served raw

выброшенные в урну газеты воняют карандашным грифелем от того, сколько раз были перечерчены негожие отзывы об официанте. конечно иван не смог бы при всем желании выдернуть газеты из каждого почтового ящика, и стереть эту статью для остальных. все, что ему оставалось – смирение с тем, что кто-то замечает в тилле недостатки. вопреки отвращению к людям с отсутствующими чувствами такта и уважения, ивана в тилле это не смущало. смущало лишь то, как по-маньячески он себя чувствовал, присасываясь зрением к глазку, сделанному в стене, будто неисправимый пьяница присасывается к бутылке. внутренности обдавало топлёным гусиным жиром, а в горле першили специи, вкуса которых он никогда не знал – такое горькое, странное, мутное послевкусие было от эмоций, испытываемых, когда он наблюдал за тиллом, ловил каждое движение, пока тилл чертил зал схемой разделки своих шагов, будто тушу говядины.  иван делал это и раньше. слежка за людьми развлекала его на работе, учитывая, что он почти ничего и не делал сам – наблюдение и абьюз. сначала казалось, что это они, работники, по-другому не понимают, но потом вскрылась правда – сам иван не может понять и использовать ничего другого. холодную жестокость уяснить и выполнить по отношению к другим ему было проще. тиллу досталось тоже –  и он дал сдачи, как будто бы ему всё равно, кто тут главный. он мог бы уйти и сам, не терпеть странного обращения – но видимо решил, что его уволят.  не увольняли.  шли дни и недели, а тилл носился с тарелками, ставил перед носами искусных едоков и простых обжор лакомства, не сдобренные любовью. пустые, как будто сдоба, холодные, даже если их подают горячими.   иван говорит, что это высокая кухня, пока сидит на ящиках и перевязывает тиллу поцарапанный осколком палец. кровь мажется по собственным подушечкам и после, уже в своем кабинете, иван катает по языку вкус острой спесивости. наверное его глючит и он придумывает все это – но впервые с самого его детства он ощущает во рту вязкость чего-то, что, наверное, можно с большой натяжкой назвать /вкусом/, и нутро ивана начиняется мягкой эйфорией.  было ли это правдой? поглощая глазами каждое чужое движение, иван скрытно и бессильно надеется на новую мелкую ранку, понимая, что думает как спятивший, как больной урод и конченый маньяк – но тилл ощущается чем-то новым и свежим, свежее мяса и молока от проверенных поставщиков, свежим как мята, щекочущая холодком ротовую полость во времена, когда иван все еще мог это ощущать. что-то новое требует наблюдения – неминуемо.  неминуемо, во рту ивана пузыряться слюни, будто он голодная дворняжка. он исправно ест, хоть и не может это терпеть – все одинаково пресное до тошноты, поэтому приходится питаться таким способом, чтоб не чувствовать голод как можно дольше. но это не физический голод, это какой-то другой, совершенно и явственно – это не набить пузо. это то, за чем к нему приходят зачастую – удовольствие языка, как мягкий поцелуй.  ох, он больной на голову. от этого першит в горле. может ему стоит вернуться к другим экспериментам над собой, лизать ножи и наждачную бумагу, ведь связанное с тиллом – помешательство и белая горячка. тилл открыл что-то потайное в нём, но не в хорошем смысле – а так, как учёные открывают древние гробницы, выпуская на божий свет тысячелетние вирусы.  пластинку заело, все внимание приковано к одному источнику, обсессивное состояние. даже во снах – страшно, что иван не может назвать их «кошмарами», ведь они его не пугают – он видит тилла на тарелке, изрезанного и исколотого, и его кости сладкие и хрустящие, как вафельные трубочки, костный мозг в них – словно пралине. иван просыпается от того, что чуть не захлебнулся в своей слюне. не страшные сны, не влажные – сладкие. он хочет попробовать их на вкус.  он хочет попробовать хоть что-то, имеющее этот самый вкус, но больше всего – …  нет.  он трясет головой, вытряхивая через уши оставшуюся дымку ночных видений. он жил с этим как-то до нового ощущения, подаренного другим, он привык к этому и смирился – такая его судьба, послушно принимать несправедливую кару свыше.  иван отдаляется от глазка в стене, когда тилл заканчивает с уборкой на столах. смятые пятнистые салфетки в грязных тарелках – немного мерзко.   – шеф, – через пару минут тилл стучится в дверь и при освещении личного кабинета так хорошо можно рассмотреть синяки, оставленные бессонницей, застывшую кровяную корочку на искусанной губе, и кто знает, может быть для ивана это было бы слаще корочки вишневого пирога. тилл дергает плечами, он вечно взъерошенный, будто на электричестве. – я сейчас ухожу. мне можно забрать с собой что-то?  – я оставил тебе кое-что в холодильнике, – иван улыбается ему так, как не улыбался для остальных, надеясь, что эта разница ощущается.  вместе, они идут прямо в холодильное помещение кухни, где иван достает с высокой полки, до которой тилл не в состоянии дотянуться, контейнер с отлично прожаренным стейком. отдавая контейнер, иван немного медлит, но спрашивает, то ли победив себя, то ли проиграв себе.  – как твой палец, тилл? ты так глубоко его резанул, что я уже думал, придется тебя зашивать.  – хорошо, зажил вроде бы. я не снимал повязку.  – дашь посмотреть?  – ты же шеф-повар, а не врач.  – возможно, у меня много скрытых талантов. давай сюда. – иван берет его руку в свою, без дальнейших сопротивлений со стороны тилла. повязка выглядит более чем изжившей себя, и иван покачивает головой, мысленно все же радуясь. он точно сошел с ума.  они производят обмен – тилл забирает стейк, и иван забирает себе повязку, пропитанную кровью, оправдывая это тем, что нельзя носить такое грязное на заживающей ране, и что тилл забудет поменять её сам.  он точно больной, бесповоротно грязный и опустившийся. что поделать? единственное, что его спасет – это если при новом соприкосновении языка с кровью тилла, иван не почувствует никакого вкуса.