lanima

Он пахнет ромашками, точно самое беззаботное лето, случайная радость, абсолютное счастье. Сквозь свежий аромат пробивается другой — запах спекшейся крови. Он спас меня, я обязана ему жизнью… Нужно будет поблагодарить его, когда я смогу адекватно соображать… С этими мыслями я проваливаюсь в сон. Концепция доверия претерпевает переосмысление. Я знала Рут много лет, доверяла ей как себе, она была единственным родным для меня человеком, а что теперь? Рафаила я знаю около месяца, но почему-то хочу ему доверять. Я догадываюсь, сколько секретов может хранить такое существо, я понимаю, какая власть сосредоточена в его руках, и эта власть спасла мне жизнь. Как бы мой мозг ни заставлял меня бояться его, что-то животное во мне знает, что он защитил меня, как свою женщину. Я чувствую на себе его взгляд, я чувствую вожделенную дрожь его руки на моем запястье — он влюблён в меня. Я встречаю его взгляд, потому что смотрю сама, ищу его, я его желаю. Я слепо верю ему, потому что влюблена в него. Я прихожу в сознание, больно ударившись локтем о стену – непривычно узкая кровать… Я в его постели? Опускаю голову вниз и понимаю, что я еще и в его рубашке – мужской низкий вырез смотрится на мне куда более смело и откровенно, чем на нем. Я прекрасно помню все, что было со мной накануне, оттого не понимаю, где хоть одно увечье на моем теле? Где кровь? Он появляется в комнате в столь непривычной черной рубашке, словно облачился в траур по мне. – Ты проснулась? Хочешь есть? Воды? – его тон нарочито обеспокоенный и участливый. – Почему у меня нет ни одного увечья? Ты исцелил меня? – Одри, тебе нужно отдохнуть, давай обсудим это позже? – он со скрипом приставляет к кровати низкий табурет и опускается рядом. – Но ты… переодел меня? – я заливаюсь краской, представляя это. – Я достаточно настирался, не хотелось возиться еще и с постельным бельем… – он улыбается, и это обезоруживает, – Честное слово: я не смотрел. А я надеялась, что смотрел. – Почему ты не отнес меня в мою комнату? Где ты спал сам? – я не оставляю надежды собрать картину произошедшего с нами обоими. – Не хотел привлекать внимания наших домочадцев… Они ничего не знают о произошедшем. Одри, я спас тебя, я никогда тебе не наврежу, – он осторожно берет мою ладонь обеими руками и гладит ее так нежно, что я плавлюсь самым горячим воском. Он рассказывает о том, что видит будущее, и в это мне поверить так же тяжело, как и в его крылья. Почему он всегда знает о жертвах зверя, но почти никогда не успевает спасти? – Приятно быть счастливым исключением. Спасибо за спасение, – говорю я с подлинной благодарностью во взгляде. – Я почувствовал тебя раньше, чем остальных, потому что наша связь… особенная, ты ведь понимаешь? – Признаться честно – нет, – я инстинктивно отдаляюсь в непонимании. – Нет?.. А мне казалось… Прости, Одри, я, вероятно, надумал себе лишнего. Он отмахивается от мыслей, точно от назойливых насекомых, и в его взгляде такая неземная печаль, что у меня скручивает в узел низ живота, но это не возбуждение. Это первородная тревога. – Что ты имел в виду, Рафаил? – я пресекаю его попытку встать и уйти, оставляя его сидеть рядом. – То, что мы связаны… чувствами? Взаимными? Я замечал твои взгляды, анализировал наши разговоры… Я думал, что ты испытываешь ко мне то же, что и я. – А что ты испытываешь ко мне? – звучит словно допрос – холодно, механически, вряд ли располагает к правде. Он перебирает пальцы в замке и пытается обуздать дрожь в ноге. Начинает говорить и тут же останавливается, почти задыхаясь. С десятого раза подобрав слова, все же дарит мне шепот: – Симпатию? – в ответе больше вопроса, — Я не знаю, Одри, Боже мой, я знаю лишь то, что я так испугался за тебя, я не мог допустить этого, я сорвался, не думая ни о чем, я… Он припадает к моим коленям, почти рыдая. Безжалостный и сильный, оставивший пылать целую деревню за то, что они прикоснулись ко мне… Рыдает у меня в ногах. Это обезоруживает. Я ласково глажу черные мягкие волосы, спину, что бьет мелкая дрожь, сильные руки, обнимающие мои ноги. – Для простой симпатии эмоций будто бы слишком много… – не хочу звучать скептически, но звучу именно так. – А для любви мало дела, – отрезает он, мгновенно успокоившись. – Ты спас меня – это немало. – Я спас бы тебя, даже если бы не любил… Голова начинает пухнуть от двойных сигналов: так спас из любви или спас бы в любом случае? Я не понимаю, что я испытываю в ответ. Полагаясь на свое тело, ищу почву, чтобы заземлиться и начинаю трогать его: руки, плечи, горячую шею, гладкое лицо. Такое красивое лицо. Он поднимает его на меня и я не успеваю понять, как его губы жадно впиваются в мои. Холодные руки пробираются под тонкую ткань рубашки и смыкаются вокруг моей талии так тесно, что я перестаю дышать. От этой головокружительной страсти мне кажется, что его глаза мерцают красным в темноте. Он пожаром перекидывается на мою шею, и, задыхаясь, точно от наваждения, я слышу у самого уха: – Как они посмели забрать тебя у меня? Я нахожу это трогательным в моменте, я хочу, чтобы случилось всё, что может сейчас случиться. Он обжигает меня разгоряченным дыханием, опускаясь ниже, целуя ключицы, жадно обхватывая ладонями мою грудь, прижимая меня к себе так тесно, что кажется, земля уходит из-под ног. – Они ведь знали, что ты принадлежишь мне, что я хотел тебя сам, – шепчет он, будто в бреду. – Ч-что? – я пытаюсь оттолкнуть его от себя, напуганная подобными заявлениями. – Ну, что же ты? Я ведь спас тебя, не брыкайся. – Мне не нравится такой тон, прекрати, – я всеми силами стараюсь дать ему отпор и вырваться из его хватки, но он гораздо сильнее. – Тише, я хотел, чтобы все было добровольно, хоть раз было добровольно! – его глаза наливаются красным, а брови съезжаются к переносице так зло, что мне становится еще страшнее. – Ты пугаешь меня, перестань! Это не может быть добровольным! – мгновенные слезы душат меня. – Такая твоя благодарность за спасение? Надо было оставить тебя им, жалким приспешникам, ты не достойна быть даже моей игрушкой, – он бросает на меня презрительный взгляд, снимает ремень с брюк, копошится в кармане и достает оттуда что-то очень маленькое. В следующее мгновение он дует на свою ладонь и меня окутывает золотистой дымкой, цветочным ароматом, я чувствую себя спокойно, будто все так и должно быть. От прежнего страха не осталось и следа, я охотно вешаюсь на его шею, позволяю раздеть себя. Чувства будто выкручены на максимум, каждое его прикосновение влечет за собой мурашки и такой трепет, что я чувствую себя самым счастливым человеком на свете. Мне хочется разделить с ним весь спектр чувств, хочется опробовать каждую позу, я податливо выгибаюсь и направляю его в любом положении. Он называет себя зверем, и я полностью разделяю это: он берет меня с поистине животной страстью – дерзко, грубо, эгоистично. Я не чувствую времени. Я не чувствую ничего, кроме его жадных лап, блуждающих по моему телу. Чувствую, как его горячее семя заливает мой живот. Я вижу его красные глаза и словно заново осознаю, что он сделал. – Ты… ты окурил меня чем-то? – я поднимаюсь на локтях и пячусь в угол. – Неужели мы заигрались? Не думал, что это продлится так долго. Не бойся, моя маленькая жертва, ты все забудешь и ничего не вспомнишь. Хищно улыбаясь, он, вопреки моим слезным молитвам, берет меня за руку и я не ощущаю ничего, кроме пустоты. Я прихожу в сознание, больно ударившись локтем о стену – непривычно узкая кровать… Я в его постели? Опускаю голову вниз и понимаю, что я еще и в его рубашке – мужской низкий вырез смотрится на мне куда более смело и откровенно, чем на нем. Я прекрасно помню все, что было со мной накануне, оттого не понимаю, где хоть одно увечье на моем теле? Где кровь? Он появляется в комнате в столь непривычной черной рубашке, словно облачился в траур по мне.