История Елены Когтевран

Елене Когтевран одиннадцать, и она поступает в Хогвартс. Учиться под началом матери ей не слишком хочется — нотаций ей хватает и дома — но умнейших забирает к себе именно Ровена и Елене хочется быть среди них. Елена учится неплохо, и порой ей кажется, что она видит во взгляде Ровены одобрение, но потом мать хвалит других учеников, и Елена угрюмо опускает глаза. Тётушка Хельга говорит, что Ровена просто не хочет создавать впечатление, будто она потакает дочери, ведь это было бы несправедливо к другим. Елена и сама это понимает, но почему-то это злит её ещё больше. Ровена мудра и справедлива, остроумна и насмешлива, талантливая изобретательница и красивая женщина. На этом фоне Елена кажется себе ещё более никчёмной, и в её душе в который раз червячком шевелится зависть. Елене двенадцать, и она начинает выходить в свет. Танцует на балах, которые устраивают родственники уехавшего дяди Салазара, ездит на охоту с дядей Годриком, пьёт чай у тёти Хельги и принимает гостей вместе с матерью. Вокруг неё — цвет магической Британии, отпрыски знатных колдовских родов. Юность — лучшая пора жизни, говорят ей все вокруг, и, если забыть о недосягаемом идеале матери, порой Елена действительно чувствует себя счастливой, особенно когда, устав от бесконечных танцев, подсаживается к барону Альфреду, и он рассказывает ей что-нибудь о звёздах и далёких планетах. Иногда она в шутку зовёт его Бароном, но чаще — своим милым кузеном, пусть даже они и не родственники, просто его дядю Салазара Елена тоже звала дядюшкой. Елене четырнадцать, и за завтраком мать впервые говорит с ней о помолвке. "Разумеется, я не подталкиваю тебя к венцу прямо сейчас, — добавляет она, небрежным взмахом палочки заставляя столовое серебро просиять. — Сейчас твоя задача — завершить обучение. Заметь, я не из тех матерей, кто предлагает дочерям стремиться лишь к замужеству. В постоянстве ни одного мужчины нельзя быть уверенной, любой может уйти, предать, или же, как доблестный сэр Когтевран, покинуть этот мир. Твой же ум и образование останутся всегда с тобой, и потому я прямо прошу тебя рассчитывать лишь на себя. Однако знай, что никто не посчитает девицу умной, если её ума не хватило, чтобы выйти замуж". Ровена делает глоток из кубка, прежде чем продолжить. Каждый её довод точен и логичен, как, впрочем, и всегда. Барон Альфред наследник большого состояния и племянник самого Слизерина. Образован и галантен, упорен и храбр, неплохой маг — хотя и не сказать, что выдающийся. Молод: старше её всего на пять лет, а не на двадцать, как недавно сватавшийся Блэк. "Мы с Салазаром говорили о возможности этого брака до того, как он ушёл. Ваш союз означал бы союз двух великих домов. Впрочем, ты можешь предложить другие варианты, если посчитаешь кого-то иного более подходящим кандидатом", — завершает Ровена, и Елена морщится, зная, что это невозможно. Разумеется, её мать просчитала всё. Глупо спорить, что Барон — наилучшая кандидатура на роль её будущего супруга. Они вместе росли, Елена знала его с пятилетнего возраста, они часто гостили друг у друга. В Хогвартсе он помогал ей освоиться, а она доставала ему книги из библиотеки матери. Елена всегда тяжело сходилась с людьми — ровесники казались ей глупыми и скучными — но с Бароном ей было интересно. Она даже считала его своим другом и с удовольствием танцевала с ним на званых вечерах, пока в прошлом году он не рассказал ей о своей любви. А Елена... Елена любить не умеет. Она не испытывает томлений и бабочек в животе, она слишком прагматична и умна, чтобы позволить чувствам одержать верх над разумом, она более всего боится стать заложницей страстей и утратить ясность ума. Елена в целом не уверена, что знает, что такое любовь. Елене пятнадцать, и Барон, вернувшись из Европы, приезжает к ним лично, чтобы сказать, что жить без неё не может и намерен взять её в жёны, как только она окончит Хогвартс. А Елена — Елене брак не нужен, зачем. Она не хочет принадлежать одному Барону. Она молода, умна и красива, у неё есть и другие ухажёры. Она кружит на балах, пьёт лишний кубок вина, отчаянно флиртует со всеми подряд, забавляясь тем, как бьётся жилка на виске Барона. Он говорит, что любит её, но в его любовь Елена не верит. Нет, скорее он хочет её — может, как женщину, может, как прислугу, а может, как статусную-жену-из-знатного-рода. Но он ошибается. Елена не станет его собственностью. Её жизнь не сведётся к вышиванию подушек, ожиданию мужа с охоты и терпению его храпа по ночам. Она не будет рожать детей и посвящать себя пелёнкам, плачу и глупым детским капризам. Её ждёт большое будущее, и Елена уверена, что среди того, что для неё важно, нет понятия "любовь". Их священник предупреждает её об опасностях гордыни, и Елена лишь фыркает. По крайней мере, это не она, кто расхаживает по замку в чёртовой диадеме. Их отношения с матерью никогда не были лёгкими. Порой Елене кажется, что лучше бы Ровена её била, как многих однокурсников Елены били их магловские мамаши, чтобы наказывала или кричала. Но нет — для Ровены это ниже её достоинства. Ровена не злится, даже когда Елена разносит ей полгостиной. Ровена поднимает идеальные брови, спрашивает "ну и что ты хотела этим сказать?", и от её ровного голоса Елене хочется швырнуть в неё тяжёлым подсвечником. Прекрасная. Хладнокровная. Мудрейшая. Снисходительно-всепрощающая в своём великолепии — такой видит мать Елена. Ровене много лет, но её красота, теряя прелесть и лёгкость юности, обретает властную стать зрелости. К Ровене до сих пор сватаются пэры, а о её мудрости слагают песни менестрели. К её советам прислушиваются Хельга и Годрик, за её помощью приезжают издалека, с ней на равных беседуют мудрейшие колдуны. И ведь ей уже много лет, думает Елена с обидой, она получила достаточно славы, пора бы ей уйти наконец-то в тень, но нет. Ровена по-прежнему восседает по правую руку от Годрика за преподавательским столом, и сапфиры в диадеме мерцают по-прежнему ярко. Елена злится и уходит из-за стола, Ровена закатывает глаза. "Ты вылитая дочь своей матери, — говорят Елене. — Когда-нибудь ты превзойдёшь её красотой и умом". Елене не нужно когда-нибудь, Елене нужно сейчас. Вот только ей никогда не вырваться из-под её тени. В шестнадцать лет Елена решается бежать. Прихватив с собой диадему. Елена улыбается, пришпоривая костистые бока тестрала. Посмотрим, как маменька справится без своей знаменитой премудрости (в глубине души Елена знает — отлично справится). И, может, вырвавшись из-под материнского крыла, уехав из Англии, у Елены получится её превзойти. В Западной Европе неспокойно, и Елена бежит на Восток, в новую цитадель знаний, туда, где наследие римской и греческой цивилизации соединилось с азиатской премудростью, туда, где новая христианская держава расправляет крылья, туда, где сосредоточены искусство, наука и культура, — в Византию. И Византия принимает её. Два солнечных тёплых года, пахнущих розами и шафраном и так не похожих на её серые дождливые будни в Англии, Елена проводит в Константинополе. Её дни протекают то в прогулках по цветущим садам, где растут оливы и виноград, апельсины и гранаты, самшит и кипарисы, то в учёных беседах при богатом императорском дворе. Елена становится лекарем для императорской семьи, беседует с местными волшебниками (зовущих себя философами), удивляет учёных мужей своей мудростью. Елена надеется, что до Англии дойдут слухи о её успехе, что мать узнает, как она её превзошла. Но эта эйфория исчезает, когда бывшая служанка посылает ей тревожное письмо: Барон её ищет. Елена бежит снова, на рассвете, с тоской глядя на то, как встающее солнце заливает золотистым светом город. Елена скитается по деревням, боясь задерживаться долго на одном месте, и не снимает диадему даже во сне. В одном захудалом городке местный старейшина заявляет ей, что её искал молодой знатный иноземец, и Елену накрывает паника. Разум, которым она прежде столь гордилась, словно отказывает ей, и Елена забирается всё дальше вглубь страны, в неведомую глушь, в албанские леса. Вместо солнца над ней мертвенный свет луны, истрепавшиеся локоны падают на лицо, а шуршание юбок кажется оглушающим. Барон близко, она чувствует его рядом, и её лоб заливает холодный пот. Она едва успевает спрятать диадему куда-то в дупло старого дерева, как он возникает перед ней, высокий, бледный, с ввалившимися от усталости щеками. Конечно, он нашёл её. Её мать знала, кого посылать. Она знала, что он не успокоится, пока не отыщет её. — Твоя мать хочет, чтобы ты вернулась, — говорит он. Она надменно улыбается, пусть её сердце и колотится от страха всё сильнее. — Мать? Моя? Мило. Может, ты и нанялся ей в пажи, но я больше не собираюсь жить так, как указывает мамочка. Барон мрачнеет. Елена чувствует, как первые капли начинающегося дождя падают ей на плечи. — Елена, она больна. Смертельно больна. Это не слухи, я видел сам. Она умирает и хочет с тобой увидеться. Наивный, думает Елена. — Она хочет забрать диадему! — бросает она, сжимая кулаки, и её ногти с силой вонзаются в мякоть ладоней. — Я её не отдам. В глазах Барона что-то опасно сверкает. Где-то вдалеке громыхает гром. — Ты помешалась на этой диадеме! Как можно предать мать за безделушку? Возвращайся к ней и выкинь диадему из головы, а не то я могу забрать её и силой, — говорит он с неприкрытой угрозой. Елена хохочет. Ей уже всё равно, что с ней сделает Барон. Она в лицо высказывает ему, что у неё нет диадемы с собой, что она спрятала её, и что ему вовек не догадаться, где она. Барон просит её одуматься, умоляет прислушаться к голосу рассудка (её, Елену Когтевран!), взывает к дочерним чувствам. Елена в ярости, она не уступит матери, не поддастся её шантажу, и уж точно она не последует за Бароном — Елена, ради меня, прошу... Во имя неба, тебе что, всё равно, что я люблю тебя? — восклицает он, и его голос странно ломается. Елена усмехается и выплёвывает ему в лицо: — Всё равно. Вспышка молнии озаряет лицо Барона, и Елена против своей воли пятится. Она видела его сражающимся на турнире, видела его в гневе — но в такой ярости она не видела его никогда. — Ты как всегда надменна, Елена! Ты думала, можно вечно насмехаться надо мной? Думаешь, я не видел, как ты играла мной? Ты видела, как я люблю тебя, как мне больно, но тебе нравилось заставлять меня страдать! Ты лживая, бездушная стерва, Елена! Ты считаешь себя лучше других — пусть так — но даже ты не бессмертна! Я... докажу тебе это. Последнее, что она видит — блеск холодной стали в его руках. Елена чувствует обжигающую вспышку боли, а затем резкий толчок, будто кто-то вышиб из неё весь воздух. Елена распахивает глаза — и видит своё тело, распростёртое у подножия раскидистого дуба. Барон на коленях рыдает над её телом, умоляет простить, поднимает голову к небу, кричит что-то бессвязное, проклинает себя и свой гнев... И наконец, обезумев от горя, поднимает кинжал и закалывается сам. А потом их притягивает в Хогвартс и Елена узнаёт, что мать скончалась ночью. Елене всего восемнадцать, когда её земная жизнь обрывается. Проходит триста лет, и Елена всё так же в замке. Этот Хогвартс уже не тот, что был в её время, он растёт, развивается, достраивается и изменяется. Обучение становится более системным и структурным, вместо бесед с наставниками теперь классы, вместо собеседований с главами факультетов — годриковская шляпа. Сама магия совершенствуется, появляются новые заклятия, чары и зелья. Всё новые и новые поколения студентов проходят сквозь эти стены, такие как будто бы разные и в то же время, если присмотреться, абсолютно такие же. Их волнуют почти те же проблемы, они также смеются, плачут, учатся, бездельничают, ссорятся, влюбляются... Меняются лишь декорации — хотя, возможно, думает Елена, это не такое уж и "лишь". По крайней мере, эти люди живы, у них ещё всё впереди, и хотя та же Елена и наблюдала эту картину сотни раз, для них самих всё происходит впервые. А вот для призраков изменений уже не существует. Они навечно такие, не стареющие и неуязвимые, одинаково безжизненные и бессмертные. Навсегда застывшие в этой пограничной имитации существования. Постепенно в Хогвартсе появляются ещё несколько призраков, пусть Елена и держится от всех особняком. С Бароном она тем более не заговаривает и предпочитает его избегать, как, впрочем, и он её. На его руках теперь цепи в знак раскаяния. Про себя Елена думает, что он их заслужил. Шестьсот лет пролетают как одно мгновение, бесконечно похожие дни сливаются в серую массу. Елена скользит равнодушным взглядом по каменным стенам; если надо, она могла бы ориентироваться в Хогвартсе с закрытыми глазами. Нет, ей не скучно и не одиноко — призраки куда терпеливее смертных, — и всё же монотонность её будней порой навевает на неё меланхолию. Не то что бы она с этим не смирилась. Елена слишком хорошо знает, что ей никуда не деться от такого существования, что это её наказание. В каком-то смысле она сама виновата, впав в грех гордыни и зависти и опустившись до воровства. Пожалуй, ей следует радоваться, что она отделалась так легко. В конце концов, провести вечность в серых стенах лучше, чем в раскаленных котлах. Тем временем Хогвартс продолжают пополнять призраки. Жирный Монах, Безголовый Ник, другие... И у каждого своя история, свой крест, то, что не отпускает их, приковывая к земле. Своё проклятие Елена знает прекрасно. Многие ученики, узнав имя, которое она носила при жизни, спрашивают её о диадеме. Кто-то хочет помощи на экзамене, кто-то думает, что диадема придаст остроумия для разговора с девушкой, кто-то мнит себя гениальным учёным... Наивные глупцы. Дай им меч Гриффиндора — и они будут нарезать им ветчину на завтрак. Такими артефактами мало просто обладать — нужно быть их хозяином. Да, диадема усиливает ум, — но она вовсе не заменит его отсутствие. И потом, спохватившись, неизбежно добавляет Елена, ни к чему желать то, что тебе не принадлежит. Очередной когтевранец остаётся в растерянности, а Елена, одарив его холодной улыбкой, ускользает прочь. Она знает замок как свои пять пальцев, со всеми его лестницами, анфиладами и галереями, и никакому школяру не угнаться за ней. Она не любит бывать разве что в подземельях, там, откуда порой доносится заунывный звон цепей. Иногда она сталкивается в коридорах с их обладателем, и они, чопорно кивнув друг другу, спешат разлететься прочь. У Барона тяжёлый уставший взгляд, стёртые запястья и вечные следы крови на камзоле, а Елена... Елена не замечает. Елена горда. Елене слишком важны её собственные страдания, чтобы посмотреть вокруг. Через полвека будет тысяча лет, как она призрак. А тем временем в замке появляется мальчик. Особый мальчик. Безбожно красивый и удивительно вежливый, умный и не по возрасту серьёзный, с обволакивающим взглядом и бархатным голосом. Мальчик расспрашивает её об истории Хогвартса и о его основателях, слушает так внимательно, будто от её слов зависит его жизнь, и Елене такое внимание льстит. "Я был однажды в башне Когтеврана, — небрежно говорит он, прокручивая между пальцев палочку, и из её кончика сыпятся синие искорки. — Видел статую Ровены. Вы гораздо красивее". Он ловит её призрачную руку, касается воздуха губами, и в этом то ли почтительном, то ли наглом жесте есть что-то странно притягательное. Елене нравится, как ухаживает этот мальчик. Как склоняется в поклоне, как смотрит на неё своими тёмными глазами, как вожделеет её — без пошлости, без глупых непристойностей, но с подлинной страстью. С чего-то вдруг в её жизни снова появляется Барон и просит — едва ли не умоляет — не связываться с мальчиком, говорит что-то об опасностях, которые он приносит. Барон ревнует — иначе как объяснить столь глупые нападки в адрес лучшего ученика школы? Елена решительно поднимает его на смех, и он уходит, посрамлённый. При жизни он бы наверняка вскипел, однако теперь молчит даже на самые резкие её слова. Елена не замечает скорбь в его взгляде. Не хочет замечать. Мальчик клянётся, что среди живых нет равных ей по уму и красоте. Он говорит, что готов поехать хоть на край света, чтобы возвратить ей диадему, и что, вернувшись в Хогвартс, покончит с собой, чтобы они навсегда были вместе. И Елена называет место. Елена ждёт. Но проходит месяц, другой, а мальчика всё нет. "Он не вернётся", — говорит Барон, возникая за её спиной, словно из ниоткуда. "Пришёл позлорадствовать?" — вскидывается Елена, и старые обиды червяком шевелятся в её сердце. Барон опускает взгляд и уходит, и Елена не замечает боль в его глазах. А потом из-за мальчика начинается война. На магглорождённых начинается охота, мир трещит по швам, гибнут люди, очень многие люди — некоторых из них Елена знала. Её никто не винит, о её дружбе с мальчиком никто, кроме Барона, не знает, да и вряд ли она могла как-то повлиять на мальчика, но она даёт себе обет не привязываться ни к кому снова. Война заканчивается — все войны рано или поздно заканчиваются, Елена знает, Елена видела их не раз и не два, — но шрамы, оставленные ею, остаются. Даже призраки, невесомые и бестелесные, чувствуют боль живых. Ник, Монах, Елена и даже Барон теперь нарасхват: ученики их факультетов, потерявшие близких, спешат к ним. "Это больно?", "Они смогут стать призраками?", "Что происходит после смерти?". Одна первокурсница бьётся в истерике, когда Елена пытается объяснить ей, что не все становятся призраками, и её мама, скорее всего, к ней не вернётся. Ник успокаивает девочку, но её плач звенит у Елены в ушах. Елена устала делать вид, что она не скучает так же по маме. На грудах хламах, скопленного в Выручай-Комнате, лежит толстая, веками оседавшая пыль. Теперь здесь ещё один артефакт. Сапфиры и серебро привычно мерцают в лунном свете. Елена проводит прозрачной рукой над возвращённой мальчиком диадемой, не касаясь её. Жадность не имеет власти над призраками. Ради этого она сбежала из дома, предав свою мать. Ради этого. Близится её тысячелетие в качестве призрака. Привидения не должны стареть, но Елена чувствует, что изменилась. Было бы, пожалуй, странно, если бы прожитые — пускай и посмертно — годы совсем не оставили на ней свой след. Она даже обращается с этим вопросом к Флитвику и, действительно, тот обстоятельно сообщает, что на очередной магической конференции маститые умы сошлись на том, что сотня лет призрака эквивалентна одному земному году. Таким образом, получается, Елене двадцать восемь. Елена больше не та взбалмошная девчонка, которой была в восемнадцать и которую ненадолго пробудил в ней милый мальчик Том, оказавшийся убийцей. Елена повзрослела и давно уже забыла свои детские обиды на мать. Теперь она гораздо лучше понимает её, в тот непростой век заслужившей прозвище Мудрейшей. Будь Елена на её месте — вложи она столько сил в то, чтобы стать великой волшебницей наравне с мужчинами, обладай она таким же незаурядным потенциалом, найди она после смерти любимого мужа смысл жизни в работе и посвяти всю себя школе, — разве же она отказалась от всего этого и ушла бы в тень, только чтобы дочь не чувствовала себя обиженной? Быть может, Ровена надеялась на её понимание. Может, верила, что Елена окажется способной пойти по её стопам. А может — теплится надежда в душе Елены — считала дочь ровней себе и даже не подозревала, что та может ей завидовать. И не Ровене, а ей нужно просить у матери прощения. Елена становится терпеливее и мудрее. Елена наблюдает за учениками, за их драмами, анализирует их поведение, делает выводы. Порой беседует с картинами. Она не то что бы с ними дружит — слишком долгое время она провела сама по себе, и многие из картин считают её из-за этого гордячкой — но порой ей нравится скрасить время в беседе. Разве что до учеников с их домашними заданиями и входом в гостиную Елена всё же не снисходит; проблемы современных букашек её не волнуют. Но однажды на крыше Астрономической башни кто-то говорит: "Должно быть, быть призраком очень одиноко, — и, повернувшись, Елена видит светловолосую букашку с гербом её факультета. — Меня зовут Полумна Лавгуд. Нет-нет, не уходите, я же вижу, вам тут нравится. Я не хотела вам мешать. Я просто увидела, что вокруг вас много мозгошмыгов, а их привлекает одиночество". И Елена впервые за почти пятьдесят лет заговаривает со студенткой — чтобы спросить, кто, во имя Мерлина, эти мозгошмыги. Эта девочка наивна и юна и верит во всякий бред, но она неглупа и умеет смотреть в суть вещей. Пожалуй, именно таких студентов хотела бы видеть на своём факультете Ровена, о чём Елена, конечно же, не говорит. От горечи и обиды на мать не осталось ничего, но теперь Елене стыдно за себя. А сокрушаться из-за того, что давно в прошлом и невозможно изменить — глупо. Елена заставляет себя об этом не думать. Порой Елене кажется, что её сознание — точно пустой чердак, где только пыль и серебристая паутина по углам. Там нет места любым эмоциям и чувствам. Есть разве что лёгкая меланхолия — и не более того. Так проходит ещё пара лет: для призрака — пшик, но для человека, ребёнка — большой срок. Полумна меняется колоссально, и Елена, в общем-то, за неё рада. А потом снова начинается война. Внешне всё как будто бы как всегда. Осенью Елена, как обычно, смотрит на облетающие листья, зимой — на бесконечно падающий снег. Она стоит у окна в галерее — там открывается красивый вид — а в соседней аудитории снова орёт Майкл Корнер. Потом его место займёт Терри Бут, и также будет орать от пыток Кэрроу, а Энтони Голдштейн будет тащить бесчувственного Майкла в больничное крыло. Елена ничего не делает — да и что она может сделать. Снег падает, падает, падает снова, и тоска сжимает ледяными пальцами её сердце. А в подземелье по-прежнему гремит цепями Барон. Говорят, после тысячи лет становится легче. Призраки передают друг другу легенду о Старом Кларке. Елена помнит его — первого из хогвартсовских привидений. Она была ещё ученицей, а его призрак уже витал по замку. Откуда он взялся, она не знала. Наверное, жил на этой территории ещё до строительства школы. А совсем недавно — всего-то лет сто назад — Старый Кларк исчез. "Отмучился", — шептал Сэр Николас. "Потомки отмолили", — спорил Монах. Елене всё равно. За Елену молиться некому. Единственное, что может сделать Елена, чтобы хоть немного искупить свой грех — это рассказать зеленоглазому мальчику, где спрятана диадема. Замок разрушен, но битва позади. Смертные ликуют. Том Реддл, Волан-де-морт, Тёмный Лорд побеждён. Не без, впрочем, её участия — как отмечает сэр Николас, поздравляя её. Диадема тоже уничтожена. Но это не важно — всё равно её предательства это не отменяет. Через неделю после битвы наступает полнолуние, и тогда же исполняется тысяча лет с её смерти. Тогда, помнит Елена, тоже было полнолуние. Она парит над Астрономической башней, подставляя лицо голубоватому свету. А спиной она чувствует его присутствие. В конце концов, это и его юбилей тоже. — Небо сегодня звёздное, — тихо говорит он, очутившись рядом, и Елена мысленно переносится на много веков в прошлое, вспоминая, как они, удрав с чопорных балов, точно так же забирались на крышу и разглядывали далёкие светила. — Вы говорили с Флитвиком. Насчёт взросления, думаешь — они правы? Мы можем измениться? Елена пожимает плечами. Звучит логично. Должны же опыт, наблюдения за смертными, многократные переоценки ценностей отразиться на их сознании и мышлении. Впрочем — и эти мысли она уже оставляет при себе — не то что бы в загробном мире действовала обычная логика. — Тогда мне тридцать три. Они переглядываются. Им нет нужды заканчивать фразу. Тысячу лет избегать друг друга, чтобы по-прежнему понимать друг друга с полуслова. Очень, очень логично. Примерно как много веков копить обиду на свою мать, чтобы потом осознать, что виновата вовсе не она. Как сбежать от человека за сотни миль, чтобы оказаться с ним в вечном заточении в одном замке. Как ненавидеть его всем сердцем, а потом... Вдруг понять, что ненависть ушла, уступив место пониманию. Они ведь в самом деле в одной лодке. Елена снова поднимает глаза. Окидывает взглядом Барона, его мятые кудри, его запятнанный кровью камзол, его оковы. Когда-то его волосы были густыми и шелковистыми, руки — сильными и свободными, сам он — улыбающимся и живым. А затем Елена ловит на себе и его взгляд — чуть выше груди, там, куда пришёлся удар его кинжала. И Барон отступает. — Барон... — Не надо. Он делает ещё шаг назад. Встряхивает головой, и его волосы падают ему на лицо, закрывая глаза. Его руки дрожат, и Елена слышит, как позванивают извечные цепи. — Барон... — Нет! Он срывается на крик, и отчаяние в его голосе пугает Елену своей глубиной. Он... До сих пор скорбит? Не просто носит цепи как дань традиции, а... действительно не может себя простить? Елена говорит себе, что ей не стоит так удивляться. Она ведь знает, как Барон любил её. Эта любовь заставляла его добиваться её, выполнять любой её каприз, лишь бы только заслужить одобрительный взгляд, поехать за ней на край света в Албанию. Эта любовь довела его до безумия и обрекла их обоих на смерть. Более того, эта любовь пережила их смерть. И на какой-то миг Елена почти завидует этой любви. Почти желает прикоснуться к ней, приобщиться, понять. Полюбить. Но даже если она при жизни никогда не могла разделить чувства Барона, её сердце не настолько чёрство, чтобы отягощать его муки. — Я хочу, чтобы мы перестали избегать друг друга, — негромко, но властно говорит Елена, и Барон замирает. Она делает шаг вперёд. — Я провела эти тысячу лет, ненавидя тебя и мою мать, — отчётливо выговаривает она каждое слово. — А последние пятьдесят ненавижу ещё и себя. Я не хочу следующую тысячу провести так же. Ясно? По лицу Барона прокатывается волна. — Да, но... Я не достоин... Я не должен... Я убил тебя, я — причина, по которой ты здесь, я нанёс тебе эту рану... Ты... — Я прощаю тебя, — прерывает Елена, не давая себе времени усомниться в своих словах. Она устала от ненависти. И потом, на её совести и так слишком много грехов, чтобы добавлять к этому презрение к тому, кого сама смерть не заставила отказаться от любви к ней. Барон ожесточенно мотает головой. — Зато я не могу простить себя. Посмотри на меня, Елена! Я чудовище! Я убил тебя! Я, который клялся защищать тебя от всего, сам погубил тебя! Кто я, если не монстр? То, что я сделал, не заслуживает прощения! — почти рычит он, и Елена узнаёт тот самый гнев, которым он славился при жизни. Впрочем, сейчас Барон довольно быстро берёт себя в руки. — И не говори, что, раз ты простила меня, то и я должен. Ты сама до сих пор не простила себя! Первый порыв Елены — возразить, но она опускает взгляд. К чему спорить, если они оба знают, что он прав. — Как я могу простить себя? Я свела в могилу свою мать. Я предала её. Я украла диадему. У меня был шанс раскаяться, вернуться в Англию, но я решила упорствовать до конца. То, что ты сделал, ты сделал в порыве страсти. Я же сознательно предала её. Барона это не убеждает. — Всё равно, — мотает головой он. — Как ты можешь просить меня простить себя, если сама не обрела у себя прощения? Его логика железна, и Елена чувствует, что все её тщательно продуманные и взлелеянные аргументы бессильны. — Почему?.. Я не... Да причём тут вообще это? Что за глупый спор! Я виновата перед матерью, и, даже если бы я заслуживала прощения — а я его не заслуживаю! — то её больше нет, чтобы его мне дать! А я здесь. И я точно говорю, что простила тебя. Она поднимает ладонь, не давая ему возразить. А потом указывает на его цепи. — Я хочу, чтобы ты их снял. Его уверенность исчезает мгновенно. — Я не могу, — тихо говорит он. — Тогда давай я. Она делает шаг к нему и берёт его руки в свои. И всё время, что уходит на возню с замками и застёжками, чувствует на себе его пристальный взгляд, отчего её мысли начинают путаться, а пальцы промахиваться. Почему-то в этом есть что-то особенное — в том, как он смотрит на неё, как дрожат её руки, как близко они стоят. В один момент она случайно касается его руки — и на миг ей кажется, будто она чувствует живую тёплую плоть. Померещилось, — убеждает себя Елена. — Я тоже это почувствовал, — тихо говорит он. Елена сглатывает и продолжает работу. И вот оковы спадают, сначала с одной его руки, затем с другой. На стёртые красные полосы на его запястьях страшно смотреть. Барон с видимым трудом разминает кисти, морщится от боли. Елена испытывает к нему острый укол жалости. Он поднимает на неё глаза, и в его растерянном несмелом взгляде Елена улавливает призрак надежды. — Так ты... в самом деле простила меня? Она кивает. А в следующую секунду Барон опускается на колени. — Тогда позволь высказаться мне. Тысячу лет, каждое полнолуние, я видел во сне, как убиваю тебя. Я не знал, куда деться от этого кошмара, я не находил себе места, я не мог смотреть на себя в зеркало, ибо всё, что я видел — это кровь, которую я пролил. А ты... Ты простила меня, хотя я этого не заслуживаю. Ты сделала меня свободным. Так дай мне отблагодарить тебя. Елена, прошу... сними же и свои цепи. Пойми, мать никогда не питала на тебя обиды. Она давно простила тебя за побег. Клянусь. Елена медленно качает головой. — Дело не столько в побеге или диадеме. Я... Альфред, я никогда не была её достойна, — с горечью признаёт она, впервые за тысячелетие называя его по имени, а не прозвищу. — Я не такая умная, не такая рассудительная, не такая талантливая. В шестнадцать лет она была уже знаменитой волшебницей, а я — инфантильной дурочкой, мечтавшей о славе. Предательство — это лишь последняя капля. Просто она идеальна, а я... позорище, а не дочь. Последние слова даются Елене с трудом. Но Альфред смотрит без осуждения, напротив — со странной серьёзностью. — Я ведь говорил с твоей матерью. Знаешь, что она сказала? Она жалела, что мало времени уделяла тебе, что упустила тот момент, как вы друг от друга отдалились. Она потому и хотела, чтобы ты вернулась, чтобы она могла загладить свою вину. Она любила тебя, Елена. И, уверен, она бы менее всего хотела, чтобы ты себя ненавидела. Отпусти себя. И Елена отпускает. Елена с удивлением чувствует, как с её души словно спадает невидимый груз, позволяя расправить плечи и вдохнуть полной грудью. И она вдыхает. Она чувствует свежий прохладный ветер, как если бы он бил ей в лицо во время скачки на охоте. Нет, конечно, этого не может быть, призраки ничего не ощущают, но... Елена пошатывается. Нет, это не сон и не мираж, она действительно чувствует ветер. Мир вокруг стремительно окрашивается цветами, звуками, запахами. Одежда становится осязаемой, а ноги чувствуют под башмаками каменную кладку здания. Она свободна. — Встань, — негромко обращается она к Альфреду. Он поднимается, и она делает шаг навстречу ему, приблизившись почти вплотную. Кровь на его камзоле исчезла вместе с цепями, и сейчас он стоит перед ней, высокий и статный, как при жизни. Поддавшись стихийному порыву, она подносит к губам его руки и целует. Касается щекой его ладоней, целует костяшки пальцев, целует тёмные полосы от оков на запястьях... Его пальцы, такие живые и тёплые, гладят её по щеке, и Елена дрожит от этого давно забытого ощущения человеческой ласки. Она столько лет убеждала себя, что не умеет любить, чтобы потом обнаружить, что любовь всегда была с ней рядом. Верная и в жизни, и в смерти, и в том, что бы ни произошло с ними после. — Елена... — Смотри! — перебивает она, указывая вверх. Туда, где на тёмно-синем небосводе падает звезда, но, вопреки всем законам оптики, не меркнет в течение секунды, а становится всё ближе и ярче. Елена протягивает ему руку, и Альфред сжимает её крепче. Свет всё приближается, и Елена слышит где-то звук охотничьего рожка, и запах византийских садов, и видит вдали золотисто-розоватый рассвет... Новую вечность они проведут вместе.