Юродство

              Выпрямившись, он огляделся. Первое, что парень увидел, это свою собственную ладонь с запёкшейся чужой кровью, на которую пучками налипли чужие чёрные волосы. С моментной брезгливостью обтерев руку об брюки, он перевёл взгляд на корчащееся тело под его ногами.       Это самое тело хрипело, откашливаясь слюной со шматками крови, выплёвывая те на керамический кафель и его ботинок. Растрёпанные и чуть поредевшие на затылке волосы содрогались. Сгорбленная спина извивалась и горбилась. Некогда накрохмаленная школьная форма покрылась пыльными отпечатками и уже не выглядела приличной. Лица хозяина тела он не видел, но был уверен, что оно было пунцовое и омерзительное, впрочем, как и всегда.       Медленно подняв голову на разбитую витрину с наградами, в неосыповшихся осколках он увидел десяток отражений своей морды: уже собственная размазанная кровь на правом виске, опухший и заплываюший глаз, прилипшие к лбу волосы, пропитавшиеся смесью пота с кровью. Напоследок пнув в бок Вредителя, он относительно спокойно ушёл.

***

      Парень всегда был для всех молчаливым, спокойным и сдержанным. Его принимали за умного, воспитанного и хорошего мальчика.       Он всегда думал, что внешность у него самая обыкновенная, простая и безликая. Однако однажды ему сделали комплемент, сказав, что он красивый, запоминающийся. Особенно серые глаза, всегда равнодушные и холодные. Комплемент странный, но, признаться, ему было приятно и даже после, вспоминая этот эпизод, он самодовольно вздёргивал уголок губы. Горделивость, куда же без неё.       Учителя почти сразу начали относиться к нему благосклонно. Парень выполнял все домашние задания, контрольные, получал отличные оценки, участвовал в программах, не спорил, не придирался. Только одним грешил: опаздывал или пропускал занятия. Но на это быстро стали закрывать глаза.       У одноклассников славой не пользовался. Его либо побаивались, либо не терпели. Ни с кем не дружил, ни к кому не проявлял интерес или неприязнь, только изредка перекидывался словом с одной девочкой.       Никогда никому не мстил, не отвечал. Как бы не было жалко поломанных карандашей, исписанных в честь него матерными поэмами досок, порванных конспектов, разорванных кофт, разбитых окон, залитых смолой замочных скважен. Нет. Не отвечал, терпел.       Но не смотря на всю старательно выделанную серость и гладкость у него появился активный враг. Насколько парень помнил, то не делал тому ничего плохого или хорошего. Вредитель, как он прозвал про себя этого тщедушного черноволосого, но голубоглазого надоедливого гада, будто взялся из неоткуда, став досаждать и просто напросто мешать сосуществовать. Он никогда не отвечал тому, а тот без ответа наглел. Простые словесные колкости превратились в ту самую смолу.       С самого утра у него было плохое настроение. Вот просто человеческое плохое настроение: все раздражало и выводило из себя больше прежнего, без причины, без какого-либо повода. Просто так.       Вредитель же выбрал «подходящий» момент переступить негласную черту, докоснувшись до него физически, схватив за волосы.       Его рассудок, сердце и тело единогласно забили на так старательно вылепленную маску безразличия и выпустили рвущихся чертей наружу, тем самым удивив их, дав неожиданную свободу. Ощущение и правда было, будто он спускает с цепи собак: края видимости почернели, лишь в центре оставив цель. А дальше топтанные злость, ненависть и гордыня распрямились, вырвались и завладели.       Один рывок и тонкая гусиная шея была схвачена железной хваткой. Всё. Вредитель и когтями в него впился, и по лицу нелепо и дёргано махал кулаком, и ногами пытался пинать - всё тщетно. А парень тогда действительно хотел того придушить. Хрустнуть и дело с концом. Но вовремя одумался. Тот уже покрасневшие, слезящиеся глаза закатил, ногами вяло тряс, весь побагровел, рот открыл как рыба на воздухе.       Когда он выпустил гада, то его самого поразил звук, вышедший из недоломанного горла. Не то хрип, не то стон полный чувств разрезал тишину коридора. Это было так странно, неуместно. Будто того не убить удушьем пытались, а до неописуемого оргазма доводили. Это вогнало в ступор. А после, так же как и мокрые клочья волос, вызвало волну отвращения. Этот вечно важный, везде высовывающийся и, видимо, как-то особо значимый петух выглядел таким жалким, ничтожным и бесхребетным, что об него ноги было жалко вытирать — ещё ботинки заляпаешь.       Сейчас же, вымытый, с мазью на глазу, обработанными йодом ссадинами, парень сидел в приёмной у директора.       Последний тоже был ещё той занозой в одном месте, но уже с другим окрасом, по другому поводу и у всех - директор являлся тайной. Его никогда никто не видел, он никогда нигде не появлялся, соответственно, и слухи об этой персоне ходили ошеломительные. Директора все боялись до испарины на лбу, а накосячившие - чуть ли не до мокрого пятна уже на штанах.       Наконец он дождался разрешения и вошёл в кабинет.       Тот встретил его высотой, простором и холодным светом из больших окон. С книжными шкафами у стены, парой портретов каких-то людей, с правой стороны небольшой софой и этажеркой, в центре стоящим суконным столом, за которым и восседал директор.       О, посмотрев на этого человека, незнающий мог просто принять его за старого, доброго господина, не более, но слухи и легенды делают своё дело - парень испытывал страх перед этим человеком, несмотря на его габариты. И эти противоречивые ощущения забавляли его.       Маленький, худенький человек за пятьдесят, но в серьёзном костюме и с каменным выражением лица что-то царапал металлическим пером по бумаге, абсолютно не обратив внимания на вошедшего.       С каждой минутой игнорирования страх внутри затягивался плотнеющим клубком. Парень продолжил разглядывать обстановку: голубые обои, цинково-жёлтые французские шторы, самый простой деревянный стул под директором. Вот это удивило: парень имел в своём имуществе точно такой же стул - четыре ножки, сидушка и лишь спинка обитая сукном; и он с полной уверенностью мог сказать, что на таких стульях могли сидеть лишь те, кому плевать на свое ментальное или же задницовое здоровье.       Чирканье прекратилось.       — Здравствуйте, молодой человек, — глубоким голосом директор обратил на себя его внимание. Голубые глаза смотрели из-за тонкой оправы очков холодно, но не более, — что вы стоите у дверей, проходите.       Он прошёл, вставая «на ковёр», игнорируя уже нормальный стул для приглашённых.       Директор посмотрел на незаслуженно пустой стул, но оставил этот жест.       — Разговор будет коротким. Я прекрасно осведомлён, что на протяжении всего того недолгого времени, что вы здесь учитесь, мой сын всячески надоедал вам и провоцировал своими действиями. Но, всё-таки замечу, что и от вас не поступало жалоб. Я не собираюсь вас как-либо наказывать, выговаривать, а об вашем отчислении и речи быть не может. Поэтому, по поводу формальности можете не волноваться. Как ваше физическое состояние?       — Жить буду. — Коротко, ясно и отстранённо ответил парень. Он находился в состоянии прострации. Подобного исхода и вердикта он не мог предполагать от слова «вообще».       — Допустим. У вас есть вопросы, которые я могу прояснить?       — Сын? Он ваш сын?       — Да, он мой сын. — Ответил тот тоном таким, что докапываться было более не желательно.       — Как он себя чувствует? Я сильно его... того?..       — Вы сломали ему подъязычную кость. Лечится это от полутора месяца до трёх. Говорить пока не может. Гематома на шее, соответственно. Поредевший затылок и ссадина на нём. Больше, конечно, его душевное состояние встряхнулось, но это ничего.       — Но, подождите, почему вы меня так легко отпускаете? Я чуть не удушил вашего сына, во-первых, во-вторых, ученика. Такие важные шишки как вы обычно в пыль стирают таких как я. Где подвох?       — Шишки, подвох... — тихо проговорил тот. — Вам отвечу. У меня нет времени чтобы воспитывать своего сына, да и возможность уже ушла. Если что его и сможет на него повлиять, так это чья-то рука из вне, социума. Я ждал момента, когда его шутка обернётся против него же, когда вы преподадите ему урок. В какой-то мере я вами воспользовался. Для личной выгоды.        — Понятно. — Потёр подбородок он.       — Если это всё, можете идти.       Он кивнул, развернулся и уже дошёл до двери, дотронувшись до ручки, как:       — Получается, вы у меня в долгу?       Директор сделал удивлённое выражение лица, широко распахнув глаза, видимо, не ожидая подобного. Но лик его как-то поменялся, позабавившись.       — Допустим. — Силуэт тонких губ того приобрёл подобие улыбки.       — Тогда вы можете здесь и сейчас отдать этот долг?       — Как же? — Это было похоже больше не на лёгкую улыбку, а на оскал. Не хищный, правда.       — Ответьте на один вопрос. Почему вы не появляетесь ни на одном мероприятии, празднике, да и в целом держитесь осабняком? Обычно, важные люди везде и всюду, у всех на виду, а вы нет.       Ну, коли ему выпала возможность потешить своё любопытство, стать обладателем такой информации - почему бы нет?       Настроение директора вновь стало холодным, отбросив миг забавы.       — Я физически не могу присутствовать где-либо. — Кратко выдал тот, замолчав.       — Ясно. Он опять кивнул и уже обернулся к двери.       — Разве вы не хотите полюбопытствовать «почему»?       — Это будет уже второй вопрос. — Неопределённо пожал он руками, а после вышел.