Трогать, касаться, быть ближе

      В покоях Цзяоцю было неизменно темно что днём, что ночью. Он не избавился от некогда дорогих сердцу красивых ламп только потому, что те могли пригодиться гостям.       Моцзэ не нуждался в зажжённом свете, однако по иной причине. Стоило двери за его спиной неслышно захлопнуться — намного больше привычка, чем необходимость — он разглядел сидящего на краю кровати Цзяоцю. Тот расчёсывал пушистый розовый хвост, но так и замер, точно глубоко о чём-то задумался. А может, вслушивался в потянувший из приоткрытого окна сквозняк и ждал шагов.       Мягко переступая босыми ногами по ковру, Моцзэ не старался не издавать ни звука, вот только именно это и получалось. Некоторые привычки были сильнее него. Не мог же он, в самом деле, нарочито громко топать и кричать приветствия с порога — лишь ещё сильнее напугал бы хозяина.       Матрас позади Цзяоцю прогнулся под чужим весом. Лис вздрогнул, едва не выронил расчёску из рук, но тут же вздохнул и улыбнулся, не оборачиваясь:       — Опять крадёшься, Моцзэ.       — Я случайно, — он почти не солгал.       — Что-то случилось? Меня зовёт Фэйсяо?       — Ты её знаешь, она бы лично примчалась.       В довесок к царившей темноте повисла ещё и напряжённая тишина, точно натянутая тетива лука. Не выдержи, отпусти, позволь пальцам соскочить — ещё и стрела угодит тебе в глаз, а тетива по уху.       Незаданный вопрос «чего тогда пришёл?» звенел в воздухе. О, если бы Мозцэ только знал на него ответ, ему было бы намного проще. А может, и знал, но не очень-то хотел произносить вслух. Он волновался о Цзяоцю, и что с того? Почему он не мог беспокоиться о пострадавшем товарище, почему не мог узнать, как у него дела, почему не имел права предложить помощь?       Потому что Цзяоцю неизменно отвечал, что у него всё в порядке, и он со всем справляется сам.       Моцзэ печёнкой чувствовал, что не справляется.       Боковым зрением он наблюдал, как лис рассеянно поглаживал свой хвост на коленях уже без расчёски, и едва не протянул руку, чтобы сделать то же самое. Но у него не было никакого права, даже если и прежде он время от времени ловил себя на мысли, что очень хочется. Что-то беззвучно щёлкнуло в Цзяоцю, какая-то мысль, наполненная решимостью, наконец охватила его горло, и он произнёс:       — Можно попросить об одолжении?       Словно Моцзэ мог потребовать с него вернуть долг.       — Конечно, — отозвался тот с излишней готовностью.       Цзяоцю пересел на кровати, оказался рядом с Мозцэ плечом к плечу и осторожно коснулся его горячей руки. Моцзэ тут же, не задумываясь, перевернул ладонь и подтолкнул её навстречу тонким пальцам, лишь бы не спугнуть. Затаив дыхание, точно в засаде, он наблюдал, как ладонь мягко обхватывала чужая рука и переплетала их пальцы.       — В последнее время мне не хватает прикосновений, — признался Цзяоцю. — Позволишь..?       Заканчивать вопрос он не стал, а впрочем, оно и не требовалось.       Свою нехватку прикосновений Моцзэ отключил и забил в самый дальний угол слишком давно. Прикосновение Цзяоцю ощущалось ожогом, но таким нежным и приятным, что дрожь тут же прошибла тело и пробудила позабытую жажду тепла. Он повернулся к Цзяоцю лицом, закинул одну ногу на кровать, обхватил вторую его руку за запястье и прижал к своей щеке. Не замечая, как его голова сама по себе ощутимо тёрлась об чужую ладонь, взволнованный Моцзэ спросил:       — Вроде этого?       — Ага, — тихонько кивнул Цзяоцю.       Его пальцы ближе прижались к щеке и огладили мягкую кожу. Если сейчас Моцзэ так отчётливо ощущал малейшее движение рук, то что тогда должен был чувствовать Цзяоцю? Ему было хоть в малейшей степени приятно? Хоть немного стало теплее? Большой палец огладил нижнее веко и соскользнул вниз, касаясь уголков губ.       — Я так хорошо помню твоё лицо, — Цзяоцю вздохнул. — Прошу, не дай мне его забыть.       — Мне казалось, ты на меня совсем не смотрел. Сложно понять, что у тебя на уме.       Цзяоцю отпустил его руку и обхватил лицо с другой стороны. Неотрывно Моцзэ глядел в прикрытые глаза, обрамлённые густыми ресницами, с исчезнувшей куда-то хитрой искринкой и отпечатком улыбки. Как бы ему хотелось её вернуть. Пальцы на его лице медленно поглаживали щёки и уголки губ, тёплые, мягкие, совсем немного подрагивающие.       Отчего-то у Моцзэ вырвалось:       — Целуй, не бойся.       И Цзяоцю его поцеловал.       Пересохшие губы с забитой в трещинки пылью острого перца. Чувствовал ли Цзяоцю от их поцелуя хоть что-то, кроме невыразимой горечи? Кроме безнадёжности и печали, кроме непролитых слёз и несказанных слов сожаления, ведь и всех слов в мире не хватило бы? Чувствовал ли он хоть что-то, кроме этого, от целой своей жизни?       А Моцзэ?       За одним поцелуем последовал другой, а за ним третий. Казалось, во рту бушевал пожар, вот только дело было уже не в остром перце. Мягкий язык лизнул Моцзэ губы — о, вот этого Цзяоцю точно не должен был помнить. Может, хотел узнать? Не выдержав, Мозцэ запустил свои совсем не мягкие, усыпанные старыми мозолями и шрамами руки в длинные розовые волосы и притянул Цзяоцю ближе.       Ему не нужны прикосновения, не нужно человеческое тепло, даже без поцелуев он как-нибудь протянет весь отмеренный ему срок. Снова увидеть ясный взгляд хитрых рыжих глаз Цзяоцю — кажется, этого будет достаточно. Неужели он просит столь многого? Неужели их душам никогда не обрести покой?       — Довольно нам плакать, — отстранившись от поцелуя, улыбнулся Цзяоцю. Его пальцы скользнули у уголков глаз, точно смахивая невидимую слезинку. — Сегодня я слаб, прошу, побудь со мной ещё немного. Одиночество и тоска…       «…сдавливают грудь, словно тиски», — мысленно закончил за него Мозцэ и про себя кивнул.       Он перехватил одну руку, что обхватывала его лицо, и поднёс к губам. Всё равно его рот был ни на что не годен, никогда не смог бы подобрать нужных слов. Так что Мозцэ медленно поцеловал каждую костяшку, каждый палец, что продолжал готовить им всем еду, каждую обожжённую подушечку.       Конечно же, должно было случиться что-то ужасное, чтобы заставить Моцзэ задуматься. Никогда прежде он не спрашивал у Цзяоцю, не страшно ли тому засыпать в одиночестве и темноте после всего, что он пережил. Не одиноко ли ему, не горестно, не хочет ли он оказаться хотя бы на полшага ближе, чтобы помочь друг другу забыться. Казалось, никогда не поздно всё же об этом спросить. Казалось, слишком страшно услышать правдивый ответ.       Мозцэ забрался на кровать с ногами и оказался у Цзяоцю за спиной. Он бережно убрал в сторону длинные волосы, наклонился и оставил на покрывшейся мурашками шее мягкий поцелуй. На руку, что лежала на плече, опустилась чужая тёплая рука. Мозцэ чуть сильнее сжал пальцы. Он тёрся носом о шею, прятал лицо в плече, прижимался грудью со спины и отпечатывал поцелуи на макушке меж навострённых ушек.       Цзяоцю его не останавливал. Время от времени с его губ срывались едва различимые вздохи, и всё тело вздрагивало, но Моцзэ считал, что это скорее добрый знак, нежели плохой. От Цзяоцю всегда пахло кухней и огнём, горячим рисом, невысказанной насмешкой, с недавних пор — ещё и запёкшейся кровью. Однако Мозцэ и этот запах был привычен.       Руки осторожно пробрались под домашнюю одежду. Горячий мягкий живот вздрогнул от внезапного прикосновения к себе, Цзяоцю сильнее вжался спиной в чужую грудь. Мозцэ на мгновение показалось, что вот он: тот момент, после которого Цзяоцю оттолкнёт его за немыслимую наглость — однако ладони лиса вновь накрыли его руки и потянули, затягивая крепкие объятия ещё сильнее. Моцзэ уткнулся носом в шею и шумно втянул носом запах его тела.       Довольно им плакать.       А что же ещё тогда прикажете делать?       Он с удивлением обнаружил мягкие ласковые пальцы у себя в волосах — они трепали его и без того взъерошенную причёску.       — Позволь мне остаться, — всё же выдавил из себя Моцзэ.       Тупые ногти заскребли по мягкой коже на животе Цзяоцю. Тот склонил голову, прижимаясь к голове Мозцэ, и не спешил прогонять.       Однажды ты отправишь самого близкого товарища в звёздном ялике в последний полёт. А однажды твой генерал отправит в ялике уже тебя.       Мозцэ уложил Цзяоцю на кровать и сел к нему на живот, совсем немного надавливая своим весом. Обхватив чужие ладони, он протиснул их под свою одежду и оставил на нижних рёбрах. Цзяоцю тут же заскользил вверх и вниз, мягко оглаживая и приятно сжимая. Тепло, совсем не жарко, не жжётся. Руки Мозцэ обхватили изящное лицо Цзяоцю, вот только унять дрожь всё никак не удавалось. О, если бы его руки так же дрожали на миссиях, он был бы уже не жилец…       Им не нужно было больше — не сейчас, не сегодня, нельзя было торопиться. Моцзэ задыхался от простых прикосновений, разные дурные мысли то и дело проскальзывали в прежде неизменно холодный ум. Он сам наклонился, чтобы поцеловать Цзяоцю. Замер на мгновение, позволяя почувствовать своё дыхание, словно предупреждая, и накрыл искусанные губы всей нежностью, что ещё теплилась в нём. Цзяоцю обхватил его за спину и притянул ближе.       В приоткрытую дверь протиснулся чей-то нос, точно принюхиваясь.       — Цзяоцю, ты тут? — окликнула Фейсяо.       — Ага, — тут же отозвался лис, вздрагивая всем телом.       Мозцэ на его животе едва не подпрыгнул от неожиданности и в тот же миг затаил дыхание. Подумать только, он совсем ослабил бдительность от близости горячих губ.       К счастью, в комнате по-прежнему царила кромешная темнота, а у Фейсяо не имелось привычки попусту щёлкать выключателями. К сожалению, чутьё у их генерала было великолепное. Неужели его присутствие всё же останется незамеченным? Или их троих будет ждать серьёзный разговор?       — Ты спал? Извини, что потревожила. Хотела предупредить, что сегодня ужинаю на встрече, можешь ничего не готовить для меня, договорились? Тогда я побежала.       И генерал исчезла столь же стремительно, сколь и появилась.       Моцзэ и Цзяоцю едва слышно рассмеялись. Что было говорить? Может, им и нечего было стесняться — не маленькие уже, да и всё происходящее было ужасно закономерным. Но если и объясняться с Фэйсяо… то не сейчас. Пожалуйста. Побыть вместе, ещё хоть немного.       — Может, тоже хочешь поужинать не дома? — всё-таки предложил Мозцэ.       — Можно, — кивнул Цзяоцю. — Только чуть позже. Мозцэ…       Тот понял его без лишних слов и снова поцеловал. Очень осторожно. Мягкие ладони скользили по изрезанными шрамами спине, животу и бокам. Хотелось сказать: «Не торопись, я никуда не убегу», — вот только не хотелось, чтобы прикосновения Цзяоцю обрывались.       Если после вечерней прогулки они вновь вернутся в темноту этой комнаты и в притягательную мягкость кровати, снова позволят себе касаться, смирятся с тем, как долго и отчаянно им не хватало друг друга — хотя казалось бы, столько лет и настолько рядом, лишь руку протяни — у них останется шанс не замёрзнуть безжалостным космическим холодом на одном из бесчисленного множества кораблей, что разрезали пространство вселенной. Если позволить себе задержаться в тёплых объятиях лишь немногим дольше, можно почувствовать, как всё тело дрожит и надрывается, когда объятия разомкнутся — просит ещё.