — Извините, я по привычке, — тихо, почти одними губами объяснила Цирцея. — Быстрее и надежнее по руке дать, чем кричать "нельзя". Можно попробовать, конечно, но они пока горячие, обожжетесь. Возьмите лучше те, что на тарелках. — Все нормально. И не пугайся ты так, я не обиделся, наоборот, благодарен за заботу, — Посейдон улыбнулся поразительно тепло. — Обо мне редко беспокоятся, я же бог, неуязвим по определению. Цирцее показалось, что последние слова прозвучали с легкой грустью. Только Цирцея и не думала беспокоиться о Посейдоне: ее порыв был невольным, привычным, ведь готовила она для дочерей и под ногами обычно крутились дочери, норовя то опрокинуть на себя горячий поднос, то извозиться в муке, то съесть яблоки. Им, а не жестокому богу предназначалась забота Цирцеи. — Пожалуйста, — неловко ответила она, пересыпала печенье на тарелку и принялась выкладывать следующую партию. — С молоком еще вкуснее, попробуйте. Посейдон хмыкнул, но налил себе молока. Откусил кусочек печенья, но не притронулся к чаше. Цирцея понаблюдала за тем, как он все равно ест всухомятку, и не выдержала. — Молоко нужно пить, а не просто ставить рядом. Давайте покажу. Она обмакнула печенье в молоко, чуть подождала и отправила в рот. Получилось прямо как на острове. — Вкусно, — Посейдон улыбнулся. — Не знал, что ты умеешь готовить. "А что вы вообще обо мне знаете?" — задалась вопросом Цирцея. — Умею и люблю, — она поспешила съесть ещё, чтобы не поддерживать разговор. Наверное, угощать бога печеньем в полутемной кухне было еще более странно, чем сидеть с ним в библиотеке. Более интимно. За широким столом приходилось стоять, на расстоянии, но все же достаточно близко, чтобы доставать тарелку. Сухой жар от противня развеивал вечную прохладу подводного мира, огоньки трепетали, как отблески домашнего очага. Казалось, еще немного — и раздастся тихое мелодичное пение. — В Колхиде, — начала Цирцея, отдавшись иллюзии беззаботности, — мы с братьями собирались ночью где-нибудь. Чаще всего под перевернутой лодкой на пляже, пока помещались там. Брали с собой угощения, нам сладкое всегда давали, сколько мы попросим. И рассказывали друг другу страшилки, которые придумывали сами. Один раз Ээт так запугал Перса, что тот неделю спать спокойно не мог, боялся, что на него нападут. Ему было года три, кажется? Посейдон улыбнулся, и в его глазах мелькнули теплые искорки. — Милая история. Жаль, не могу поделиться подобной в ответ. Мое детство та ещё, — лицо бога помрачнело, — страшилка. Но твои истории я бы ещё послушал. Цирцея смущенно прикусила язык. Все ведь знали, что Посейдон был съеден при рождении собственным отцом, и говорить при нем о детстве как-то нетактично. Цирцея отца не знала — и не смела на это жаловаться. Все-таки титаны — отвратительные родители. На секунду захотелось утешить Посейдона, прижать его к себе, как братьев, как Тиресия, подарить немного заботы именно ему: богу, лишенному детских радостей. — Простите, что напомнила. Мне жаль. Я даже не знаю, что еще вам рассказать. — Страшную историю из твоего детства? — Посейдон, видимо, не собирался унывать. — О том, как я чуть не утонула? Правда, мне было уже семнадцать, — предложила Цирцея. — В тебе есть кровь океаниды, как ты могла утонуть? — в голосе Посейдона изумление смешивалось с интересом. — Неподалеку от нашего дворца был высокий обрыв, — Цирцея задумчиво оперлась на стол. — Мы с братьями оттуда прыгали и доплывали до пляжа, это недалеко, когда погода хорошая. Только в тот день разыгрался ужасный шторм, а два моих очень умных брата решили поспорить, что доплывут от обрыва до пляжа, несмотря на погоду. Мне об этом сказала служанка, но я успела остановить только Перса, а Ээт уже прыгнул. Делать нечего, мне пришлось прыгнуть за ним, — Цирцея вздрогнула, вспоминая огромные ревущие волны, отвесные скалы, о которые они чуть не разбились, течения, дергавшие во все стороны, и полную растерянность. — Я только чудом нашла в воде Ээта и вливала в него силу, чтобы не захлебнулся. Выжгла себя так, что несколько дней ходить не могла от боли. На глубине невозможно было понять, куда плыть, даже примерное направление угадывалось смутно, а на поверхности из-за волн мы рисковали разбиться о скалы. Я уже думала, что мы либо разобьемся, либо задохнемся без воздуха, когда, — Цирцея сбилась. Их спасла Геката: встала на берегу и позволила ориентироваться на свою силу. Мысли о наставнице причиняли боль, и Цирцея упростила историю. — Мне показали, куда плыть. Я чуть сознание не потеряла от перенапряжения, а путь казался бесконечным. Когда мы удалились от скал, я позволила волнам нести нас ближе к берегу, только держала Ээта, чтобы он не захлебнулся. А потом, уже совсем у берега вышла мама. Она, как океанида, успокоила волны и вытащила нас окончательно, — Цирцея, как наяву, увидела мать в тот день: глаза и руки сияли голубым, и сияние передавалось воде, оставляя крохотный участок моря свободным от волн. — Я раньше не видела, как она применяет магию. Это было красиво. И вообще море очень красивое, когда твой брат не пытается в нем утонуть, — иронично закончила Цирцея. Посейдон хмыкнул. — Твоим братьям повезло с тобой. Им не следовало так рисковать. — Не следовало, точно. К счастью, этот случай стал для Ээта уроком, и он угомонился. На какое-то время. Цирцея принялась возвращать ингредиенты в шкафы. — Что ты делаешь? — спросил Посейдон. — Оставь все, слуги уберут. — Мне неудобно. Нельзя после себя беспорядок оставлять, — покачала головой Цирцея, взяла поднос, миски, в которых она смешивала продукты, и опустевшую тарелку и подошла к фонтанчику, очевидно, служившему для мытья посуды. Здесь же лежал кусок мыла. — Слугам за это и платят, это их работа, — проворчал Посейдон. — Они же не ожидали, что кто-то ночью на кухне будет хозяйничать. Да и мне показалось, повара не особо обрадуются такому. Посейдон пожал плечами, не слишком озабоченный. — Работа есть работа, даже если ее чуть больше. Не так уж много бардака ты навела. А еще им достанется печенье. Или сохранить их все для тебя? Он улыбнулся и неожиданно оказался совсем близко. А потом вдруг обнял за плечи холодными руками, прижал спиной к своей груди. Цирцея заледенела и поспешила вывернуться, отчего уже вымытая тарелка вылетела из ее рук и чуть не разбилась. Посейдон подхватил ее у самого пола, но в глазах бога Цирцея успела заметить мимолетную обиду. Не ту, которая обрушивается потом на обидчика грозной волной, а как у ребенка, которого кошка цапнула, когда он погладить хотел. Цирцея почти подумала о том, что не стоило так резко реагировать, когда Посейдон беспечно поинтересовался, крутя тарелку в руках: — А что теперь делать? — Вон там полотенце, вытрите досуха и положите в шкаф с надписью "Тарелки" к остальным, — проинструктировала Цирцея. — А печенье оставьте слугам, мне не жалко. Надо будет Фелии ещё отнести. Цирцея знала, что, как владычица острова и дочь Гелиоса, она не должна мыть посуду, но давно привыкла к этому. Однако Посейдон, сосредоточенно вытиравший эту самую посуду, был зрелищем, выходившим за рамки понимания. Цирцея даже украдкой протёрла глаза, чтобы убедиться в реальности невозможного явления. Явление сушило миску без помощи полотенца, просто вытягивая воду. — Спасибо за помощь, — улыбнулась Цирцея, когда на столах остались только тарелки с печеньем. — Спасибо за печенье, — острозубо оскалился Посейдон и развел руки в стороны, намекая. Обнимать бога на прощание было странно. Так же странно, как есть с ним печенье, делиться историями и убираться. Цирцея все ещё сомневалась в мотивах Посейдона и в том, что он не причинит ей боль, но ночь прошла слишком хорошо, а во рту всё ещё оставалась приятная сладость с щепоткой воспоминаний. Цирцея быстро шагнула к Посейдону, коротко обхватила его поперек спины и сразу отстранилась, сама ужаснувшись своему порыву. — Спокойной ночи, — почти пискнула Цирцея и сбежала в библиотеку, чувствуя, как взволнованно колотится сердце. И в этом волнении был не только страх.