He smells like cigarettes (and rain)

Одежда Нила пропитана запахом сигарет едва ли не насквозь. Головная боль стала неотъемлемой частью повседневной его жизни. Громкая музыка, с недавних пор сменившаяся не акустические тоскливые мелодии, вовсе Нила не напрягает — однако он все равно из раза в раз стучится в дверь к своему соседу по квартире, прося снизить громкость хотя бы на два жалких уровня, что значительно облегчило бы жизнь ему и его ушам, но, судя по всему, усложнит существование человека, живущего в соседней комнате.  Нил стучит в постоянно закрытую дверь практически каждый час, но ответа не получает никогда, пускай своего и добивается — в какой-то момент музыка все же стихает, а Нил, подавляя в себе желание постучаться в закрытую дверь еще раз, чтобы попросить разрешения войти, лишь молча опускает руку, уходя в свою комнату и, по непонятной даже для него самого причине, в очередной раз оставляя собственную дверь приоткрытой.  От Эндрю Миньярда пахнет тем самым одеколоном, табачным дымом и лишь изредка — крепким виски. Эндрю Миньярд встречается с Нилом Джостеном на кухне два раза в день, никогда не улыбаясь, но смотря на Нила до невозможного внимательно, пробираясь своими невозможно красивыми медовыми глазами к нему под кожу, когда Нил обращается к нему в бессмысленной попытке завести диалог, а после снова уходит в свою просторную комнату, на ночь запирая дверь на замок. Эндрю Миньярд... странный. Да, именно так бы он его и описал — Эндрю действительно странный, действительно совершенно для Нила непонятный, похожий на один из тех самых кубиков рубика, которые он раньше любил коллекционировать и бездумно крутить в руках каждый раз, когда голову посещали не самые позитивные мысли, но все же Джостен знает, что Эндрю любит гречневую лапшу, одежду черного цвета и крепкие сигареты без каких-либо кнопок и фильтров. Нил любит... любил разговаривать с Эндрю до самого рассвета, вслушиваясь в чужой низкий голос, действующий на него, как лекарство от любых сомнений и накапливающихся время от времени проблем, каждый раз, когда Эндрю лишь изредка переходил из режима слушателя в режим собеседника. Они сблизились в первый же день их совместного проживания — безмолвно притянулись друг к другу, словно магниты, хотя Нил был уверен в том, что Эндрю уже спустя пять минут выставит своего нового сожителя за порог, и даже мысленно поставил таймер, ожидая подобного исхода, — однако, спустя полгода совместного проживания все внезапно… Исчезло. Растворилось в воздухе слишком резко и неожиданно, с первым хлопком двери, ограничивая запас кислорода в квартире; все изменилось слишком глупо и так же загадочно, как и сам Эндрю, превращая существование Нила и его собственные мысли в очередную головоломку, и больше не было ни глупых разговоров о причинах возможного апокалипсиса в далеком будущем, ни сигаретного дыма, клубами заполняющего кухню и смешивающегося с запахом еды, которую они лишь иногда готовили вместе, ни совместных тихих трапез за небольшим кухонным столиком и споров о том, кто моет посуду в этот раз, в которых Нил, естественно, всегда проигрывал Эндрю. В какой-то момент Эндрю Миньярд заменил гречневую лапшу на виски, а просмотр фильмов в гостиной вместе с Нилом — на громкое, заглушаемое тяжелой музыкой, одиночество.  — Эндрю? — тихий стук в дверь разрезает беспокойную тишину уже в третий раз за день, а в голове отражается эхом неозвученный самим собой вопрос. Он давит, давит, давит на что-то внутри Нила, но произнести его вслух сил в себе он отчего-то все еще не находит.  — Не хочешь… — Не хочу.  И снова это чувство: в груди с новой силой клокочет невыносимая, болезненная обида, потому что так быть не должно — их общая, черт возьми, повседневность, ничем не отличалась до недавнего времени, а теперь, отвергнутый, казалось бы, ни за что, Нил только и мог, что давиться своими же абсолютно противоречивыми эмоциями и уходить в свою комнату с опущенной головой и очередным оторванным от души куском, выдранным прямиком из-под его ребер. Он не спит практически всю ночь, как наивный дурак пытаясь достучаться до Миньярда; как брошенный всеми людьми на свете ребенок, которого поставили в угол и оставили стоять там на неопределенный срок, но в ответ получает лишь ту же удручающую тишину. Больно, отчего-то тревожно и ещё раз больно, только вдвойне — в голове все ещё крутится одно-единственное «почему?», а надпись на дурацком плакате гласит: «Все, что с нами происходит, происходит к лучшему».  И это была чертова ложь.  У Нила под глазами синяки от недосыпа, а глаза слезятся то ли от слишком яркого света за окном, то ли от ощущения врезавшейся в кожу веревки: толстой, грубой и обугленной, но все ещё слишком крепкой для того, чтобы порваться. Эта самая веревка и тянет Нила ко дну, потому что на другом её конце привязана чертова каменная глыба. Нил не знает, что Эндрю тоже больно. Он не знает, что в мусорке, стоящей в соседней комнате, покоятся две пустые смятые пачки из-под крепких сигарет, и даже дверь комнаты его соседа уже давно пахнет этими дурацкими «Marlboro Gold». В холодильнике не тронуто буквально ничего со вчерашнего вечера, и это, пожалуй, слишком для нервов и выдержки Джостена. Слишком для того, чтобы он и дальше продолжал молчать и тонуть в ворохе собственной тревоги, хотя раньше единственные вещи, что он чувствовал, деля квартиру с Эндрю — это комфорт и ощущение того, что он наконец-то нашел свое место.  По кухне разносится запах жарящейся яичницы, но даже так Нил не чувствует ничего, кроме — будь оно все проклято — табачного дыма. Люди не начинают курить в два раза больше обычного просто так, верно? Привычка держать все под контролем с каждой секундой ослабевает все больше и больше, тухнет, как одна из тех самых сигарет, что курит Эндрю — теперь терпеть становится практически невыносимо. Терять всегда больно, а ещё больнее... Обнадеживать себя, пожалуй. Верить в то, что все встанет на свои места. Ощущать, как то, что ты с нежностью и осторожностью оберегал и держал в своих руках, внезапно начинает вырываться из них, раздирая кожу в кровь и заставляя пальцы лишиться уже привычного тепла. Чувствовать, как оно исчезает словно птица, которая взлетает все выше и выше, увеличивая между вами двумя дистанцию, и все, что ты можешь делать — это наблюдать, как с каждой секундой она все больше и больше становится похожей на не более, чем черную на небе точку, которая скоро и вовсе оттуда пропадет. — Дрю? — и снова этот стук в дверь: три раза, по привычке, словно доказывая, что достучаться в построенную блондином стену пытается именно он. — Спишь?  Нил не знает, что Эндрю уже давно не спит.  Карандаш, очередной лист бумаги и снятые несколько минут назад очки — наверное, в последнее время в комнате Миньярда меняется разве что нахождение этих предметов на его заваленном хламом столе. Открытое окно, пепельница, наполненная свежими окурками, и разряженный телефон на тумбочке — неизменная закономерность, в то время как таким же неизменным атрибутом стало озеро собственных сомнений, затапливающее его кровавой патокой, начиная с самой макушки, и глупый, совершенно глупый, но разъедающий органы кислотой, страх сказать правду; морозящий конечности страх оступиться и разрушить все, что существовало между ними двумя раньше и что продолжало разрушаться сейчас, толком не начавшись.  — Я знаю, что ты меня слышишь, — Миньярд молча сжимает зубы, едва не ломая карандаш в собственных пальцах, а Нилу кажется, что он вот-вот выронит тарелку из, начавшихся трястись от отчаянной злости, рук. — Почему ты молчишь? Почему закрываешься? — «от меня», хочет добавить он, но вместо этого лишь грубо дергает дверную ручку и стучит еще раз — один, два, три. — Ты больше не хочешь жить со мной, Эндрю? В этом дело? — и каждое слово ножом под ребра. Это не так, черт возьми, все не так, но… — Мог просто сказать, а не устраивать бойкот, думая, что я догадаюсь обо всем сам. Что происходит?  Эндрю прячет лист бумаги в стол, к такой же стопке из подобных ему бумажек, половина из которых перед этим неизменно летела в мусорку уродливо смятыми комками, и медленно подходит к двери, почему-то думая о том, что сегодня утром забыл открыть окно.  — Забери свой завтрак, Эндрю. Пожалуйста. Мы же соседи, друзья, и... — интонация Нила трескается под конец последнего слова. Почему называть Эндрю другом внезапно стало так… Больно? Почему так больно делать это, стоя за закрытой в чужую комнату дверью? — Почему все так изменилось? Что я сделал не так? Отшатнуться от двери и поднять растерянный взгляд на Миньярда, когда тот внезапно разрушает стену между ними — сделано.  Увидеть отражение собственных глаз в чужих карих... Однозначно не входило в планы Нила, но по-другому отчего-то попросту не получается. Отвести взгляд сейчас кажется чем-то преступным, словно если он внезапно это сделает, то окончательно потеряет все. И поэтому он продолжает смотреть. Эндрю не улыбается. Он не делает этого никогда, но сейчас каменное равнодушие на бледном лице отчего-то заставляет Нила мысленно кричать так громко, что собственный крик разрывает его легкие, а он мысленно давится собственной кровью; он, кажется, не дышит и не моргает, давясь своей болью в одиночестве, а когда блондин следом вслух произносит лишь «спасибо», игнорируя все его предыдущие вопросы и слова, это выбивает из колеи полностью, не даёт сделать равномерный вдох — кровь вот-вот потечет у Нила изо рта, если он все же наконец решится положить конец этому затянувшемуся безмолвному безумию между ними двумя. Нилу не нужны ни его благодарности, ни его кучи пустых пачек сигарет, выброшенных в урну вместе со всем, что происходило на протяжении долгих, но спокойных и счастливых шести месяцев.  Нилу нужно, чтобы Эндрю помог ему отвязать, тянущий его ко дну с каждой секундой все больше и быстрее, камень. Снять чужой при необходимости, если тот вообще висел у Миньярда на шее — но что он может сделать, если Эндрю это не нужно вовсе?  «Что между нами изменилось?» Волосы блондина потеряли свой естественный блеск. Нил невольно вспоминает ту самую любимую лапшу Эндрю, которую они заказали две недели назад в последний раз, перед тем, как все перевернулось с ног на голову; вспоминает, как пытался отдать Миньярду немного своей порции, видя, с какой скоростью тот уплетает ее после очередного учебного дня, а Эндрю настойчиво возвращал ее в коробочку Нила, говоря о том, что «ему не нужны никакие подачки» — кстати, спустя три попытки он все же сдался, молча съедая переложенную в очередной раз лапшу и не замечая, как Нил с улыбкой за этим наблюдал. «Почему говорить правду всегда так тяжело, Дрю?» Эндрю Нила хочет затянуть в свою комнату, кинуть на кровать и обнять со спины, лежа так всю ночь и просто слушая чужое дыхание, хотя обниматься он не любил совершенно; ему хочется извиняться бесконечно за свои дурные мысли, хотя извиняться он ни перед кем не привык, однако внутри слишком четко пульсирует навязанное ненавистным нечто «неправильно, глупо, по ошибке», и, если бы только Нил знал о том, что музыка в его комнате периодически играет не просто из-за плохого настроения, а в основном из-за пролитых на ту самую бумагу скупых слез, которые он никогда, никогда, черт возьми, ни по кому не лил, возможно, он бы все-таки смог Эндрю понять. А принять когда-то сможет вряд ли. И это разрушает Эндрю изнутри, как самый хлипкий из всех возможных карточный домик, который какой-то идиот построил на подоконнике открытого окна, зная, что на улице дует чертовски сильный ветер. — Ты опять делаешь это, — голос Нила надламывается сильнее сразу же, а тарелка в руках Эндрю почему-то становится самой ненавистной вещью на планете. — Снова делаешь вид, что ничего не происходит. Как обычно закроешь дверь, закроешься от меня и от всего мира, а я… — Джостен. — Нет, Эндрю. Я слишком долго ждал, пока ты откроешь свою чертову дверь, вынести которую все это время мне давало лишь напоминание о том, что мы живем в съемной квартире, — и это очередная ложь, потому что вынести он ее не мог из уважения к личным границам Эндрю, которые не решался нарушить с самого первого дня пребывания в этой самой квартире. Потому что это важно. Потому что Эндрю, черт возьми, важен. Воздух в лёгких снова застревает, и все, что удается сделать Нилу, — это лишь всплеснуть руками и поджать губы, чтобы не выпустить все свои эмоции наружу. Потому что если он все же сделает это… — Я буквально не могу дышать из-за тебя, Эндрю, — «без тебя», поправляет он себя в тот же момент, но слово не воробей. — Я не понимаю, что происходит, и это мучает меня даже по ночам, — кажется, в глазах Эндрю мелькает что-то вроде удивления, но это тухнет так же быстро, как и тухнет сейчас терпение Нила — его можно было сравнить лишь с догорающей дотла спичкой. Обуглившейся и уродливой. — Представляешь? Меня мучает это. Удивлен? У меня кроме тебя никого нет, Эндрю, — говорит он, а после тихо зачем-то добавляет: — Ты… мой единственный друг. «Друг». Друг.  Друг? — Квартира буквально провоняла твоими сигаретами. И, знаешь, с такими темпами мне просто придётся… — Я постараюсь курить меньше, если ты поцелуешь меня.  Нил чувствует, что его бьют кувалдой по голове — по затылку, туда, где болеть будет сильнее всего, а на Эндрю в то же время выливают ушат холодной воды, заставляя мышцы в буквальном смысле окоченеть. У одного внутри все сжимается от чужих слов, а у другого колени едва ли не подгибаются от осознания произошедшего.  Нил умеет плавать, но сейчас ему кажется, словно он вот-вот захлебнется и умрет в океане собственных мыслей, разбушевавшихся слишком резко и с нечеловеческой силой разбивающихся о прибрежные камни жестокой реальности. Эндрю плавать не умеет вовсе. И, видимо, учиться уже не придётся.  — Что?.. Единственное, что успевает увидеть перед собой Нил перед тем, как дверь снова закрывается — до невозможности пустые, но все ещё до невозможного красивые медовые глаза Эндрю и его светлые-светлые, потерявшие свой блеск, но кажущиеся до безумия мягкими, волосы, прикоснуться к которым Нилу всегда хотелось так сильно, что в руках появлялся раздирающий кожу на ошметки зуд. Эндрю, не сразу это осознавая, внезапно видит перед собой лишь пелену слез, а еще — подкинутые его воспаленным мышлением картинки полностью разрушенного прошлого, настоящего и будущего. Результаты его грубейшей ошибки, которую сам же не смог запереть в клетке. Вернее, смог, но удержать — увы, нет.   Нил Джостен и Эндрю Миньярд оседают на пол по обе стороны ненавистной ими обоими двери в одну и ту же секунду, не слыша ни чужого дыхания, ни собственного — сердца обоих бьются одинаково беспокойно, но все еще в унисон. У одного — от неверия, у другого — от невыносимой боли, концентрирующейся сейчас в потрескавшихся губах, кусать которые кажется жизненно необходимым, лишь бы не дать другому услышать первый за долгие месяцы момент собственной слабости. Вот только правда заключалась в том, что слабостью друг друга все это время были они сами — отчаянные, влюбленные в друг друга, но все еще об этом не догадывающиеся глупцы.

***

День первый — Нил снова не спит всю ночь, ворочаясь на кровати и чувствуя, как все мышцы с каждым разом ослабевают все больше и больше от прокручиваемого в голове раз за разом чужого хриплого голоса.  «Я постараюсь курить меньше, если ты поцелуешь меня». Вокруг — пустота. У Нила не хватает сил даже на то, чтобы взять в руки телефон: да и незачем, ведь писать ему просто некому. Не о чем.  За окном идёт дождь, и пожалуй это единственное, за что Джостену удается зацепиться прямо сейчас — он считает удары капель о стекла каждую секунду, чувствуя, как время ускользает от него, словно холодная вода, которой он умывается каждое утро в очередной попытке привести себя в чувства. День второй — Нил вспоминает каждый чужой молчаливый кивок, означающий безмолвное «привет» и тихое, сказанное напоследок, «ночи, Джостен», когда Нил, в очередной раз проигрывая в битве за первенство, уходил спать первым. Он вспоминает, как Эндрю учил его играть в видеоигры; то и дело возвращается к воспоминаниям о каждом совместном тихом вечере, когда Нил, устав сидеть в четырех стенах своей комнаты, выползал в гостиную, чтобы сделать домашнее задание в чужом присутствии, а Эндрю молча сидел на подоконнике и курил в открытое окно, иногда отвечая на его возмущенный бубнеж касаемо очередного слишком сложного уравнения. Дождь за окном все еще не утихает. День третий — за окном пасмурно и холодно, а Нил, подобно Эндрю, сегодня и вовсе не выходит из комнаты, сверля взглядом прозрачное стекло и чувствуя, как мерзнет, лежа под теплым пледом, который во сне практически всегда скидывал на пол. Кажется, во сне ему всегда было жарко — в конце концов, батареи в их районе всегда выполняли свою работу на отлично, однако тому же Эндрю это не помешало отобрать у Нила одно из его одеял и положить его поверх собственного, найденного ранее в одном из шкафов в его комнате. Он все еще чувствует едкий запах табачного дыма, но в какой-то момент его перебивает свежий аромат дождя — не того, что льет за окном уже третий день подряд, а запах дождя, исходящий от одежды и шеи Эндрю.  У Миньярда красивая светлая кожа и длинные-длинные такие же светлые ресницы. Изящные, несмотря на количество мозолей и шрамов на них, пальцы, мощные бедра и полные присущей только ему одному специфичной грации движения — Нил помнит все в старшем до мельчайших деталей наизусть. Помнит его манеру речи, помнит все его привычки, что учил на протяжении шести месяцев, сам того не замечая — помнит, с каким восторгом наблюдал за всем, что делал Эндрю, но почему-то никогда не находил времени для того, чтобы углубляться во все взгляды и редкие слова, обращенные только к Нилу. Нил помнит так, словно уже давно все потерял.  Нил понимает, что все это время обманывал самого себя.  Нил жалеет о том, что не понял Эндрю раньше. «Ты всегда рискуешь, когда решаешь довериться» — надпись на одном из плакатов в комнате Миньярда. Прямо над той самой кроватью, в которой однажды спал Нил в состоянии аффекта после очередного кошмара, постучавшийся в дверь к Эндрю и безмолвно легший в его постель после.  Нил помнит все. И теперь, понимая, что он не готов превращать эти моменты в воспоминания, по которым придется лить слезы в будущем, Нил думает о том, что он готов рисковать.  Три раза по традиции, но за дверью все еще не слышно ни единого звука. Джостен смотрит в сторону прихожей и только сейчас понимает, что остался в квартире один — черного пальто Эндрю на вешалке не было, как и пары его любимых таких же черных ботинок.  Пустота и тишина все еще давят на Нила больше, чем давили на него собственные сомнения все это время.  Он понимает, что в комнате старшего не изменилось за это время ровным счетом ничего. Несмотря на привычку оставлять все не на своих местах, комната Эндрю была такой же уютной, как и сам Эндрю — Нил кидает взгляд на пачку сигарет и впервые в жизни не обращает внимания на слишком сильный запах перегара в помещении. «Я постараюсь меньше курить, если ты поцелуешь меня». «Соберись, Джостен». «Спи. Я буду рядом». Нил зачем-то открывает окно и садится на кровать, давя в себе иррациональное желание забраться под два одеяла, одно из которых должно было принадлежать ему, прямо так, с ногами, и уснуть прямо здесь, на кровати Эндрю, как когда-то сделал в прошлом, — пахнущей Эндрю, такой же теплой, как и он сам. Он чувствует себя абсолютным дураком, понимая, что все это время не видел истины ни в чужих глазах, взгляд на которых периодически по собственному инстинктивному желанию задерживал чуть дольше, ни в своих, на которые ежедневно смотрел в зеркало, — ему жаль упущенное время, жаль, что Миньярд, вероятно, чувствовал себя настолько плохо и неправильно, чувствовал себя заранее отвергнутым, что за две недели так ни разу и не вышел не то что на улицу, а хотя бы в их общую гостиную. Ему действительно жаль. Ему так бесконечно жаль, но прямо сейчас, сидя на чужой кровати без чужого спроса, он вдруг… Не знает, как может все это исправить. Нил бы не ответил глупое «что?», будь у него возможность вернуться в прошлое, нет — он и сам не знает, чего конкретно ему хотелось бы сейчас, но в одном уверен точно. Лист бумаги падает на пол практически беззвучно, и холодные руки мгновенно поднимают его с твёрдой поверхности — а потом...  Дыхание Нила замирает снова. Потому что на листе бумаги изображен не кто иной, как сам Нил.  Точь-в-точь его улыбка, его прозрачных голубых глаз взгляд — все похоже на Нила настолько, что в области груди непроизвольно появляется боль. Нил понимает, что Эндрю изобразил его в той самой футболке, в которой он сидел на кухне в тот самый последний их совместный вечер, с гречневой лапшой и просмотром нескольких до ужаса дурацких комедий, которые так сильно ненавидел Эндрю, но почему-то все равно вместе с Нилом их смотрел, а на те же самые прозрачные голубые глаза почему-то внезапно наворачиваются слезы.  Должно было стать легче, но все, что чувствует Нил сейчас, — это ворох боли и бесконечных сожалений перед тем, чья рука бережно и в деталях выводила его силуэт на белой бумаге. — Идиот, — он бережно проводит кончиками пальцев по рисунку, сползая на пол и обращаясь в первую очередь к самому себе. — Я… — Что ты делаешь?  А в руке у Эндрю очередная пачка сигарет. Чужие глаза скользят вниз, сначала на Нила, а потом на рисунок, который тот до сих пор держал в вспотевших в какой-то момент руках — и внутри что-то у обоих обрывается.  У Эндрю — от безысходности.  у Нила — от Эндрю. — Сколько их?  Джостен, сам того не ожидая, улыбается сквозь слезы, поднимаясь с пола, но все ещё не выпуская лист из рук — так, как будто это единственное, что сейчас имело для него значение. И это действительно было так.  У Миньярда в глазах пустота, а где-то под ребрами сердце заходится так сильно, что те вот-вот сломаются, безжалостно протыкая легкие насквозь.  «Так много, что я и сам сосчитать не смогу».  — Какого черта ты… Младший подходит к парню вплотную. Кладет рисунок куда-то на кровать. Протягивает руку к пачке дешевых сигарет, а после поднимает взгляд, только сейчас в полной мере осознавая, что терял все это время.  — Шесть месяцев... Шесть месяцев, и все дни из них наполнены только Нилом. Его смехом, его искренностью — Эндрю никогда не думал о том, что сможет в принципе в кого-либо влюбиться, но это чувство обычной влюбленностью назвать никак было нельзя. Внутренние терзания, сомнения и слезное отчаяние — Эндрю сам придумал себе плохой конец, но сейчас Нил смотрит на него с такой надеждой и верой в лучшее, что пачка сигарет сама по себе падает на пол, словно какой-то бесполезный мусор.  Словно те самые чувства, которые Эндрю старательно пытался в себе убить, но в итоге все равно не смог, что-то значили не только для Эндрю. Но этого быть просто не могло. Не могло ведь, правда? — Ты постараешься курить меньше, если я сейчас поцелую тебя, Эндрю?  Тишина. Где-то из гостиной слышится тиканье часов, и лишь один бог знает, сколько секунд отсчитывает каждый из них, прежде чем лоб Эндрю устало соприкасается с лбом склонившегося над ним Нила. Мир вокруг них на какое-то время замирает. Замирает, когда Эндрю чувствует дыхание Нила на собственных губах. Шесть месяцев. Три дня — и все это время друг без друга. Не так, как могло было быть. Не так, как должно было быть.  Не так, как должно было быть изначально, чтобы этих трех дней и двух с половиной недель ранее не существовало вовсе.  — Постараюсь.  И Нил осторожно, но уверенно целует, слыша, как под ногой хрустит жалкая пачка так сильно идущих рукам Эндрю сигарет, — о чем он, возможно, признается вслух сразу же, как только оторвется от сухих потрескавшихся губ, — и вдыхая любимый запах дождя и вечернего воздуха, смешанных в один чудный коктейль, так идеально подходящий только одному человеку в его наполненной суматохой жизни.  Его тихому соседу, которого звали Эндрю Миньярд.