бытие
Мне есть, что Вам поведать. Не обессудьте мою потребность в разговоре сквозь письма.
Пишу к Вам из бедной каморки, в коей я забываюсь желанием быть замеченным Вашим превосходительством. Немалых усилий мне стоило решение написать это письмо!
Как часто баюкаю я свою волнующуюся кровь! Более своевольного, более мятежного сердца не сыскать во всем свете, уверяю Вас. За мои признания люди сурово осудят меня, впрочем, порицание и есть часть человеческой природы.
Ах, цель души моей! Я непременно бы написал ранее, но учиться грамоте в мои-то года — дело скверное! Нанять писаря уж совсем перспектива невозможная и неискренняя, призываю Вас не поступать так. Могу только молиться, чтобы посыльный справился с доставкой и чтобы письмо не попало в чужие руки. Пусть живо сгорит в ярком пламени, чем безнадёжно потеряется в тернистом пути! Пишу несовершенно, за что преклоняю голову в всеобъемлющем стыде. Я рыбак, если изволите знать, много времени утекло на мои попытки заработать на чернила, бумагу и свечу!
Большинство трудится не покладая рук, чтобы жить, а те крохи свободы, что остаются им, так пугают их, что они торопятся избавиться от них любыми способами. Вот удел человека! Это открытие утвердило меня в моем намерении. Созидателем нарекло меня общество, а творцом я нарёк себя сам, Бог тому свидетель.
От одной мысли, что Вы прикоснетесь к моему имени, проведете пальцами по чернилам и позволите мрачному взору разбирать мои горбатые буквы — я прихожу в восторг. Никогда ещё я не был так близко к Вашему образу, никогда не испытывал таких волнительных, живых, глубоких мыслей!
Скажу тебе, бесценный друг: когда чувства распирают мне грудь и рвутся наружу, нет лучшего средства усмирить сей бунт, нежели зрелище подобного существа, шествующего с хладною невозмутимостью по узкому кругу своего бытия. Огонь от взгляда в Вашу сторону забрал у меня сон и сотворил из меня ещё более одержимого безумца, коим я являлся и ранее. Блеск убожества роскоши в Вашем присутствии, смертная скука во взгляде и изящность в малейших жестах! На всех суровых казнях грешников я смотрел на Вашу невозмутимость и поражался отсутствию малейшей неприязни к происходящему, я не слышал последних криков смертных.
Так уж устроен человек: когда надежда или какое-нибудь волнующее происшествие застигает нас в вечном несчастьи, оно производит более сильное действие, нежели в другое время. Согласны? Отчасти в силу контраста, воспринимаемого особенно живо, отчасти и преимущественно потому, что чувства наши раскрыты и обострены и более готовы к восприятию впечатлений.
Впрочем, за своими восторгами, патетическими излияниями и сравнениями я забыл поведать о самом важном. Я желаю получить от Вас ответ. Грёзы о Вашем письме и нашей возможной встрече обращают меня в суть самой жалобной мольбы.
Несвободный от Вашего величия, Николай Гоголь.
Ступор. Всё, что испытывает Фёдор может уместиться в одном слове, – ступор. Герцог медленно опускает письмо на стол, чувствуя напряжение в сведенных к переносице бровях и замечая мёртвую неподвижность своего взгляда. Сначала письмо было легчайшим пером потехи в руках, но ближе к концу оно обратилось в безумную живую птицу, которой определённо нужно остерегаться. По каким-то особенным и необъяснимым причинам, это письмо ощущается как пощёчина. Удар, выбивающий из-под ног привычную серость быта; оставляющий после себя след, который не так-то уж просто стереть с полотен мыслительных процессов. Достоевского обескураживает и пугает непредсказуемость мыслей, невразумительные комплименты и странные рассуждения. Обращения и фамильярности Фёдор перечитывает по несколько раз, ибо не может признать такую наглость и своевольность отправителя. Всё это, по большей части, отталкивает, но заставляет мысли ночными мотыльками слетаться на этот мерцающий, странный свет. Фёдор берет очередное письмо, удивленно смотря на предыдущее, но следующее оказывается от того же автора. И ещё одно… И ещё, и следующее после него, и следующее, и все оставшиеся двадцать три конверта, и вся стопка… И каждое письмо подписано неумелым и кривым «Николай Гоголь»:Я живо вспомнил, как порою, стоя над рекой, провожал взглядом волны: какие фантазии рождал во мне их бег, какими причудливыми рисовались мне края, сквозь которые лежал их путь. И как скоро иссякало мое воображение, достигнув своих границ… Но я не сдавался, стремясь с волнами всё дальше и дальше, пока не растворялся совершенно в некой незримой дали… Столь же счастливы в своей ограниченности, дорогой мой, были наши славные праотцы! Столь же младенчески простодушными и наивными были их чувства, их поэзия!
— Абсурд… — только это и хватает сил выговорить, пока Фёдор отступается от своих принципов неторопливости и порядка писем, безжалостно вскрывая конверты.Я сделался паршивым лестным лжецом для себя, но пребываю в отрицании этого.
Я мире этом — всего-то странник, а Вы… Вы нечто иное. Вы тот, кто в непокорстве и смирении своём зрит и сотворяет многообразные ухищрения; кто безмолствует и влачит свой обещанный долг. Я же тот, кто наделяет смыслом бессмысленность; кто питает в сердце своем сладостное чувство свободы и желание покинуть тёмную клетку.
От удачного подбора слов или от невероятной проницательности отправителя, герцог чувствует: этому человеку известно многое. Неужели загадочная суть ядовитых тёмно-фиолетовых бутонов была грубо вскрыта подобно этим письмам? Фёдор перечитывает предложения раз за разом, пытаясь найти то, что так глубоко его поразило. Теории о чьем-то заговоре, злой шутки с опасной целью одолевают разум Достоевского и заставляют непроизвольно нервничать. Будучи уверенным, что за ним непременно могут следить, герцог воздерживается от невротичной ходьбы по комнате и пытается вновь сконцентрироваться на круглых буквах злосчастных посланий:Скриплю зубами от досады. Неужели Вы не получили моих писем? Или Вы нарочно обделяете меня вниманием?
Я лишь распознал совершенство и осмелился приблизиться к нему, не судите меня за настойчивость и силу намерений. Мне хочется увидеть Вас, но, в некотором размышлении, лучше уж не портить Ваш прекрасный образ, нацарапанный яркими рисунками на стенах моего тусклого воображения.
Несвободных от своих резких желаний, Николай Гоголь.
Фёдор пораженно опирается на грубый бархат кресла и пытается избавиться от того горько-сладкого чувства, что отвлекло его от привычной невозмутимости. Он откладывает письма, колеблясь в решении сжечь их. Загадка, написанная поверх перечеркнутых строк; ответы, кроющиеся в неровном почерке… Это и есть то, чего так жаждал Достоевский: раздражитель, действующий на скуку как самый опасный яд. Фёдор прикрывает рукой расцветающую ухмылку на губах и плавно осознает, что более уже не будет праздно. Милый Николай Гоголь предоставил ему подарок в виде тайны, писем и своего имени.***
— И как прикажете поступить? — Действуйте разумно, не вздумайте мыслить резко, — строго произносит Фёдор, отдавая распоряжение младшему по чину, — Что же касается вчерашнего разговора: не смейте подражать французам и устраивать второе взятие Бастилии, это ясно? О мятежниках позаботится Бог. — Так точно, сэр. Пронизывающий до костей взгляд Достоевского не задерживается на подчиненном, перебегая к свету пиршества в конце мрачного коридора. Герцог устало разжимает и сжимает ладони, еле заметно разминает затекшую шею и вновь возвращается на четвертый час бала в честь какой-то незначительной победы. Огромные хрустальные люстры отбивают трепетание пламени свеч, раздражая и без того усталые глаза. Теперь Фёдор даже благодарен тёмно-синей маскарадной маске, которая хоть немного скрывает взор от слишком яркого света. Когда оркестр пронизывает просторное помещение нотами для менуэта, Достоевский вынужденно подает руку в толпу окруживших его дам и ждёт пока одна из них примет приглашение на танец. Все эти формальности и излишества являются для герцога не более чем мельтешащим всполохом света в его бледной обыденности. Даже в маске все вокруг узнают его по непоколебимым жестам, завораживающему голосу и размеренной походке. Смысла в этом пиршестве ровно столько же, сколько и в публичной казни: выставлять действо на показ, закреплять свое положение и подавать пример другим. Пока дама в пышных пёстро-алых одеяниях навязчиво пытается поймать взгляд Фёдора, его мысли направленны исключительно на содержимое недавних писем. Ему нет дела какой у неё наряд, как густо подведены брови, или какой оттенок помады она использует. Чётко отбивая ритм подошвами вычурной обуви, герцог мысленно воссоздает образы неровных слов на хлипкой бумаге. Вообразить только — двадцать три письма, хранящих в себе что-то большее чем секундную одержимость отправителя. При мысли об этом, Достоевский не может сдержать еле затрагивающей губ ухмылки, которую дама любезно принимает на свой счёт. Водоворот вежливых рукопожатий и почтительных улыбок растворяет истинную суть присутствующих в лицемерии. Никто из них не привык и не желает поступать иначе. Фальшиво мягким движением Фёдор перехватывает руку женщины в момент окончания жизненного цикла нот, едва касается её губами и поворачивается к двери в намерении покинуть бальный зал. Как только извилистые коридоры заканчиваются, Достоевский заходит в свой кабинет и будто чувствует на себе чей-то цепкий взгляд и смутное присутствие. Луна обрушивается светом на стол и мягко подсвечивает появившуюся за время отсутствия деталь — запечатанный конверт. Материализация вследствие пристального мысленного внимания в чистейшем виде. Принес ли это слуга, или сам отправитель — герцог не знает. Он лишь невинно снимает мантию, запахивает атласные шторы и неторопливо поджигает фитили длинных свеч, параллельно пытаясь определить есть ли здесь кто-то ещё. Никого. От шума бала не осталось ни звука, шелест листьев за окном и циркулирующая кровь в висках создают аккомпанемент тихой, местами тревожной мелодии. Преисподняя сменилась чистилищем. А способно ли чтение писем обеспечить вечное спасение и обретение святости Фёдору только предстоит узнать:Снова, в двадцать четвертый раз, пишу Вам от чистой души и обиженного сердца. Бремя этого чувства слишком тяжко опустилось на мои плечи, оно грозит раздавить меня.
В позе молитвенного смирения я внимал Вам, я вел высокий монолог, я поддерживал свое собственное существование этими письмами. Перо было моим союзником, чернила были мне прислугой. Они нуждались во мне, чтобы существовать. Я же — в них, чтобы не чувствовать своего существования и разделять его с Вами.
Я воплощал свои опорошенные временем мысли, окровавленные обрывки воспоминаний, позолоченные рассуждения о Вас. Я уверял себя: «Это ради моего молчаливого друга, нашего герцога, ничейного слуги…»
Ради Вас я ел, дышал, каждое мое движение приобретало смысл вне меня. Я уже не видел своей руки, выводящей нить слов на бумаге, не видел даже написанной мной фразы — где-то по ту сторону бумаги, за её пределами, я видел Вас — Вы требовали от меня этого движения, это движение продлевало, упрочивало наше моё существование.
А теперь что прикажете делать?
Не отдавая себе отчета, Достоевский неопределённо поднимает взгляд вверх, будто силясь посягнуть разумом хоть на одно чувство сейчас им испытываемое. Мириады мыслей могут спокойно уживаться за равнодушным взглядом герцога, но стоит туда проникнуть хотя бы единственной, не обескровленной красками эмоции и происходит коллапс. Распутать каждый отголосок вовек невиданной человечности представляется невозможным.Ох, не трудитесь отвечать, я расскажу всё собственноручно. Один рыбак сказал мне, что тот кто владеет информацией, тот владеет и миром. Моя слабость велика, а сила ничтожна. И я хочу, чтобы все знали кто ты, как ты заслужил место при короле и что бывает если не уделять внимания субтильным тканям моего сердца и моих писем.
Взгляд замедляется и всё скорее мельтешит по строкам, подобно ошеломленному сердцу в стенах подрагивающей грудной клетки. Все мысли сводятся к бессвязным вопросам и восклицаниям, все жесты поразительно быстро теряют прежнюю напускную уверенность. Эти резкие, словно вызывающие на дуэль «ты» звучат оглушающее, чем колокола утренней службы вблизи. Глаза Фёдора, подобные финикийскому стеклу, медленно, с некой тяжестью забегают по строкам вперёд и фокусируются на каждом чернильном пятне, не желая подтверждать свою догадку.О чём Вам говорит словосочетание «прошлогодняя королевская охота»? Может быть, «ядовитая стрела»? Или «переход титула герцога, после смерти отца»?
Я знаю, что Вы сделали, Фёдор.
Наёмный убийца был моим другом, пока внезапно не пропал и не стал покойным после хорошо оплачиваемого заказа. Будьте уверены, я найду доказательства покрепче бесхребетных слов.
У Вас не выйдет перебить запах крови ладаном на Ваших пальцах. Бог не отпустит Вам ни единого греха.
Свободный от Вашего внимания, Николай Гоголь.
Достоевский хочет вздрогнуть от звука хриплого смеха в комнате, пока не осознает: этот смех принадлежит ему. Учащённое сердцебиение и резкие рваные выдохи смешиваются, чередуются, теснят друг друга порывами пораженного смеха, грубыми стискиванием челюстей. Что-то разрастается в мыслях, ограничивает малейшие движения изнутри. Трепещет в замкнутой пустоте, будто в надежде выпорхнуть. В опережающем события размышлении, всё казалось предначертанным, неизбежным и простым в устранении. На деле оказалось до безумия завораживающим, острым и давящим. Веки будто осушаются плывущими буквами письма, крест душит и тянет шею вниз в ожидании прикосновения лезвия гильотины, но всё это — мгновенье. Фёдор прочувствовал в паре написанных Гоголем предложений бесконечность невыносимой каторги и безжалостность чужого знания за секунду: остальное было послевкусием. Одержимый мыслительный процесс сказывается помятостью на бумаге злосчастного письма, но вдруг остепеняется случайным прикосновением к имени отправителя. Костлявые пальцы подрагивают на шершавой бумаге и высеченной чернилами подписи, пока мысли кружат стаей ворон вокруг фразы «прикоснуться к имени». Прошлогодняя королевская осенняя охота и впрямь была трагедией. Трагедией подстроенной и рассчитанной до мелочей. Стрела в действительности была отравлена, отец продолжает быть мёртвым, а Фёдор ещё долго будет герцогом. «Это ради моего молчаливого друга, нашего герцога, ничейного слуги…» А может ли случится так, что эти три звания характеризуют разных людей? Что если молчаливым другом назван усопший убийца, герцогом всё же именуется Фёдор, а ничейным слугой — сам Гоголь? Секундные вспышки грузных мыслей грозят раскрошить череп изнутри и Достоевский судорожно хватает чистый лист бумаги в желании поймать ту самую мысль, которая способна спасти его. Он нервно прикусывает ноготь большого пальца, визуально упорядочивая текст своего письма под закрытыми подрагивающими веками и рвано выдыхая от звука сломанного пера. Фёдор размашисто, но аккуратно выводит буквы с огромными завитками и, обнаруживая в этом процессе медитацию, не упоминает про получение рокового двадцать четвёртого письма. Пока разум Достоевского изучает эту идею тщательнее, нетерпеливые руки уже бросают обвиняющее письмо в изголодавшийся огонь. Словно проблемы никогда и не было. Было бы чудно поступить так и с автором.В жизни, независимо от социального положения или класса, определяемого человеком, есть люди, которые по своей природе являются ключами, приводящими мир в движение, как того требуют правила божественного.
Ваши двадцать три полученные мною конверта стали настоящим открытием. Такой экспансивный характер не заставил меня перенять настроение писем, но убедиться в моем собственном отсутствии подобных состояний. Ибо кто говорит на незнакомом языке, тот говорит не людям, а Богу; никто не понимает его, он тайны говорит духом.
Вы не ведаете природы своих желаний и в этом наше осязаемое отличие. Если уж Вы «распознали совершенство и осмелились приблизиться к нему», то сейте себе в правду и пожнете милость; дождем прольется истина на нашей завтрашней встрече.
Человек ищет не столько Бога, сколько чудес. И в завтрашних совместных, но обескураживающих мгновениях тайны раскроются, сошествует чудо и восторжествует авторитет. Придите, поклонимся и припадем.
Мы живем в бескрылое время и ступаем, крадучись, в чёрном пространстве без птиц, опутанные сатанинскими орхидеями, завороженные свинцовым стуком монет, которые катятся в чёрную дыру. Но может завтра затрепещут ломкими от холода обескровленными крыльями мертвенно-белые птицы…
Тот, кто польщён Вашим вниманием.
Поднеся перо к листу вновь, чтобы написать свое имя, Фёдор замирает: не предоставив искушенному желаемого, позволит склониться пред собою в позе тяжкой исповеди, в просьбе ещё одного, но подписанного письма для обожествленного прикосновения. Герцог лишь наскоро пишет про заброшенные пристани у старой таверны, обозначая их местом встречи. В какой момент раздался первый плач рожденной мысли о личной встрече с Николаем и как эта мысль выросла острыми буквами на бумаге — Достоевский не уловил. Насколько это опрометчивый поступок и как доставить письмо, вовлекая в процесс минимальное количество посторонних, Фёдору предстоит обдумать и решить всё в ближайшие пару часов. Иначе он никогда не поймет каково это: ошибаться под влиянием неспособности справиться с пульсирующими чувствами, подталкивая хромающие отголоски суждений на эшафот.
