Небо Коста-Брава

      В Моспродюсере дышалось тяжело и тревожно.       И то, что это был Моспродюсер, стало понятно не сразу: вокруг — ни одного конкретного человека, коридоры размытые, неуютные и затертые; кто-то в толпе толкнул Арсения локтем и скрылся за поворотом — ни внешности, ни силуэта, грубая стремительная тень.       Это были съемки? Премьера? Прогон?       Арсений определенно помнил эти помещения, но теперь они казались искаженными, чужеродными: не было видно ни потолков, скрытых в зияющей темноте, ни дверей, ведущих к знакомым залам.       Он когда-то знал этих людей, но теперь не мог назвать ни одного имени, выцепить взглядом ни одной черты лица — толпа шла в определенном направлении и одновременно никуда конкретно, и Арсений шел за ней, потому что не мог не.       Душный воздух сушил горло — глаза не слезились, но были к этому близки, и, когда он оказался за кулисами, снующая между рядов фигура показалась ему смутно знакомой.       Арсений видел его в прорезь между дверьми — и среди обезличенной человеческой массы тот казался минимально понятным, словно... настоящим.       — Шаст? — выдавил он раньше, чем смог это осознать.       Антон стоял метрах в тридцати — за сценой между четвертым и третьим рядами, ссутуленный, в безразмерной толстовке, — и с такого расстояния трудно было бы услышать то, что Арсений сказал, но он услышал.       — Я.       Антон уперся в него взглядом — и зал посветлел, словно выкрученный затемненный фильтр слетел с изображения. Теперь удалось различить детали: справа от сцены в неизменной кепке стоял Стас, и выглядел он свежее, чем Арсений его помнил; слева топтался парень за камерой — Денис? Кирилл? Как его звали? — зал не был набит людьми, но плыл в каком-то рабочем движении, хотя Арсений все еще не мог понять, что происходило.       — Шаст, — повторил он, шагнув за сцену.       Арсений двинулся к нему через ряд кресел, приблизился, и в его глазах — привычных, теплых, — промелькнуло что-то затравленное.       — Шаст, пожалуйста, я не понимаю…       — Арс, — сказал он глухо, почти отшатнувшись, — нельзя.       — Что?       — Нельзя.       — Я… я как будто не в себе сейчас, и все вокруг тоже. Что нельзя? Почему?       — Нам с тобой вместе, — сказал Антон, и то, сколько горечи было в его голосе, сбило Арсения с толку, — нельзя.       И Арсений вспомнил: нельзя.       Тоска в глазах Антона поползла к сердцу, стало как-то сразу больно и нечем дышать; Арсений постарался ухватиться за рукав его толстовки, но Антон одернул руку — мир пошатнулся, затрясся, распадаясь на осколки. Гул зала утих — и все потемнело снова.

‘ ‘

      — Арс?       Голос был ворчащий и взволнованный; доносился до слуха словно сквозь толщу воды.       — Ты чего, ночью не спал?       Голос был Сережин.       Арсению потребовалось время, чтобы осознать пространство вокруг: офис, плакаты проектов на стене, воздух с нормальным содержанием кислорода, никакого темного Моспродюсера с бесконечными коридорами.       — Я… да.       — Тебя Стас искал, сказал, что-то там нужно доснять. Мне подождать?       — На такси доеду, спасибо, Сереж.       — Тогда до завтра?..       Арсению не нужно было уметь читать мысли, чтобы понять, что он беспокоился; но голова трещала, глаза опять чесались, и больше всего на свете ему хотелось забиться в социально изолированный угол и просто… заземлиться. Подышать.       — До завтра. И не смотри на меня так, я не умираю. Просто недосыпаю.       — Если что-то будет нужно — я на связи.       Арсений улыбнулся — липко и фальшиво, он такой улыбке никогда в жизни бы сам не поверил, — но это был максимум, который он в тот момент мог из себя выжать.       Сережу в коридоре поймала девушка из СММ. Краем уха Арсений услышал что-то про двадцать девятое ноября и отстраненно подумал, что не знал даже того, какое сегодня было число.       В последние дни — месяцы? — он существовал в непрекращающемся ощущении дереализации, выныривая из этого состояния, только когда работа требовала искренней эмоциональной вовлеченности.       Проекты неслись мимо калейдоскопом образов, оседая на поверхности сознания. Гремели премьеры, концертные солд-ауты, и этот грохот держался в ушах какое-то время, чтобы через несколько дней затеряться в новых съемках.       — Арсений! — воскликнул Стас, почти врезавшись в него на повороте. — Ну наконец-то! Быстро в кадр!       Арсений не знал, что это был за кадр, и дорогу к съемочной площадке узнал не сразу, но все движение вечернего офиса оказалось сосредоточено там: Минские, Журавль, ребята из крю. И Антон.       Почему-то в шляпе и с маракасами.       В четыре руки костюм надели на самого Арсения, и он снова слабо понимал, что происходило.       Когда совместная реклама у них с Антоном случалась в последний раз? Была ли она вообще?       — Ты помятый, — шепнул Антон в перерыве, — все в порядке?       — Нет, — усмехнулся Арсений, — но будет.       — Арс, я…       — Парни, следующая сцена, начали!       Антон говорил что-то по тексту, и Арсений наверняка ему отвечал — больше механически, чем включаясь в процесс, потому что мыслями был все еще в душном Моспродюсере, там, где Антон одернул руку и сказал «нельзя».       Реальность напоминала кривые декорации спектакля, давно забытого публикой, режиссером и костюмерами — и у Арсения в этом спектакле была главная роль.       Он не помнил ни конца сцены, ни того, как оказался у выхода из здания.       Хмурое московское небо тяжело нависло сверху, ветер колючими порывами жег щеки, и Арсений подумал, что в этом сером ноябре был беспросветно одинок.       Антон поймал его где-то между — перехватил за руку и заглянул в глаза, так, как делал всегда, когда чувствовал, что близилась катастрофа.       — Арс, поехали. Поехали со мной.       Катастрофа сносила декорации и наступала им обоим на пятки.       — Я не могу оставить это… так. Я же вижу, что еще немного, и ты, — Антон остановился, сглатывая. Молчание повисло в воздухе — Арсений услышал гул движущегося города, завывания ветра в панельных щелях, стук сапогов об асфальт; звук дрожал и ложился на перепонки слоями, как если бы все происходило в симуляции. — Сломаешься. Мы вдвоем сломаемся.       — Я не знаю, — тихо сказал он, — но хочу верить, что мы — нет.       И прежде, чем Антон успел что-то ответить, выдохнул:       — Поехали.       Небо не посветлело. Воздух остался холодным и привычно городским, но тем вечером Арсений почувствовал, как робко зашевелилось что-то внутри.       Дальше были долгие разговоры на парковке, прятки по углам и ложная в каждом микродвижении игра на публику — Арсений не злился и не спорил, не тогда, когда с каждым новым новостным заголовком убеждался, что все катилось в непроглядную бездну; но сдаваться начал Антон.       Постепенно и медленно — словно то, что так яростно в последнее время пытались отобрать, тлело по кусочкам.       Антон терял надежду, и Арсений понятия не имел, что с этим делать.       Шквал из проектов, ожиданий и сомнений в завихрениях расшатывал их обоих — и чем дальше это заходило, тем страшнее становилось.       — Арс, — сказал тогда Антон, стоя у раковины, — я не вывожу.       Арсений не вывозил тоже: мотался между Питером и Москвой, спал в основном тревожно и урывками, и вся его поддержка заканчивалась на вымученном «люблю, скоро буду».       — Давай возьмем перерыв? Сдвинем графики на пару дней, махнем… да хоть в Париж.       — Самый романтичный город в мире? — слабо улыбнулся Антон, но эмоцию, промелькнувшую в его голосе, Арсений знал отвратительно хорошо.       Он оказался совсем рядом, родной и теплый; руки скользнули Арсению под футболку, нос зарылся в шею, и мурашки закономерно поползли по плечам.       — В Анталию, может? У них там до самого января — наш август.       Антон выдохнул и сдвинулся, чтобы заправить прядь волос ему за ухо; щеку от ласкового прикосновения почти прожгло разрядом.       Через мгновение Антон его поцеловал — запредельно нежно, так, как будто прижимался губами к фарфоровой статуэтке, — но ничего, кроме въевшейся в душу тоски, Арсений не почувствовал.       — Арс, я не могу больше. Ненастоящие отношения, такси на разные адреса, вранье постоянное. Страх, что мои чувства могут подписать моему любимому человеку приговор. Что карьера — твоя и моя — рухнет, если я где-то скажу «он» вместо «она». Я знаю, что обещал бороться. И боролся. Но не… теперь. Не в этой стране. Не в это время.       Мир не пошатнулся и не рассыпался, земля не ушла у Арсения из-под ног — но ощущение нереальности накатывало на него волнами, потому что Антон не мог говорить такие вещи.       Его Антон, который целовал Арсения на парковке, таскал букеты в театр и оставался тем, за кого всегда можно было держаться; его Антон, который не боялся и не давал бояться Арсению; его Антон, который стоял здесь и говорил то, что Арсений надеялся никогда не услышать.       — Прости, — прошептал он в тишину кухни, — наверное… наверное, все это сильнее нас.       Закружилась голова. Арсений отчетливо вспомнил «нельзя» в Моспродюсере — колени не держали, мозг не стабилизировал картинку, на языке горчила боль, и вместо слов Антона дальше он слышал белый шум. И почему-то морской прибой.       Чей-то голос пробивался в сознание, мягкий и знакомый; сначала показалось, что говорили с улицы, но кухня вокруг искажалась и терялась в причудливых образах, так что через несколько секунд Арсений не смог определить точно, где находилось окно.       — El cielo está tan hermoso hoy. Es una pena que tu marido esté durmiendo.       Это был… испанский?       Арсений попытался двинуться и почувствовал: теплый ветер, треплющий волосы, затекшая от неудобной позы шея, влажный морской воздух — больше не было ни ноябрьской Москвы, ни темного Моспродюсера, потому что Моспродюсер он видел в последний раз семь лет назад, а сейчас был разгар августа.       — Mi marido, — мягко сказал голос, — pasó toda la noche viendo nuestros viejos programas.       Веранду заливали остатки закатного солнца, пепельница на столе пустовала. Антон сидел в кресле — загоревший, гораздо более счастливый, разве что на десяток лет старше своей версии из сна, и испанский ему шел, как шла местная расслабленность.       — Y luego se queja de que no se siente bien, — запричитала Альма.       — Los años ya no son los mismos, — улыбнулся Антон.       Арсений возмущенно поднял голову:       — No dormí, козлы.       Большинство таких слов на русском Альма выучила быстро из-за частоты их употребления, так что они с Антоном нередко ругались интернационально.       — Nosotros también te amamos, querida, — сказала она уже на лестнице, посылая Арсению воздушный поцелуй.       Тело после сна ощущалось ватным.       Он вдохнул соленый воздух полной грудью, стараясь осознать: тревога и прятки по углам остались в той Москве, которую они оба знали целую жизнь назад, Антон — рядом, и ему, да, недавно пятый десяток пошел, а Арсений вообще в испанский паспорт заглядывать боялся.       — Ты как себя чувствуешь? Я решил не будить, но сейчас думаю, что надо было.       — Сон не самый приятный приснился, — сказал Арсений, утягивая его на диван, — зато я там был молод и горяч. И ты тоже.       — Ты и сейчас. Подумаешь, полтос…       — Антон! Я тут, может, переживаю.       — Так я от чистого сердца. Te amo si lo olvidaste.       — Ты всегда переходишь на испанский, когда хочешь признаться мне в любви?       — Он звучит романтичнее, — пробормотал Антон и потянулся, чтобы оставить невесомый поцелуй в уголке его губ. — А вообще небо сегодня красивое. Альма еще сказала, что ты не увидишь, потому что спишь.       Арсений поднял взгляд — и безбрежное небо Коста-Брава ласково посмотрело на него в ответ.