Akumo no ko

Кладбищенский холод опустевшей усадьбы давит даже на Синьору. Но давит скорее не холод. Её неморгающий взгляд обращён вниз, на беременную боярыню, что остекленелым взором смотрит на свою убийцу. Из груди торчит Крио-шип. Руки, такое бесчисленное количество раз обагрённые кровью, трясутся как в самый первый. Забиться в угол и истерить, как когда-то, мешает один только методичный и невозмутимый Капитано, что лишь своим молчанием внушает силу. Крепитесь, подбадривает он, кивая, хотя сам едва дышит от тяжести греха в груди. Синьоре хочется смеяться: она слышит судорожный всхлип в темноте угла. Но обветренные губы кривятся лишь в отчаянной гримасе, поджимаются, борясь с болезненным оскалом. Остался ещё один. Капитано резко поворачивает голову в угол, и зрение с сожалением рисует молодого господина лет десяти отроду, что не может сдержать рыданий, взирая стекляшками глаз на распластанных по полу родителей – на их убийц даже не смотрит. Гадает, за что? Быстрее, чем Капитано что-то решает, Синьора делает шаг вперёд, прямо к мальчику. Тот трясётся, рыдает и шумно дышит, шмыгает красным носом и шепчет молитвы-проклятия-вопросы. Смолкает, когда хрупкий женский стан заслоняет ему взор на трупы; чувствует холод её рук, обвитых вокруг его плечиков – влагу и жар тоже чувствует. Жадно хватается за последнее в своей жизни утешение и ревёт ей в плечо. Капитано отводит взор. Вздрагивает, когда мальчик смолкает, а Синьора поднимается с колен, нетвёрдой походкой шагая прочь от обмякшего тела. На ребёнка он не смотрит: её плечо, где зияет кровавый плевок; свежее клеймо преданности, отдающее в лунном морозном свете не багровым грехом, но фиолетовым доказательством безоговорочной верности, капает с рук, мерно ударяясь о доски – яснее слов это говорит о том, что мальчик уже встретился с родителями. Сипло разносится слабый голос, что сквозь неподъёмность запаха крови и отголосков мольб о пощаде мог даже не быть услышан: — Прости. Материнский инстинкт взыгрался. — можно списать на шутку, если бы то не было правдой. Шут не случайно выбрал их. От такой простой догадки голова раскалывается, наказывая за тугодумство. Неужто Царь-Батюшка столь обидчив и невосприимчив к критике, что так радикально решает наказать двух дураков, которые возомнили себя нормальными людьми с правом на создание семьи и смели не доверять ещё (и уже никогда) не рождённое дитятко попечению Фатуи? Капитано с презрением, струившимся по венам от одной лишь мысли о Шуте, шикает, сжимая рукоять меча крепче. Чего ж ты так боишься, а, сын погибшей нации?..

***

Первый и Восьмая гнут спину, преклоняют колено перед прищуром Шута, чей взгляд небрежно вкушает вынужденную покорность Капитано, наполняется удовлетворением от дрожащей в праведном страхе фигурке Синьоры. От этого взгляда хочется прятаться, бежать во всю прыть, закрывать лицо в отчаянной попытке оставить при себе хоть каплю достоинства, не позволять читать себя на манер открытой книги, но... — Снимите маски. — не отцовская просьба, но абсолютный приказ, произнесённый почти устало и на вздохе. Синьора ломается быстро, и только губу поджимает, прежде чем последняя её защита от него ложится на пол подле хрупкого колена. Капитано не дёргается, рук не поднимает, игнорирует немую мольбу слева не навлекать на себя государев гнев. А тому плевать, и интерес государя сосредоточен на Розалине. Без маски она интересная: ни то порочно обнажённая, ни то до костей голая. И дрожит она куда сильнее... Царь тонкими пальцами приподнимают дрожащий подбородок, с толикой удовлетворения впитывая ужас на чужом лице снизу. Знает ведь, как, ничего не сделав, доставить ему блаженство, чертовка... Парализованная страшным ожогом скрытая часть лица не может выражать эмоций, не может полнее, чем целая сторона, передать всю искренность чувств Розалины. Но Шуту и даром не нужна её искренность. Маска защищает, вселяет уверенность и поддержку – тлеющая девчушка убьёт, только бы не снимать её, только бы не являть своё уродство миру. И как Шуту мало нужно сделать, чтобы эта защита рухнула карточным домиком; стоит ему лишь определённый взгляд бросить на дрожащую, полуобнажённую девичью фигурку – Розалина немедля снимает нелепую броню, кладёт на тумбочку в жалящем холоде чужих покоев и опускается на ложе, отсчитывая мгновения до конца утверждения господства над ней. Пустая, выжженная правая глазница сквозь златую чёлку молит не смотреть. Не прощения, не понимания: ни того ни сего не достойна, считает. Холодные пальцы сверху ведут по линии челюсти, ласково треплят пряди, будто послушное домашнее животное. А у ней глаз на мокром месте, широко распахнутый. Капитано не думает ни о последствиях, ни о своих чувствах – боли на лице Розалины с лихвой достаёт, чтобы наглая царская рука была перехвачена и отброшена от поникшей в сраме головы, чтобы согбенная фигурка на полу была им заслонена от поруганий. Как удобно, что в Снежной популярны дуэли.

***

Тяжёлый хрип вырывается из горла напополам с кровавой слюной, когда грузное тело швыряют на землю. Капитано выглядит на белизне примятого снега ненужным чернильным пятном, тяжело дышащим и сгибая-разгибающим пальцы от судорог, пронзающих всё тело. Мутнеющее зрение ловит невнятный силуэт, расписанный белым, где различается чётко лишь пара линий – те сложены в полуухмылку... Более Капитано увидеть не позволяет красноречиво прижатое к кадыку острие чужого меча. Мог бы сжать свой – да тот был бесславно выбит из вывихнутой кисти. Позор. — Ты не меняешься. — вроде не оскорбление, но Капитано сдерживает послание куда подальше в мглистых чертогах шлема. Пальцы впиваются в пушистый снег, кляня его мягкость и кратковременность таяния в горячей голой руке. — Но это было достойно. — так точно, Капитано очень достойно валяется на снегу, избитый, как щенок, дёргающийся в судорогах по вине старого приёма мёртвой нации, отхаркивающийся кровью. Зато живой. К сожалению или счастью – зависит от того, что он прочитает во взгляде Розалины. — Я рассмотрю твою просьбу... Даже если ты так бесславно проиграл дуэль, что сам и назначил, это не значит, что я не впечатлён твоей стойкостью и решимостью. Молодец. — искренняя похвала испорчена личностью адресанта, убивает и злит, воспринимается не просто сердобольной подачкой – но откровенным издевательством. Хочется вякнуть что-то, но получается лишь булькнуть кровью и закашляться, задыхаясь, вновь. Рёбра болят... Сломаны? С кадыка педантично убран чёрный с белыми трещинками меч. Хозяин его, одарив поверженного оппонента омерзительным выражением лица, хрустит снегом до входа во Дворец. Капитано моментом желает остаться здесь и умереть тут же и таким же – избитым и поверженным, не смогшим отстоять честь собственной женщины. Но его планы прерывает взволнованное на грани слёз воркование что-то беспрестанно восклицающих бордовых губ, ледяное сверканье из-под еловой ветви светлых ресниц... А умереть с таким видом не кажется плохой идеей...

***

Волнение на грани истерики ходит по стериальной операционной заглушенными шумами, не проникая сквозь грохот крови в ушах полубессознательного Капитано, что ниже пояса прикрыт. Зрение мало помогает различить приметы силуэтов: экспрессивного женского, не находящего себе места и беснующегося, и стоический мужской, чьи колкие глаза видят всё разом – и примечают худо-бедно приходящего в сознание защитника. Оригинал поднимает правую руку, заткнув Розалину, и широко шагает к высокой койке, критически осматривая поникшего глазами и выглядящего ещё более жалко Капитано, чей мутный взгляд ни на чём не задерживается, кроме неё, – и тот взгляд слаб и плаксив. Розалина заламывает пальцы, закусывает губы и вертится беспокойно по всему помещению, не отрывая глаза от Дотторе, что почти нежными движениями наносит холодную мазь на будто бы обожённую зону груди Капитано. Последний хмурится: кажется, туда ударил Шут сложенной в древнюю технику ладонью? Её присутствие, взгляд, поддержка призваны сострадать Капитано, безмолвно горячо благодарить за защиту – доведённое до предела чувственное восприятие же не видит ничего, кроме жалости. Он прикрывает так не к месту слезящиеся глаза ворохом угольных ресниц. Холод мази на груди не успокаивает, но леденит и вызывает тоску по её прохладным, полным чувств рукам. Жалобно просипеть, чтобы вновь коснулась? Нет, и без того он вызывает в ней, верно, лишь материнское желание погладить нерадивого дитёнка по голове да прошептать, что хорошо всё будет. Нет, хорошо не будет. Не когда Капитано всю свою жизнь думал, что вызывает в чужих сердцах страх и уважение – а оказалось, что лишь жалость. Абсолютно унижающее резюме, но такое правдивое, до слёз, горьких и жгучих! Дотторе тяжело вздыхает, колкий взгляд на миг встречается с закипающими слезами. Он слишком хорошо знает натуру Капитано, ранимую и печальную, разочарованную и злую, – потому в застоявшийся воздух произносит, сухостью своего голоса оставляя в ушах песчинки: — Я смотрю, защита организма сработала... — врёт устало и скривя тонкие губы, будто в досаде. Переводит медленно взгляд на мокрые впадины побледневших щёк, с укором хмурится, и морщинки на бледном лице темнее. Но продолжает врать во благо этого героя-бездаря, спесивого мальчишки, возомнившего себя мужчиной: — Мазь действует механическим раздражителем – железы внешней секреции негодуют, реагируют. Отсюда слёзы. Скоро пройдёт. — с нажимом намекает, что более вилять перед Розалиной он не намерен. Настолько на намерен, что вовсе уходит из комнаты, оставив молодых наедине. Капитано наконец выпрямляется на койке, хмурость его лица несколько развеивается мягкими, отмытыми от снега и крови волосами; посмотри ему в глаза – всё равно, что затянутое тучами ночное небо, готовящеесе к ливню. Ливень он сдерживает, не откидывая волосы с лица, прячется от тепла взгляда Розалины, что стоит в стороне, ждёт, пока он сам пригласит. Та нервно обнимает себя за локти, не вынося отсутствия его тактильного контакта, жара грубой кожи под кончиками пальцев... Но терпит. Капитано бьёт дрожь: тут холодно, а без Розалины рядом – аж до смерти, как в пруд окунули. Плечи подрагивают, и тут-то он понимает, что значит быть по-настоящему бессильным. Бессильным перед собственной слабостью и неспособностью защищать ту, что дорогá. Не смог остановить надругательств, они обязательно продолжаться! Попытается вновь – и тогда будут санкции. Не в его сторону, нет, Шут не столь предсказуем – под раздачу попадёт Розалина. Или то просто оправдание? Так кто он – трус или слабак? Злостно закрыв лицо, Капитано глухо всхлипывает, и более никакого приглашения не требуется ей – его холодный нос с мольбой тычется ей в грудь, обессилившие в одно мгновение руки крепко-накрепко смыкаются на пояснице в нерушимый замок. Розалина понимающе не смотрит на утопающего в ненависти к себе Капитано, обвив руками шею и не собираясь отпускать ближайшие часы: если уж он взялся за то, чтобы безудержно реветь маленьким ребёнком, то длится это долго, пока измученный и опустошённый, он не забывается тревожным сном, где кошмары развеивают лишь губы Розалины на хмуром лбу. — Я... Я слаб и жалок. — всхлипывает сильнейший человек Тейвата, Первый Предвестник, наследник Пиро Архонта – и по совместительству утерянный, но уже найденный смысл жить, а не существовать, Розалины в этом неизменно жестоком мире. Он – её красота, любовь и дом, почему же он не видит этого?.. — Я... Я!.. — Ты даёшь мне силы вставать с постели. — с поцелуем в макушку твёрдо шепчет Розалина. — Я дышу рядом с тобой охотнее. — жмёт к себе ближе, хотя куда уж ближе? — Ты – тот, ради кого я совершаю эти бесполезные вдохи-выдохи. Ты- — Я проиграл! — насилу выдавливает чрез оскал Капитано, ненавидя себя за каждую букву, но более того – за правду этих букв! И Розалина на находит, что сказать. Потому что для неё проигрыш – это смерть. Капитано иной. Капитано рощён как победитель, воспитан победительницей. Но Велиал – дура, спроси Розалину честно. Она не знала горечи поражения, так как распознает сладость победы? Пусть она хоть взгляд косой кинет на сына – глотки у ней целой не останется. Капитано просто не знал проигрыша, и долг Шута, как батюшки – преподать юнцу урок терпения, поражения, разочарования. Это есть жесточайшее из тех учений, что Предвестникам предлагала Снежная. Мучения и смута на сердце отождествляются усталостью на лице и в движениях, и Розалина садится на крепкую высокую койку, укладывая на мягкие бёдра Капитано, что жадно обнимает её ноги, тянет к себе ближе некуда, щекочет распушившейся мглой волос бледные руки. Рыдания смолкают, но на смену им не приходит высокопарная пошлость о любви и защите. Неровное моментами дыхание обещает этого куда больше.

У слепых острое обоняние, у бессердечных – ум и страстное красноречие, а у чувственно-немых – пылкие прикосновения и нежные взгляды, говорящие куда больше.

Красивых и поэтичных признаний из их губ не исторгалось; длинные интимные письма из под их пера не вылетали – однако ни у кого с такой любовью глаза не горят, ничьи объятия не обещают столько защиты и опоры, сколько у этих скупых на слова чувственно-немых.