Первый раз

      — Мы можем просто притвориться, что это в первый раз? — произносит Экко, и Паудер не знает, что конкретно он подразумевает.       Что в его мире уже было нечто между ним и ей, зовущейся по-странному «Джинкс», но не вышло, и он хочет переписать историю; ее собственного Экко, с которым Паудер до последнего, как бы все вокруг ни намекали, ни называли голубками и говорили про рай в шалаше, оставалась друзьями; или же конкретно этот момент, когда она в ответ потянулась к нему, увидев порыв, но он — что-то внутри его остановило.       И продолжает гложить. Атаковать призраками прошлого, что скрываются, почти взрываются в радужке карих глаз, нахмуренных, изломленных бровях и поджавшихся губах, до которых ей оставалось всего ничего, чтобы попробовать на вкус, — Паудер видит это.       Равно как и сожаление, заставляющее тяжело вздохнуть: Экко действительно жаль, что он, уловив ее желание, разделив его и наклонившись, внезапно дал заднюю, отпрянул. Разбил секунду, после которой подобный момент никогда не наступит вновь.       Или же?..       Легкое касание, подушечками пальцев по скуле, чтобы привлечь внимание. Короткая улыбка, заверяющая: все в порядке, она не злится — боже, Паудер бы явно не смогла, — и, если он вправду хочет, если огонек в глазах по-прежнему тлеет, готовый разгореться, ударить паром по механизмам, толкнув вперед, то она… они могли бы…       И «они» случаются. Соединяясь в почти невесомом прикосновении, чувствуя пленкой меж губами различность их миров и, возможно, видя за закрытыми глазами того, кого действительно бы хотели увидеть — «своих»: Экко, Джинкс, или же друг друга, не разделяющих ни капли воспоминаний, кроме последних пары дней, и уже целующихся, соприкасаясь не столько телами, сколько душами, переплетая нежно пальцы.       У Экко шершавые губы. Покусанные от долгих раздумываний и привычки держать в зубах отвертку, карандаш, буквально что угодно, лишь бы поместилось, во время бессонных ночей, полных экспериментов, растворимого кофе и чертежей, массы чертежей вместе с единственным желанием — попасть домой.       У Паудер, напротив, губы мягкие. Размягченные помадой и переизбытком сока в попытке отдышаться, смочить горло после продолжительных, умопомрачительных танцев — танцев вместе с чужим-ее Экко, под очередные взгляды «наконец-то, в шалаш вернулся рай»; отдающие чем-то цветочным, когда его — определенно металлическим.       Паудер улыбается. Даже здесь они — разные, но все еще одинаковые: живущие экспериментами, пусть Экко — открыто, а она — вполне себе тайно; с надеждой смотрящие на мир, пусть Паудер — открыто, а он — вполне себе тайно; оплакивающие любимых, но размышляющие, пытающиеся рискнуть и прыгнуть в омут неизвестности, совершить рывок, оставив что-то позади.       Как, например, оставят друг друга, когда невероятная машина по перемещению между вселенными будет готова, и они вернут назад своих Экко и Джинкс, продолжив бороздить по линии времени, к которой всегда принадлежали и будут принадлежать, поначалу не подозревая, но после — задумываясь о других.       Паудер не ответила, но она хотела бы остаться в одном моменте. Сейчас, где может вот так наклонять голову и прижиматься, целоваться, боясь приблизиться и уловить больше изменений, чем могли бы скрыть зажмуренные веки: отсутствующие длинные, голубые волосы, привычка от нервов хвататься за одежду…       Показать, насколько они не похожи на «их» Экко и Джинкс.       И все же приближается. Паудер чувствует, как мягко ладонь Экко просачивается сквозь короткие пряди, задевает серьги и притягивает, тянет на себя, заставляя уже ее хвататься за одежду, мять подол зеленого пиджака и льнуть ближе, переключаясь с одной губы на другую, пока момент не разлетится на части.       Ей тяжело дышать.       Кислород в легких кончается, упорно не желая возвращаться назад. Отчего Паудер приходится — нет, не отстраниться, не совсем, — скользнуть правее, уткнувшись кончиком носа в щеку Экко, как если бы была возможность, необходимость повторить, продлить момент, в котором она, он, они оба хотели остаться. Прикрывает глаза.       — Мы никогда не целовались, — говорит Паудер, признаваясь: все смешки и подначивания Клаггора и Бензо, которые слышал Экко, являлись лишь шутками. Они не были парой.       Поэтому она поцеловала его. Боясь потерять, разрушить дружбу, которой дорожила больше всего, но урвав возможность сделать это без каких-либо последствий.       — Мы никогда не целовались, — повторяет Экко, сознаваясь: разные стороны баррикад, ментальные проблемы Джинкс и десятки погибших от ее рук Поджигателей не были тем, что он когда-либо простит. Пусть одного взгляда хватило, чтобы не дать ему покончить с ней на мосту.       Поэтому он поцеловал ее. Не имея шанса вернуть, восстановить дружбу, которой дорожил больше всего, но урвав возможность сделать это без каких-либо последствий.       Паудер хмыкает.       — Значит, это и впрямь был наш первый раз? — отстраняясь от Экко и теряя чужое тепло, она упирается ладонью в ступеньку лестницы и не видит в нем больше «своего». Возможности почувствовать, узнать на вкус, каким бы оно было, пойди все иначе, хоть раз рискни они, «совершив рывок и оставив что-то — сомнения, страхи — позади».       И, готова поклясться, он тоже: невидимые ножницы срезают длинные косички, краска на лице принимает более-менее достойный вид, а платье — боже, Джинкс, наверное, никогда не носила платьев, — кажется таким необычным, неестественным на ней.       — Пожалуй.       Вопрос только в том, потерялся флер «после» поцелуя или же «до»? Поцеловали ли они желанные версии друг друга в своем уме, побоявшись встретиться с последствиями? Или же тех крох воспоминаний, которые они разделили за пару дней изобретательств, хватило на обман минутой ранее — выдуманную причину, почему ее пальцы до сих пор не отпустили края зеленого пиджака, а его — продолжают ерошить короткие голубые пряди?       Паудер не узнает.       Единственное, что в тот вечер она узнает, это как металл с губ Экко горчит на языке, стираясь на четвертом поцелуе…       И как в грудь вонзается кол при его исчезновении в хекстековом ядре.