Цветы для него

Первые цветы пришлись во времена, когда последнее, что оставалось от Шибусавы – это его способность. В тот момент Фёдор ненавязчиво не только поправил волосы Осаму за ухо, но и незаметно вложил в карман его костюма небольшую алую розу, прикрыв верхней одеждой – плащом. Дазаю нравилось накидывать что-то сверху и Достоевский знал об этой черте. Это было весьма кстати. Не стоит кому-либо знать о таком небольшом подарочке, кроме самого Дазая. Наверное, именно после этого момента всё и началось? Фёдор не ожидал, что его лёгкий флиртующий жест поймут несколько превратно (а превратно ли?). Не ожидал, что Дазаю это понравится настолько, чтобы начать везде и всюду оставлять цветы для него. Не то, чтобы Достоевский был против... Просто он, возможно, выглядел смешно, возвращаясь в одно из его засекреченных мест, где он остановился ненадолго, держа в руке букет полевых цветов. В очередной раз. Сколько раз Фёдор уже получил цветов от Дазая? Этот – четвертый за месяц. Цветы всегда были разные, всякие, но привлекательные. Иногда простые, а иногда Дазаю словно хотелось раскошелиться на что-то пышное. Хорошее настроение? Кто знает. Фёдор смотрит на полевые цветы в своей руке и думает: почему бы не выбросить это барахло? Цветы – пустая трата, оно завянет, засохнет, умрёт. Хотя они бы в любом случае умерли. Рано или поздно. Смерть – это естественный процесс жизни, да? Да. Эти мысли заставляют Фёдора усмехнуться, размышляя о том, намеренно ли Осаму даже сквозь такие простые вещи ведёт с ним диалог, полный философии, подкидывая пищу для размышлений. В очередной раз. Он ведь знает, о чём подумает Фёдор. Должен знать и специально продолжает. И всё равно не выбрасывает. Просто не выбрасывает цветы и всё на этом. Ставит в вазу и ностальгически вдыхает слабый аромат ромашек. А вот в его родине... Дазай странный. Он всегда появляется перед взором нежданно-негаданно и в то же время в точности да наоборот. Фёдор знает, что Дазай с лёгкостью сможет его найти, но увидеться с ним в кафе было так удивительно. Но больше всего шокировало даже не это. Совсем не это заставило глаза Фёдора распахнуться, а то, что Осаму протягивал скромную и единственную розу алых оттенков, покручивая её в пальцах так, словно его не заботили шипы. Розу, так похожую на ту, которую подарил ему когда-то Достоевский. — Так и знал, что ты всё это делаешь после моего подарка, — улыбается Фёдор и принимает розу. Карие глаза Дазая сияют радостью, когда наблюдают за тем, как Достоевский точно также спрятал розу в своём плаще, как когда-то он сам. — но, скажи мне на милость, зачем? Взгляд Достоевского делается вопросительным и улыбка даже почти спадает с лица, но он быстро возвращает себе былую мягкость. Дазай пожимает плечами и хмыкает. — Разве у вас на родине не принято показывать свои ухаживания, даря цветы? — он разводит руками в стороны. Аметистовые глаза делаются несколько пытливыми, но вскоре веки опускаются в некоем смирении. Какой же Дазай странный, но это всё объясняет. — Кстати, ещё я слышал, что роза – символ страсти и глубоких чувств, а принять цветы – значит принять ухаживания и ответить взаимностью на чувства... Дазай, ранее смотревший на Фёдора, опускает взгляд к его груди, под нагрудным карманом плаща которого находился цветок, а затем снова возвращает карие глаза в лиловые. Осаму выглядит таким лукавым сейчас, в придачу к этому ещё и улыбается. Фёдор ничего не говорит на это, лишь приподнимает уголки губ до того, как его повяжут. В тюрьме, кстати, Достоевскому приходилось слушать нудные завывания от Осаму из-за невозможности подарить цветов, хотя его объект воздыхания так близко! Даже просил охранников «передать букет цветов вон тому горячему заключённому», указывая на Фёдора, но такие вещи, кажись, были под запретом, поэтому приходилось и дальше слушать его недовольное мычание. — Воскресенье, понедельник, вторник, среда, — перечисляет Достоевский, сидя напротив Осаму. — ты дарил мне цветы на каждый девятый день после предыдущего. В день моего прилёта в Японию ты подарил мне роскошный букет. — Я просто был так рад тебя видеть! — любезничает Осаму, а затем хмыкает и уже с ухмылочкой следит за Фёдором, что спокойно почитывал книгу. Автор с его родины, кажется. Скучает? Достоевский ничего на это не ответил, однако подумал, что Дазай всегда знал, когда тот в Йокогаме. Всякий раз, когда Фёдор приезжал уже после окончательного исчезновения Шибусавы – его ждал букетик цветов, либо хотя бы один. Как-то раз он обнаружил цветы у себя в чемодане: открыл, а там гипсофилы. Остальные вещи не были тронуты, появились только цветы и всё. В тот момент Фёдор подумал: предостережение ли это от Дазая, что при желании он мог бы проникнуть даже к таким вещам или нечто иное? Пожалуй, в данный момент вопросы все отпали, но находить на пути цветочки, даже самые простые, в виде одуванчиков, не перестало быть смешным и милым. — Хочу поскорее выбраться из тюрьмы, — ноет Осаму и вздыхает. — чтобы снова подарить тебе цветов. Какие ты хочешь? Фёдору в груди отчего-то делается тепло на этом моменте. И откуда у Осаму такая уверенность в завтрашнем дне, хотя наибольшей тягой к смерти из них двоих обладает явно не Достоевский? Улыбка сама скрашивает лицо и, да, он уже привык улыбаться из-за Дазая. У Осаму получалось вызвать улыбку Фёдора так просто и естественно, что это могло бы даже начать пугать. Но не пугает, нет, всё как раз наоборот. — Пожалуй, мне нужно подумать: какие же цветы я хочу? Дазай улыбается. — Да, тебе следует хорошенько подумать об этом.