לענה

И удалился мир от души моей; я забыл о благоденствии,

и сказал я: погибла сила моя и надежда моя на Господа.

Помысли о моем страдании и бедствии моем, о полыни и желчи.

Плач.3:17-19

Он должен был увидеть это раньше. Они должны были, но у Габриэля не хватает осуждения на кого-то, кроме самого себя. Он оправдывает себя тем, что изменения происходили постепенно, что все не случилось в одночасье, что прошло, наверное, несколько сотен лет, пролетевших для архангелов мгновением, прежде чем Тьма, запертая внутри, дала о себе знать. Он повторяет снова и снова, что ничего не мог сделать, ничего не мог предотвратить, и каждый раз от лжи его тошнит все сильнее. Легко говорить, чего не мог, если даже не попытался. Крылья у Люцифера все те же, ослепляюще белые, такие, что даже небесному сыну больно смотреть, не отводя взгляд. Благодать переливается силой, могуществом, мерцает жаждой власти, вспенивается глупой детской обидой, подпитывается предательством. Тьма цепляется крепко, не желая позволить свободно вдохнуть, и Габриэлю впервые — какой же ты отвратительный брат — приходит в голову мысль, что старшему брату больно. — Они предали меня. Майкл, Отец, все эти глупые так называемые братья. «Никто не предавал тебя», — слова застревают в гортани, Габриэль не может заставить себя разомкнуть губы. — «Очнись же, брат, открой, наконец, глаза». — Однажды предашь и ты. Габриэль — тот самый, каким он всегда был — оскорбился бы, взвился ураганом, принялся носиться вокруг и доказывать, восклицать, убеждать. Ты что, с ума сошел? Ты серьезно? Как ты можешь так думать обо мне? Чем я заслужил? Что я сделал? Чего я не сделал? У него больше нет сил. У него больше ничего нет — ни Отца, покинувшего Небеса, не сказав ни слова тем, кто всегда стоял подле него. Ни семьи, когда-то неразлучной, любимой и любящей, преданной друг другу. Ни дома, разрушенного братоубийственной войной, разделенного и разобщенного. У Габриэля не осталось ничего, за что стоило бы сражаться, и он малодушно позволяет себе признаться, что это приносит облегчение. Настоящая свобода — это потерять все, за что можно было цепляться, что заземляло и удерживало. Если нет Отца — можно не подчиняться. Если нет семьи — можно не любить. Если нет дома — можно идти туда, где сможешь построить свой собственный. Люцифер смотрит убийственно, осуждающе, и Габриэль не может поверить, как не замечал раньше. Как не замечал сочащуюся боль, не замечал, как на самом деле потускнели некогда величественные крылья. Не замечал одиночества, подавляющего и гнетущего. Он был так слеп, так глуп, так наивен и дерзок, что не заметил, как теряет того, кого любил больше Вселенной, и теперь, когда замечать поздно, только и может, что заламывать крылья и плакать, бесконечно плакать и молить того, кто никогда не услышит молитв. — Нет. Люцифер смотрит удивленно, недоверчиво, так пристально, что, была бы в архангелов душа, он выжег бы ее дотла, а у Габриэля — случаются же чудеса — не остается ни сил, ни желания говорить. Он не решил ничего разговорами тогда, когда был шанс, и теперь, когда шанс упущен, было бы глупо начинать. Но он не предаст — это он знает точно. Не предаст и никогда не отвернется от сияющей во мраке звезды, которая остается его любимым братом. Он подходит медленно, чтобы его действия не считались неправильно, хотя почти уверен, что Люцифер не воспринимает его как угрозу — то, что раньше обидело бы, теперь греет сильнее тысячи солнц. Он тянется к нему, переплетается благодатью, и делает раньше, чем задумывается — хватается за ту небольшую часть Тьмы, которую может поймать, и приглашает, просит, требует разделить с братом его боль. Ей второе приглашение не нужно. Все существо пронзает шипами, Габриэль чувствует яд и горечь, и вместе с тем хочет заливисто смеяться впервые за очень, очень долгое время. Его разрывает изнутри, и вся архангельская мощь уходит на то, чтобы держать себя — и Ее — в узде, но он поднимает взгляд на брата и чувствует, как наконец счастлив. Как наконец сделал все правильно. Боль пройдет, он научится с ней жить, в нем нет и тысячной части того, что испытывает брат, но он взял то, что мог, пусть немного, пусть недостаточно, но с Люцифера будто падает груз гораздо более тяжелый, чем любая отравившая благодать Тьма. Он подхватывает брата, прижимает к себе, шепчет что-то едва разборчивое, не обращая внимания, как тот цепляется за мощные крылья, как смеется наконец весело и дружелюбно, как игнорирует срывающиеся слезы. — Я никогда не предам тебя, — и вот теперь слова вырываются бесконечной рекой. — Никогда, слышишь меня? Я люблю тебя, я не знаю, как это — не любить тебя, я не поверю ни единой душе, которая скажет, что не любит тебя! Мне нет дела до Отца, нет дела до Майкла и до младших, пусть говорят, что говорят и думают, что думают. Ты мой брат, и я всегда буду рядом с тобой так, как ты всегда был рядом для меня. Они оба понимают, что речь не о войне. Что Габриэль — архистратиг Габриэль, столь непосредственный с виду, но столь могущественный — никогда не поднимет оружие против своих братьев. Люцифер принимает это, как принимает объятия, как принимает незаслуженную, но такую искреннюю любовь, что что-то скребется в ответ на слова младшего. Чувство вины дает первые ростки, разрастаясь в сомнения, которые он душит на корню, не позволяя превратиться в плачущую иву внутри себя. — Ты говоришь так сейчас. — Замолчи. Хватит. Я не позволю тебе не доверять мне, слышишь? Не позволю больше отталкивать. И если ты хочешь уйти — не позволю уйти без меня. У них обоих не осталось ни семьи, ни дома, им обоим нечего терять и не на что оглядываться. Тьма горьким ядом струится по ним обоим, связывая общим грехом, и когда под ногами Люцифера прорастает полынь, Габриэль собирает ее в удивительной красоты букеты. Его любви хватит на них обоих, его чувства прекрасного хватит на весь мир без остатка, значит, они могут обойтись без всего остального. «Я никогда не предам тебя». Хочется смеяться от собственной наивности. Расплакаться хочется. Не получается ни то, ни другое — он слишком устал. Не учел тогда, в начале человеческих времен, что яду предательства некуда торопиться, что он один не сможет с ним совладать. Не учел, что однажды воспылает к брату не любовью, а искренним страхом, и что сам обратит против него свой клинок. Пути Господни вели их сквозь пустыни и бурные реки, вели вместе и порознь, но рано или поздно сходились в одной, той самой точке, которой они оба так стремились избежать. Габриэль чувствует горький привкус полыни на губах и думает, что умирать от рук брата — это совсем не страшно.