Фарфор

Лоб хранил след его поцелуя – короткого, по-отцовски теплого и ни к чему не обязывающего. Руки – отпечаток прикосновения, пожатия крепких пальцев, за которые хотелось уцепиться и не отпускать. Память – воспоминание о комком сжимающейся в груди несправедливости. Усилием заточенной в груди и политой слезами, не солеными, но кровавыми. Сердце брызнуло осколками во все стороны, они вонзались обратно в нее, не проникая дальше возведенных стен, высоких и крепких. Я ни на что не намекал. Сердце могло поспорить; сердце, радостно подпрыгнувшее и окутавшееся счастьем, когда порвалась бумага и наружу выглянул букет сирени. Сердце, нашедшее успокоение той беспокойной ночью. Не только любви и красоты, но и стойкости и свободы. Даже если нет любви, от чувств свободы нет. Иногда приходиться лить слезы, чтобы лилось меньше крови. Только не в этот раз. Может, это просто она сентиментальная и влюбчивая дура, раз для нее все это значило так много, в то время как для него это было в порядке вещей? Начальник отдела ОВД, взрослый, видавший и жизнь, и смерть человек. Кого он мог видеть в ней, просто Нике? Она ведь для него наверняка… как дочь. Я ни на что не намекал… Ника провела руками по волосам. Черные кудряшки расплывались перед глазами. Вплоть до этого момента она и не замечала, что плачет. Баррикады рухнули, стены были взяты штурмом, смыты огромной, безудержной волной. Вряд ли слезами можно было исправить произошедшее, повлиять на чувства, смыть боль и разочарование, проедающее душу – в конце концов, она была не в древнегреческом театре, – но, может, попытаться стоило?.. Скрипнула дверь. В кабинет заглянул Алеф – Ника увидела его силуэт краем глаза, прежде чем развернуться на крутящемся кресле и уткнуться заплаканным лицом в документы. – Курсант Белорецкая? – Александр Федорович. Он почему-то не подошел ближе. Замер на пороге, побарабанил пальцами по дверному косяку, кашлянул. Она не знала, почему решила задать этот вопрос. В памяти оседали остатки того разговора, взвивались, как снежинки в одном из запыленных стеклянных шаров, выстроившихся в ряд на подоконнике, стоило его потрясти, и кололи, больно, как снежинки, только несомые ледяным ветром и настоящие. В тех снах вы – моя жена и союзница. К чему были эти слова? Но они были, и Ника это знала. – Вы верите в прошлые жизни? – спросила она, по-прежнему сидя к нему спиной и отчаянно стараясь не выдать слез в голосе. Алеф встал у своего стола, конечно же, потянулся к своим фарфоровым пуделям. Одному из них, маленькому, черноглазому, тому самому, которого гладил при их первой встрече, он так и не нашел черную пару. Она никогда особо не тяготела к символизму, но сейчас просто не могла прогнать назойливую, досадную, злорадную мысль. В следующую секунду в голове мелькнула еще одна. Горькая. Так, скорее даже не мысль, а осознание. Он так бережет своих фарфоровых собачек. И при этом ему плевать на ее сердце, точно под милицейской формой не видно, что оно в десяток раз хрупче фарфора. – Ника? Он обернулся, приблизился, она поняла это смутно. Глаза вновь застлали слезы, жгучие и обидные. Совершенно бессмысленные. Она готова была ударить себя за то, что снова расклеилась перед ним, теперь не по телефону, а в живую, предоставив отличный вид на свое покрасневшее, зареванное лицо. – Ника, вы плачете? Нет, блядь, пуделей ваших гребаных протираю! – вертелось на языке, вертелись тысячи обидных ответов, горьких, едких, обиженных, но она не могла произнести ничего подобного. В мыслях – сколько угодно, проклятия школы Марти на любой вкус и цвет. В лицо – ни за что. Перед прямым взглядом, ярко-зеленым, лесным, чистым, ей становилось стыдно за все, что она могла успеть подумать. Алеф отнял ладони от ее лица. Опустился на корточки. Сейчас скажет, что слезы — не выход. Ника и рада была бы перестать плакать, да только не понимала, как. – Это я что-то не так сказал или вы не так поняли? – спросил он непривычно мягко. Ника яростно шмыгнула носом. – Как будто что-то из того, что вы сказали, можно было не так понять! Его резкие черты смягчились еще больше, потом исказились; на лицо упала тень сожаления, углубила морщины и тени под глазами. – Вы любите меня, верно, Ника? Мир разбился вдребезги. Разлетелся на хрустальные осколки, замер в пыли фарфоровой крошки и собрался обратно. Конечно. Зачем-то. – Да. – Она подняла голову, смотря прямо и не отводя глаз. Сердце неистово колотилось, но она не обращала внимания. Бросалась с головой в омут, не думая ни о чем. И в придачу почему-то надеялась на то, что это взаимно. Глупости, да и только. Курсант Белорецкая, в вашем-то возрасте... – Да, люблю. Мир пульсировал трещинами, дрожал под давлением тишины, воцарившейся в комнате. Ника не видела ничего, кроме глаз перед собой. Время исчезло, обратилось в ноль; она падала вперед, в эту бескрайнюю, болезненную, рябящюю перед глазами зелень, под аккомпанимент вырывающегося из груди сердца. Он поймал ее. — И думаете, что это невзаимно? Рядом с вами вообще сложно думать, мелькнула мысль, но не успела она ожить на соленых от слез губах, как их накрыли другие, сухие и теплые, шершавые и обветренные и одновременно мягкие. Ника широко распахнула глаза. Сердце совершило последний кульбит на пути прочь из груди и вдруг успокоилось, ощутив как никогда близко биение другого, спокойное и размеренное. Алеф обнимал ее, крепко и отчаянно, извиняющеся. Никины колени задрожали, и он неожиданно ее отпустил. — Новое начало, Ника, помните? — Алеф смотрел прямо и серьезно. — Помню. Он помедлил, и Ника, все еще пребывающая в эйфории, заметила, что руки у него дрожат также, как у нее. — Ника... простите меня. И за те слова — тоже. И за то, что не ответил на ваш вопрос. Да, я верю в прошлые жизни. Теперь. Но новое начало... Ника, согласитесь ли вы стать моей женой и союзницей в этой жизни? Солнце, скрывшееся за тучей, выглянуло обратно и хлынуло золотистым потоком в комнату сквозь открытое окно. Ника думала, что сейчас снова расплачется, но вместо этого неожиданно рассмеялась. Никакой пролитой крови. Никаких шахматных фигур. Сплошной катарсис.