Единение

Они вместе — терпкая смесь концентрированной силы и этот вкус чувствовал каждый, кто хоть раз имел честь встать плечом к плечу, кто посмел встать против, кто имел шанс глянуть со стороны. Глупая попытка давить количеством, а не качеством как всегда кончается очередной бессмысленной бойней, только пытающейся выжать все соки из них, прекрасно зная о бескрайнем характере сосуда. Лололошка взмахивает клинками не хирургически, он никогда не стремился к идеалу отточенных им движений, нет. Он бьет опытом и кровью, что текла из под пальцев ручьями, скрепляя своими металлическим запахом безжизненную рукоять и плоть, удваивая вес удара и остроту лезвия. Лололошка всегда шел вперед не оглядываясь, потому что он — бескрайная стена для тех, кто покоится за его плечами, для тех, чью ношу он взвалил на плечи, для тех, кто стоит у его плеча. И ему не нужно беспокоится о ноже в спине, пока в грудине настоящий пожар бьющегося сердца, заставляющий парня идти вперед, в самый эпицентр врагов, где переда или зада в целом не существует. Но Лололошке плевать, это не то, на что он акцентирует какое-либо внимание, когда перед глазами темнота солнцезащитных очков, густота темного неба и свет зараженных кристаллов. Свет завораживающей магии. Лололошка позволяет себя окружать, позволяет врагу посмотреть на каждый позвонок его исполосованной шрамами спины, будто бы это была не такая же глупая иллюзия выигрыша, как и огромное количества тварей.  Два клинка в руках заставляют чувствовать себя поистине гибким и изворотливым, но лололошка понимает, что чем больше свободы в движениях, тем легче в них потеряться вовсе, и разрезая линию жизни очередного воплощенного, он не может не заметить, как со спины один из врагов подобрался слишком близко, чтобы между временем взмахом лапища чудища и реакции воина не было и зазора. Но лололошка не оборачивается, он даже не вздрогнул от видимого или внутреннего испуга, ударом ноги отбрасывая от себя тело впереди. Лололошка — стена, и смотреть что у него за спиной опасно для всех тех, кого он там оставил. Всех, кроме одного. Точный выстрел в голову, и сзади доносится лишь очередной грохот упавшего тела, на который отвлечься также нельзя, чтобы успеть перебить всех быстрее, чем перебьют их двоих. Лололошка видит железный свет, он понимает, улыбается. Джон, в отличии от Лололошки, держал всех всегда впереди себя. Самый изворотливый враг будет выбирать спину, самый глупый Амбал — затылок,  ну а тот, кто действительно имеет цель задеть — лицо. И Джон следил за всеми позициями сразу, оставаясь позади. Перед всегда будет у него под носом, он знает это, оттого скрывается сзади, там, где тень от чужого силуэта чернее, там, где зло концентрированней. Потому что он, Джон Дейви Харрис, должен быть самой яркой звездой этого поля битвы, и находясь позади, в тени, он всегда горел сильнее всех, ну что за замечательный парадокс.  Используя магию, концентрируя ее на самых кончиках пальцев, в острых костяшках худощавой, но крепкой руки, он подпускал врагов на расстояние вытянутой руки, улыбаясь каждый раз, прежде чем снова обмануть, укладывая очередное безвольное тело зараженного на землю. Джон держит лололошку впереди, дальше, чем врагов перед собой, а все равно оказывается ближе самого юркого Воплощенного. Просто потому что нет между этими двумя и лишнего миллиметра, чтобы кто-то имел даже мизерную возможность ранить. Это не было естественное желание защитить то, что дорого, нет, ведь речь тут совсем не об этом.  Лололошка ощущал эти отношения по-своему. Он оставляет себя без панциря защиты, отдавая всего себя другим, только чтобы утонуть в чужом густом счастье быстрее, чем в крови врагов. И оставляя себя мягкого и ужасно наивного, лололошка способен любить и быть любимым. Он открыт как книжка, обязательно наполненная самыми счастливыми сказками, которые прочитаешь ребенку в сотый раз, тысячный, а тот все равно будет улыбаться и засыпать только потом, чтобы услышать концовку снова и снова. Это опасно, это больно — но ни один шрам на коже уже никогда не сойдет с него, и лололошка будет любить этот шрамик также трепетно, как и тот, кому он позволит выцеловывать их. Как и тот, кому он позволил сделать это.  Они сидят спина к спине, позвонок к позвонку, и Джон позволяет себе опереться затылок к затылку. Это ли не самое интимное, что может быть? Чувствовать друг друга без взгляда, без касаний, только теплом тела? Да, самое интимное, и Джон не собирается это кому-либо доказывать. Он знает , и ему это достаточно. Они  — две стороны одной монеты, но разве разница в орнаменте и номинале делают их разными? Нет, совсем нет. Что Джон, что лололошка, они оба оставляют себя обособленно от других. И пока каждый будет думать о отчужденности Джона, они не заметят насколько близко он держит их к себе. И пока каждый будет думать о том, что прикрывают тыл Ло, он будет продолжать защищать их до последней капли крови на своем орудии.  Они сидят слишком близко друг к другу и каждый является опорой для другого. Никаких объятий или долгих всматриваний в чужие глаза. Они ведь зеркало души, но никому из них не надо смотреть в нее, чтобы почувствовать. Не нужны слова, не нужны взгляды, ничего не нужно для того, чтобы чувствовать любовь и дарить ее, потому что сама любовь не имеет физической оболочки и стараться ей ее придать — глупо, как сказал бы Ло. Или же нецелесообразно, как сказал бы Джон. Суть одна и та же, так? Слова — придание чему-то эфемерному постоянной формы; поступки — такой же язык, как и русский; касания — уточнение. Это приятно, но это не потребность. Очередной монстр рассыпается на маленькие блестящие звезды, и лололошка тяжело вздыхает, слыша, как сзади звенит еще одна кучка Спарков, скорее всего принадлежащие Джону. Когда вокруг наконец становиться намного тише, лололошка все же решается осмотреться, делая неосторожный шаг назад. Силы трения между подошвой и землей ему явно не хватает, и нога предательски скользит, равновесие также теряется где-то в пространстве. Все, что успевает издать Ло — это задушенный звук удивления, прежде чем его спина встретиться с твердой поверхностью земли, выбивая его напрочь из всех размышлений, что были до этого. Джон протягивает руку тому, пока парень лишь хрипит, проклиная утоптанный снег где-то у себя в голове. Все же, падать спиной о землю — это больно, как ни крути, а потому не зазорным будет протянуть руку в ответ, позволяя другому парню поднять себя. Пусть глаза у Ло все еще были зажмурены от боли, он прекрасно представлял ехидную улыбку на лице Джона, что, возможно, вполне себе ожидал такого исхода событий.  — Решил на практике проверить свою теорию? — спрашивает Харрис, будто издевается, пока рука, совсем незаметно для потерянного в пространстве Ло, стряхивала прилипший к Куртке снег. Размышляя о том, кто кому прикрывал бы спину в бою, лололошка опять забыл смотреть под ноги, в итоге неуклюже падая по пути в парк. Джон чувствовал чужое фиаско кожей, видимо, раз нес два стаканчика кофе сам, не отдавая Ло его же напиток.  — Ой, да иди ты. Я тебя скину с твоих качель, понял? — потирая свою спину, ответил Ло, смотря на Джона пусть и нахмуренно, но внутри совсем не обижаясь на того. В конце концов, со стороны он ведь и правда выглядел смешно, а потому пусть и Джон посмеется.  —  Давай сначала до них наконец дойдем, а по пути ты не сломаешь себе ногу, там вот и поговоришь, — бросает Джон, наконец разворачиваясь вперед и продолжая держать курс вперед, туда, куда они изначально и шли. Городской парк, как и весь город в целом, был заботливо укрыт мягким слоем свежего снега, что украшал оголившиеся от ветра деревья и только очищенные от этой напасти дорожки. Земля тоже хотела праздновать и чувствовать этот настрой, оттого наряжалась в свой ежегодный белый наряд с особым усердием, как бы люди не противились этому, убирая и счищая снег со всех доступных им поверхностей. Эта белизна бросалась в глаза, и Джон искренне нравилось то, как выглядел парк в этом белом наряде. Он ценил уединение природы с человеческими желаниями, но не в городе, нет. Очищенные или протоптанные дорожки леса, устроенные удобные лавочки по пути, наконец одиноко стоящие качели, бережно очищенные от снега, стояли и приветствовали их уже не первый раз. Пусть они и были стары, скрытые за тяжелыми массивными стволами вековых сосен и пышными юбками зеленых елей, сюда приходили только они, и было в этом уединении нечто сакральное, заставляющее возвращаться из раза в раз. Будто для них, две одинокие седушки, на которые оба присаживаются, и только теперь Джон может спокойно отдать ло его теплый напиток.  Лололошка кивает, принимая стаканчик, с тоненьким хрустом отламывая носик крышки, дабы наконец открыть напиток полноценно, вдохнуть этот запах теплой корицы с горящим кофе, наконец попробовать сливочный вкус мягкой пены, запивая приятную компанию приятным напитком. Джон же, уже раскачивающийся медленно взад перед, просто держал стакан у своих коленей, смотря вперед. Качение и ощущение отчужденности от бетонных стен города создавали свою атмосферу, где любая лишняя деталь могла ее разрушить в пух и прах. Мысли тут становились яснее, переставали виться и путаться, позволяя сконцентрироваться наконец на себе, уединиться самому с собой. Джон ценил время, которое он мог уделить себе, оттого всегда предпочитал эти качели шумной компании. Приходить сюда в любое время суток — это настоящая свобода. Единение с самим собой — это настоящая свобода. — И все же, я бы, будь у меня возможность, предпочтения путешествовать по разным мирам, нежели сидеть в одном , — спустя пару глотков произносит лололошка, смотря также куда-то вперед, но недолго, поворачиваясь в сторону Джона, чтобы просто сфокусировать на том, что ему сейчас было приятнее всего. Джон был тем самым человеком, что вкладывал смысл во все, замечал ли он это или нет. А потому даже мимика его лица могла раскрыть настоящие мотивы его действий, — но возвращался бы к друзьям. —  Я бы рассматривал возможность путешествовать не одному, — отвечает Джон, продолжая этот незамысловатый диалог о том, что могло бы быть, но никогда не произойдет. Лололошка всегда был чем-то неопределенным. Сейчас он думал о низменном, просто поспать, а уже через секунду размышлял о мультивселенных, пытаясь понять как бы он вписался в законы пространства и времени других миров, других реальностей. Возможно, это и привлекало Джона. — Уверен, ты-то точно придумал способ для этого, — улыбается Ло, отпивая еще немного кофе, чтобы снова почувствовать это приятное обжигающее тепло внутри себя.  Господи, как же сильно он любил зиму, на самом деле. Когда все сверкало ярче любого камня, а солнце, далекое-далекое, будто и вовсе не гревшее их, оставляло мягкие поцелуи. Мороз кусал щеки, заставляя и краснеть, но следом за укусом шли мягкие поцелуи далекой от всех их звезды, и лололошка готов был подставлять обе щеки, готов был целовать в ответ. Выходить на улицу лишний раз просто чтобы прогуляться, пока на голове покоились никогда не затихавшие наушники. Сейчас они должны играть, петь вместе с природой, вместе с ло, пока он кутался в эту атмосферу зимнего дня, безоблачного голубого неба и скрипучего мороза. Он любил выходить гулять один, заплутавшись в самых дебрях давно изученного города, стирая все запомнившееся впечатление каждый раз, только чтобы вновь ощутить все тепло каждого момента, каждого вида, что дарил ему асфальт, дарила ему земля, дарил снег и дарило солнце. Единение с самим собой — это настоящая свобода. Джон лишь кивает, наконец и сам  огреваясь напитком в руках, продолжая смотреть вперед. Это, на самом деле, помогало фокусироваться исключительно на важном, как бы сентиментально это не звучало в данном контексте. От этой мысли Джон даже кратко улыбается, скрывая улыбку эту в стаканчике, но лололошка замечает, наконец отталкиваясь с силой от земли, чтобы качели сдвинулись с места, и они оба мерно покачивались в разном темпе.  — Знаешь, если бы я мог, я бы обязательно взял тебя с собой, — говорит Ло, и Джон внутри себя вскидывает бровь машинально, нежели действительно хочет удивиться, немного не понимая смысла произносить это вслух. Он даже спросил бы об этом, однако продолжает молчать, зная лололошку как никто другой.  Тот никогда не произнесет обыденную фразу с обыденным смыслом, и ожидать от него сюрпризов — это норма. И сейчас Джон знал, что лололошка выдерживает паузу не просто так. Скорее всего, он прекрасно понимает, что имел ввиду этой фразой. Он чувствовал эмоции, что вложил в нее, понимал себя как никто другой, понимал отношение к Джону на высшем, недоступном рациональному разуму уровне. Он сначала прочувствовал то, что произнес, и лишь потом сможет дать Харрису ответ, понятный и ему.  О, нет, Джону не были чужды эмоции, совсем, скорее наоборот, однако будучи человеком практичным везде, он понимал — нельзя оставлять что-то в беспорядке. И даже если шквал эмоций исключительно положительный, их надо сформировать и обозначить. Он уже чувствует то, что хочет сказать Ло., понимает и без слов, но пока это просто горсть образов и способа мышления, Джон не мог в них углубиться так, как хотелось бы парню. Колющий кончики пальцев восторг, горящая на щеках красным цветом нежность и наконец успокаивающая сердце любовь, так трактовал несказанные лололошкой слова Джон, как человек. Красивая картина. «Исключительно рациональная полезность» проносится первая мысль. «успех выживаемости возрастет с багажем моих знаний» проносится вторая мысль. Третья мысль не имела и шанса появиться на свет.  — Путешествовать одному ужасно одиноко, — произносит лололошка, выпуская изо рта дым горячего выдоха, улыбаясь. А Джон впадает в мелкий ступор, прежде чем улыбнуться в ответ. Да, это именно то, что ощущал и сам Джон. Это именно то, что чувствует к нему и сам Лололошка. Потребность не в человеке, а в личности, так трактует это Джон. «Потребность в тебе» поправил бы его Лололошка, вновь кривясь от чересчур далекого от чувственного образа его слов трактования.  В ответ была лишь тишина, и этого «лишь» было выше крыши, на самом деле. Они оба замолкли на долгие несколько часов, нет, на целое бесконечно, которое проводили друг с другом в этом уединенном месте городского парка. На этих качелях, забытыми всеми, кроме самой природы, мороза и солнца. Уединение, когда рядом с тобой кто-то — свобода ли?  Чем ближе вечер, тем острее становились лучи солнца. Оно краснело, стыдясь своего ухода, но обязательно обещая вернуться уже завтра, однако ни Лололошка, ни Джон этому не верили. Кто знает что там на небесах произойдет в течение ночи, что изменит планы солнца на все следующие сутки, неделю, месяц? Уж точно не они, уж точно не люди, и тем, кто верит в прогноз погоды, пора уже смириться с этим фактом. Охлажденный снег скрипит еще громче, он не плачет, а звонко смеется, провожая своим смехом двух парней, пока ветер продолжал качать оставшиеся сами с собой качели, будто махавшие им вслед. Они все так долго сохраняли тишину, что теперь смеяться было еще приятнее, подумать вместе — сладко-сладко, и Лололошка взрывается, как сверхновая, ластится и пролезает одной рукой между чужой и телом, чтобы идти бок о бок. Все же, куртки ему не хватало для полноценного тепла, надо было погреться о тело рядом, признавая, что Джон когда-то там давно снова был прав, так, насчет теплоты куртки.  Вместе, они чувствовали себя единым целым, и именно это чувство является настоящей свободой.