***
24 ноября 2024 г., 22:18
Он произносит её имя так, словно она бог — нет, его Бог — и он поклоняется ей. Он складывает руки в молитвенном жесте, и шёпот срывается с его губ, словно он ищет у неё дозволения покаяться, просто чтобы быть к ней ближе. Он знает, что его преданность не изменит судьбу, но он всё равно любит её. Она — спасение, она — гибель.
Он прикасается мозолистым пальцем к губам и вспоминает. Он помнит всё слишком отчётливо. «Что больнее, — задаётся он вопросом, — любить её так сильно и прекрасно помнить об этом или любить и забыть?» Он не уверен и никогда этого не узнает; каждая деталь воспоминаний повторяется в его голове, как будто он дергает за цепочку и перематывает мир на четыре секунды назад.
«Мы можем притвориться, что это в первый раз?»
Он отстранённо размышляет, не богохульство ли это: так горячо поклоняться ей? Но какой бог может ранить его сильнее, чем она? Если Бог явится ему, порицая его за любовь — за капеллу в его сердце, посвящённую голубому цвету, — он сомневается, что это сможет остановить его ярость. Почему, Бог?
Почему не он?
Почему это всё принадлежит не ему? Где же она, если не здесь, не с ним, не в этой вселенной? Не надо говорить ему ответ, как бы он ни старался, он слишком далёк, чтобы до него дотянуться. В холодных, липких руках Смерти или в далёком мире, до которого он может добраться только во сне?
Нет, когда Бог снизойдёт до него, тогда он и ответит Экко.
«Зачем это было нужно?» — спросит Экко. И у Бога не будет ответа, потому что он оставил Экко, и он сделает это снова. Должно быть, она была самой прекрасной из всех, кого когда-либо забирала Смерть, но эта красота предназначалась Экко.
Он садится на выступ, свесив ноги, и зажигает погребальный огонь для девушки, которая никогда не узнает, как её любили. Погребальный огонь для воина, который спас их от верной смерти. Погребальный огонь для сестры. Погребальный огонь для дочери, неважно какого отца. Погребальный огонь для его лучшей подруги, навсегда и навечно. Он смотрит, как почерневшие угли падают обратно в его руки: часть её, думает он, прижимая их к груди. Закрыв глаза, он может только представлять, что их тепло исходит от неё.
—
Экко произносит её имя как молитву; для других оно — грех. — Она не была хорошим человеком, — говорит ему однажды Скар, когда он слишком долго смотрит на металлическую бусину, ранее висевшую у него в волосах. Он уже готов взорваться — как это сделала бы она, — но мужчина кладет тяжёлую руку на плечо Экко. — Но она могла бы им стать. — Это не её вина, — шепчет Экко, крутя металл между пальцами. — В другом мире она — воплощение всего хорошего. Скар не знает, что это значит; Скар даже не знал её, как Экко. Скар не знает, как она помахивает пальцами в знак приветствия и что раньше она заплетала волосы в одну косу. Скар не знает глубины её разума, ощущения её руки в его, когда они танцуют; их движения — это язык, который никто не понимает. Если бы он знал, утешает себя Экко, то понял бы. — Это мог бы быть этот мир, — говорит ему Скар. И это больно, это заставляет сердце Экко болеть от жгучей муки, потому что он знает, что это правда. — …Скорби по тому, какой она была, Экко. У неё могло бы быть будущее, но у неё было и прошлое. Это нормально — скорбеть и по тому, и по другому. Ты был достаточно самоотвержен. Теперь самое время побыть эгоистом. Экко зарывается головой в плечо Скара и скорбит. Он побудет эгоистом сейчас, всего лишь на несколько мгновений, прежде чем вернётся к роли спасителя. Но это — думает он, и слёзы заливают его лицо — он разрешит себе сам.—
Он произносит её имя, потому что боится его забыть. Что будет, если он забудет, как она выглядит, как говорит, наклон её носа или мерцание глаз? Координаты её улыбки или как нанести её смех на систему координат? (Что будет, если он забудет, как её губы прижимались к его губам, как тепло разливалось в его груди, когда она клала туда голову?) Их фреска теперь неправильная. Голубой цвет Паудер затуманивает его зрение, но это неправильно, потому что она жива и здорова, просто не в пределах его досягаемости. Она в другой вселенной, но и прямо у него в груди, жаждущая выйти. Бог, пожалуйста, пощади его гордость. Он не хочет умолять, но он будет. Позволь ему обрести покой, позволь ему обрести любовь, пусть он получит то, что ему причитается. Он рисует её лицо, и на мгновение он становится богом. Он придаёт ей очертания, воссоздаёт образ с нуля, но этого недостаточно. В её глазах нет жизни, в глубине мерцающего розового нет веселья. Портрет смотрит на него обвиняюще, как будто он причастен к её смерти. Он в очередной раз задается вопросом, был ли у него шанс спасти её. С запозданием он понимает, что ни Джейса, ни Хеймердингера на фреске нет. Разве это не эгоистично — оплакивать её больше, чем других? Разве не эгоистично проводить каждое мгновение существования, думая, сможет ли он каким-то образом вернуться к ней? Здесь есть люди, достойные любви. Но любовь в его сердце — это всё, что у него осталось от неё, так ли ужасно эгоистично держать её при себе? Он наклоняется к стене. Он видит каждый штрих своей кисти, каждый бугорок или выступ цемента. Когда его губы прижимаются к её губам, он выдыхает и надеется, что она почувствует это, где бы она ни была. Он отступает назад с краской на губах, линии размазаны, и всё идеально. Это будто глоток жизни: хотя бы на секунду он может притвориться, что всё по-настоящему и также волшебно. И вдруг его охватывает ярость. Красная, пульсирующая, горячая ярость, бурлящая в его венах и заставляющая его вдавливать кулаки в твёрдый камень. Боль вспыхивает в костяшках пальцев, и кровь брызжет на картину, когда он впечатывает кулаки в стену, чтобы погасить этот разгоревшийся уголь гнева. Он задавал все эти вопросы сотни раз, но задаёт ещё раз, надеясь, что на этот раз Бог ответит: Почему? Почему они не могли быть счастливы здесь, в это время, сейчас? Было ли что-то не так с ним? Неправильно с ней? С Богом? Он согрешил, он знает, но глядя на свои костяшки и размазывая фиолетово-красный цвет по смуглой коже, он думает, что без раздумий сделал бы это снова, лишь бы снова увидеть туманно-голубой. Если у него идет кровь — он жив, а если он жив — есть шанс — пусть и небольшой — снова увидеть её (даже если это будет только во сне). — Я не помешаю? Он оборачивается, ища глазами внезапного гостя, прямо как делала она — только она, — и это Кейтлин. Он разговаривал с ней всего несколько раз (хватит пальцев одной руки), но она одна и смотрит на него выжидающе, так что он догадывается, чего она хочет. — Я не знаю, где Вай, — устало говорит он. Он любит Вай, правда. Но ему нестерпимо выносить даже мысли о том, чтобы видеть кого-то, чья любовь цветёт, в то время как он сам тонет в отчаянии и тоске. Кейтлин качает головой. — Я здесь ради тебя, Экко, — мягко говорит она, делая нерешительный шаг вперед. Повязка на её глазу немного сминается, когда она нахмуривается, оценивая его внешний вид. — Мне… нравится твоя новая прическа. — Спасибо. Ей тоже, — отвечает он, не успев остановить себя. Они оба знают, кто такая «она». Он ожидает, что она сморщится, а может, и усмехнется: вражда между Кейтлин и Джинкс не укрылась от него. Но она лишь грустно вздыхает и горько улыбается ему. — Я знаю, Экко, — вот и всё, что она говорит. Это ничего не значит. Это значит всё. Он смотрит на неё и гадает, действительно ли она знает. Он решает, что да. — Как ты… как ты справилась с этим? Кейтлин смотрит на него так, словно именно этого вопроса она и ждала всё это время. В её взгляде сквозит жалость, но, как ни странно, он не против. Может быть, хоть раз он хочет, чтобы его пожалели. Он хочет, чтобы его обняли, покачали взад-вперед, погладили и тепло укутали. Он хочет, чтобы его защитили от Божьей обиды и собственной тоски. Он жалок, думает он, но, по крайней мере, он принадлежит ей. — Боюсь, не совсем удачно, — говорит ему Кейтлин. — Нет универсального ответа на вопрос, как справиться с горем. Если бы он был, не было бы смысла жить. Экко не согласен. Он хочет найти способ облегчить постоянное жжение, поселившееся в его груди, которое выжигает его сердце всё больше с каждым прожитым днем. (Но он не хочет избавляться от него; если он это сделает, то разве не будет это считаться избавлением от нее?) — Ты всё ещё… — он собирался спросить, скучает ли она по маме, но это глупый вопрос. Кейтлин улыбается. — Каждый день, — говорит она. Его грудь сжимается. Он не знает, как долго ещё сможет выносить это (вечно, если это ради неё). — Какое-то время я думала, что лучший способ облегчить боль — отомстить; может быть, после этого она успокоится, и я снова смогу спать. Кейтлин молчит несколько долгих мгновений, но Экко не спешит заполнять тишину. Она поселилась между ними, наполненная горем, скорбью и тоской. Они близнецы, думает он, по эмоциям. — Я хотела с кем-то поговорить о её смерти, но этим кем-то была она сама, — наконец говорит Кейтлин. — Я занималась саморазрушением и вскрывала старые раны, чтобы хоть что-то почувствовать; чтобы почувствовать, что я не бросаю её. Кейтлин бросает взгляд на раны на его костяшках, и он прячет их, как ребёнок, которого ругают. — Но через некоторое время понимаешь, что жжение сменяется покалыванием, а покалывание — болью; такой, которая ранит, но и освобождает тебя, — продолжает она. — Я забываю о скорби, и вместо этого приходит светлая память. — Я не хочу её забывать, — вмешивается Экко. — Не забудешь, — она снова улыбается ему. — Ты просто будешь помнить её такой, какой она была, а не думать о том, что ты мог бы сделать по-другому, или о том, как всё должно было сложиться. Ты будешь помнить хорошее, а не уродливое — и даже когда ты вспомнишь уродливое, оно будет сопровождаться теплом. Уродливое всё ещё её часть, в конце концов. «И ты любишь её» не прозвучало. Но они оба всё равно это слышат.—
Экко забывает, что он не единственный, кто произносит её имя. На его периферийном зрении мелькают фиолетово-красные вспышки. Фиолетово-красный — размытые огни, вспыхивающие на вершинах зданий, никогда не подвергавшиеся человеческой жадности, никогда не обгоняемые наукой в стремлении к добру. Фиолетово-красный — кровь, выкашленная с потрескавшихся губ, когда он прижимает руку к её горлу и грозится сам отправить за пределы мира. Фиолетово-красный — как сестра; ад не сравнится с яростью сестринской потери. — Разве она могла… — Вайолет даже не успевает договорить, но Экко понимает. Он понимает это так, как никогда раньше, и отстранённо задается вопросом, оплакивала ли она Вайолет так же. В том, другом мире, таком далеком от него, что сердце щемит, где Вай ушла, а она осталась. Проклинала ли она Бога, как он? Нет, думает он, она не могла, потому что одна — Бог, а другая — Ушедшая, и они не могут сосуществовать. Он идёт рука об руку с Фиолетово-Красным: фиолетово-красные глаза, в которых плещется безумие, одиночество и любовь — думает он, — любовь настолько глубокая, что окрашивает его руки в бордовый цвет; фиолетово-красная прядь в её волосах, завязанных и убранных подальше от его рук. Фиолетово-Красный — Вайолет. — Мне приснился сон, — начинает Экко. Его голос звучит глухо и пусто. Вай не смотрит на него. Она смотрит на свои руки, словно хочет покрепче вцепиться в них, не дать туманно-голубому посыпаться с кончиков пальцев. Туманно-Голубой — голубые волосы, такие длинные, что устилают землю и рассыпаются вокруг неё ореолом. Экко ухватился бы за каждую прядь и посмотрел бы, куда они ведут, просто потому что знает: все дороги ведут к ней. — У меня было всё, что я хотел, — продолжает он, ковыряясь в ногтях. — У нас было всё, чего мы хотели. И хотя он говорит с Вай, он знает, что она понимает — это не о ней. Он говорит не о Фиолетово-Красном. Он говорит о Туманно-Голубом и её верном друге. Он имеет в виду Бога и последователя, правителя и подданного, солнце и луну. — Не всё, — поправляет он себя, вспоминая, как чиркал спичкой и зажигал благовония, оплакивая глубокий малиновый. — Но у нас было… у нас было достаточно. «У нас была любовь», — хочет сказать он. Но некоторые вещи должны оставаться между богами и их последователями, поэтому он открывает двери капеллы в своём сердце и хранит её там. Любовь, которая у него есть: он хранит её в безопасности, потому что ей больше некуда идти, кроме как к нему. — Нам было куда идти там, — говорит Экко. Он не имеет в виду их. Он имеет в виду себя и эту томительную, ноющую, скорбную любовь, которая цепляется за него, как кусок мокрой тряпки, отягощающий его. Там ему было кого любить. Там был кто-то, кого стоит любить. — И это было прекрасно, но всего лишь на несколько секунд. Он не понимает, что плачет, пока Вай пальцем не смахивает слезу с его глаза. — Ты любил ее? Экко хочется кричать. «Моя любовь на твоих руках!» — думает он. Любовь вытекает водянистыми струйками из его глаз, стекает по коже, окрашивая её в туманно-голубой цвет. Она срывается с его языка в шепчущих словах и стенаниях. Она вырывается из его кулаков, которые вспыхивают фиолетово-красным, когда лопаются костяшки пальцев. Теперь фиолетово-красный цвет нежно держит его руки. — Я не знаю, — решает Экко. Он был влюблён, он знает это; его любовь настолько ослепительна, что разрывает его плоть изнутри. Его органы перестраиваются, и его кровь пульсирует её имя, исполняя макабрический танец с его собственным телом. Но он не может этого сказать, потому что… — Если я и любил, этого было недостаточно, чтобы спасти её. Это ложь. Он спас её — он отматывал время назад, даже когда задыхался, пока кровь текла у него со лба, вытекала из носа и окрашивала землю в фиолетово-красный цвет. Он спас её тогда, но не смог спасти сейчас. — Не в этом смысл любви, Экко, — говорит Вай, наконец-то рискнув взглянуть на него. Но Экко не уверен: в чём же смысл любви, если не в спасении? Если не поддерживать, если не поклоняться, не посвящать, не упорствовать? Словно услышав его мысли, Вай тихо произносит: — В любви нет смысла. У любви нет конечной цели, нет победителя, нет смерти. Она сохраняется или угасает, но тем не менее это любовь. «Тебе легко говорить», — хочет задеть Экко в ответ. Кейтлин жива. Кейтлин не погребена под обломками и пеплом, её пальцы не дёргались в судорогах, её глаза не тусклые и не остекленевшие. И сейчас она ждет возвращения Вай, чтобы утешить её, поцеловать в макушку и прошептать на ухо что-нибудь ласковое. С ней у него такого не было. А ведь могло бы, думает он. И от этого ещё больнее. — Если бы она была… — Живой. Он не может этого сказать. Вай кивает. Она понимает, он знает, она понимает намного больше, чем он. — Если бы… Как ты думаешь, она могла бы жить? По-настоящему жить? Он хочет, чтобы она сказала «нет». Сказала, что шансов не было, что нет вселенной, где она по-настоящему живая. Так будет не так больно (но это будет ложь: где-то есть вселенная, до которой он никогда не сможет добраться, где она живая, она живет там вместе с ним, и это мимолетно прекрасно). — Да. Думаю, она могла бы. Он не знает, что происходит дальше. Всё, что он знает, это то, что внезапно — очень внезапно — его любовь начинает изливаться из него, и он не может её остановить. Она стекает по его рукам, падает на пол, разбрызгивается пятнами туманно-голубого, фиолетово-красного и лесного зеленого. Любовь душит его, рыдания сотрясают тело, а по рукам пробегает дрожь. Любовь Вай тоже душит её, но она скрывает это, прикрывая пальцами глаза и рот. Вау. Какие же они неудачники, думает Экко, задыхаясь от своей любви и своего горя после победы в войне, в которой, как считалось, невозможно победить. Но, по крайней мере, он не умирает в одиночестве. — Она могла бы сделать столько хорошего, — говорит Вай хрипло и слабо. — Перестроить это место с нуля и сделать его лучше прежнего. Экко остаётся только кивнуть. Ему всё равно, могла ли она сделать столько добра; через час, или день, или год, может, он задумается над этим. Он подумает о том, сколько любви в ней было, как она могла бы распространять её вокруг себя после того, как долго сдерживалась. Но сейчас он может только гадать, станцевала бы она с ним, как в тот раз. Позволила бы взять её за руку и кружить по кругу часами напролёт, пока они бы не рассмеялись так сильно, что не смогли бы продолжать? И тогда они — оба раскрасневшиеся — свесили бы ноги с карниза, с которого открывается вид на город, и смотрели бы вдаль. Она поцелует его, и на этот раз он не оплошает. Это будет как в первый раз. — Она могла бы сделать так много хорошего, — повторяет Вай, и её голос срывается. — Я знаю это. Но я просто… я просто хочу вернуть сестру. Это эгоистично? — Нет, — говорит он ей. — Если да, то я тоже эгоист. Он забывает, что другие люди знают его Бога так же, как и он. — Она больше не злилась на меня и Кейт, — говорит Вай сквозь жалкие рыдания. Её голос сломлен, как у животного, умоляющего не усыплять его. Он видит в ней себя. — Она могла бы жить так хорошо — мы могли бы жить вместе, как раньше, и, может быть, ты тоже мог бы быть с нами… Она говорит ещё какое-то время. Экко слушает. Я хочу вернуть своего Бога. Я хочу вернуть свою любовь. Я хочу… — Я хочу, чтобы Джинкс вернулась, — тихо говорит он. Несмотря на свою преданность, он впервые за долгое время произносит её имя вслух.—
Он произносит её имя, потому что она — бог, и он поклоняется ей. Его преданность не избавила его от судьбы, но на несколько мгновений её хватило. Он не будет просить прощения за грех любви, но задастся вопросом, почему это вообще грех: а если нет, то за что его наказывают? Джинкс. Джинкс. Джинкс. Джинкс. Он — Тантал, стоящий по горло в воде горя, его рука слепо тянется за билетом в мир, где она счастлива — где она его. Хороший способ свести себя с ума, но, возможно, каждый влюблённый немного сумасшедший. Незнакомая девушка проводит мизинцем по его руке в баре, застенчиво улыбаясь и глядя на него краем глаза. Она прекрасна — она добрая, она хорошая, и она в здравом уме. У неё светлые волосы, стянутые резинкой, розовые губы и румяные щёки. Но она не бог. Она не сможет пробудить в нём такую любовь, которая глубоко въестся в его тело. А может, смогла бы. Но Джинкс уже это сделала. Джинкс. Джинкс. Джинкс. Джинкс. Он хочет получить плоды своего труда. Он спас мир! Он умоляет богов взглянуть на него, даровать ему хоть какое-то спасение от судьбы, ведь кто, как не он, заслуживает его? Он был самоотверженным всю свою жизнь, таким, таким самоотверженным! Он оставил мир, в котором его пальцы были на ней, на её губах, на её волосах, чтобы спасти остальных. И он думал, что всё будет хорошо, если только он сможет спасти всех снова. Но он не смог. Может, он и мальчик-спаситель, но его спасительницей была она. Она мелькает за его веками, проводит двумя пальцами по лбу и смеётся так ярко, что по позвоночнику пробегает дрожь. Джинкс. Джинкс. Джинкс. Джинкс. Он скорбит по девушке, которая жила; девушке, которая видела танцующие тени и слышала насмешки из ниоткуда; девушке, которая слушала музыку так громко, что она заглушала все остальные звуки; девушке, чьи волосы были такими длинными, что обвивались вокруг её тела; девушке, которая красила ногти в фиолетово-красный и туманно-голубой. А потом он скорбит по девушке, которой она могла бы стать; девушке, которая танцевала бы с ним, пока они отстраивали нижний город из пепла к славе; девушке, которая играла бы с детьми и мастерила для них игрушки; девушке, которая любила бы его; девушке, которую любил бы он. Он не в порядке. Но, может быть, в этом мире — не таком далёком от него — с ним всё будет хорошо. И в том мире, который настолько далёк, что причиняет боль, с ней всё будет хорошо тоже.
