Утопающий в снегу

      Снег. Сначала белые неоформленные снежинки осыпали город, мгновенно превращаясь во влагу на асфальте или на одежде прохожих людей, но постепенно они преобразились в хлопья, которые окутали Йокогаму белой пеленой, накрывающей город атмосферой приближающейся зимы. Акутагава Рюноске ненавидел снег. В данный момент он вызывал только раздражение. Рюноске наблюдал, как белые пушинки опускались на ткань его пальто, и его чуть не до дрожи пробирало от морального дискомфорта из-за влажных следов. Ему хотелось создать из Расёмона тысячу маленьких шипов, которые бы предотвращали контакт с белыми снежинками, но это привлекло бы к себе внимание, которое ему сейчас было не нужно.       Акутагава ждал уже полчаса. Он никогда никого не ждал так долго. Непунктуальность была в списке самых нетерпимых факторов, из-за которого сорвалось немало мафиозных сделок, где требовалось его участие. Мори просил его быть терпимей к опоздавшим, а не то они так растеряют всю клиентуру, но у Акутагавы были свои принципы, которые он никогда не нарушал. До этого времени. Появление некоторой слабости в своём поведение выводило Акутагаву из себя каждый раз, когда он её замечал. Вот и сейчас он наблюдал за тем, как люди радостно оглядывались на виды снежной Йокогамы, и его челюсть сжалась от переполненной злобы.       Акутагава не мог определиться, что его бесило в первую очередь: ненавистный снег, шумные люди вокруг, опоздавший человек или то, что он позволял к себе такое отношение. Ему ничего не стоило развернуться в сторону дома после пяти минут ожидания от назначенного времени, чтобы этот Накаджима Ацуши раз и навсегда понял, что опоздание — неприемлемо. Но Акутагава ждал, разрушая в себе часть устоев, которые в него буквально физически вбивали на протяжении всей жизни. Часть его воссозданного внутреннего мира пошатнулась от того, что он на протяжении сорока минут ожидал одного человека, который, признаться, не в первый раз нагло что-то меняет в его прекрасно устроенной жизни. И, казалось бы, никто не заставлял Рюноске принимать эти изменения, но они сами как-то проникали в сознание и удобно там располагались, беспардонно прогоняя прижившиеся там стандарты, которые помогали Акутагаве смиряться с этой жизнью, а сейчас смирение катилось по наклонной. И дело не в том, что он так легко готов поддаться в это течение переворотов, только потому что миловидный парень улыбнулся ему, а в том, что… Да, вероятно, дело в этом, потому что этот чертов Накаджима Ацуши продолжал улыбаться ему даже после лавины бранных слов, которые Акутагава вываливал в его сторону. Как же раздражал этот противный снег.       На асфальте образовалось много луж, люди по ним ступали, расплескивая воду в стороны. Снег собирался только на редких участках земли, куда не проникали стопы прохожих, но видимость была такая, что казалось, словно снег везде. Визуально он проникал в каждый уголок города, на каждый открытый участок кожи. Акутагаве казалось, что он проник даже под его пальто, заставляя всё тело незаметно дрожать. Или дрожали только его внутренности то ли в раздражении, то ли в ненависти, то ли в обиде. Он убеждал себя, что он не придумал себе в голове всё происходящее, и он не выглядел как дурак, когда пригласил Тигра на встречу. На эту встречу без всякой цели, без миссии, без тренировки. Рюноске не решался даже думать о слове «свидание», потому что это слово было будто из другой вселенной, из паралельного мира, к которому он не мог иметь никакого отношения. Тем не менее, он почему-то считал, что вправе пригласить раздражающего светловолосого детектива на встречу и не быть при этом отвергнутым, ведь ему не могли просто показаться эти взгляды, эти «случайные» прикосновения, эти флиртующие разговоры. Боже, Акутагава даже не знал значения слова «флирт», но почему-то именно оно приходило в голову, когда Накаджима выпаливал что-то в духе «ты можешь снова запрыгнуть на меня», а потом густо краснел.       Но сейчас, промокая под снегом в течение пятидесяти минут, Акутагава понимал, что всю двусмысленность он надумал сам. Этот Тигр мил с ним не из-за симпатии, а из вежливости и преслоутого желания видеть лучшее во всех. Хватал его за руку не из-за желания близости, а для быстроты движения. А фразы, похожие на приглашения проводить время вместе, кидались просто не обдумывая. И Акутагава бесился. Бесился, что повёлся на эту миловидность, на эту непосредственность, на эти рамки приличия. Бесился, что дал себе шанс поверить, что он, с душой, загаженной трущобным детством и мафиозными преступлениями, от которых ему никогда не отмыться, может кому-то действительно понравиться. Бесился, что у него была эта надежда на какое-то подобие счастливого будущего с человеком, который просто будет рядом. С Накаджимой Ацуши. Акутагава зажмурил глаза, заставляя исчезнуть снежинки, которые опустились на ресницы. Когда закончится уже этот чертов снег?       Акутагава звонил уже три раза, не получив ответа. Он достал телефон, яркий экран тут же размылся под каплями снега, Рюноске протер его рукавом пальто, но то было уже достаточно влажным, поэтому размытость никуда не делась, а равномерно распространилась по экрану. В очередной раз рука набрала дозвон, и он вслушивался в эти ненавистные гудки. Эти протяжные звуки проходились по хрупким в данный момент нервам его сердца. На самом деле, Рюноске редко слушал больше одного гудка: подчинённые не позволяли себе заставлять начальника ждать ответа, мафиозные партнёры тоже ценили время. Только Гин могла беспечно не брать трубку, оставляя телефон где-то далеко от себя. В такие моменты Акутагава только раздражался. Но сейчас он чувствал не раздражение, а разъедающее ощущение ненужности. Рюноске втянулся в этот поток сантиментных эмоций и ненавидел себя за это. Как он допустил, что звук бесконечного гудка мог прорезывать в его груди дыру, и не просто резать по контуру, а с трудом, со скрипом соскребать куски кожи, заставляя верить, что этой пытки не будет конца. Он искренне не понимал, почему Накаджима Ацуши не мог ответить на звонок, почему прямо не мог сказать, что не хочет быть здесь, с ним. Такую правду принять легче, чем эту неопределённость, граничащей с надеждой, к которой Акутагава одновременно и тянулся, и проклинал за то, что она нагло засела в его душе.       Рюноске помнил те моменты в жизни, когда ему хотелось себя убить. Это было до мафии, во времена скитания по трущобам с сестрой и с компанией ребят, когда целью каждого дня было найти возможность закинуть в рот хоть что-то съестное. Были дни, когда он не видел в этом смысла, а думал о том, как бы найти где-то пистолет с одной пулей, и пустить её себе в лоб. Конечно, роскоши самоубийства он не мог себе позволить, потому что был ответственен за Гин, а с вступлением в мафию он и вовсе убедился, что только слабаки лишают себя жизни, а он больше таковым не являлся.       Пейзаж размытых фонарей вечернего города раздражал глаза, но он продолжал стоять под снегом, накрытый сырым капюшоном, с влажными волосами, которые не удалось скрыть материей, а в его мыслях крутилось только то, что ему не хотелось существовать в данный момент. Он не покидал своё место уже не потому, что всё еще надеялся на появление Тигра, а просто он даже и не думал, куда ему податься в таком случае. Не хотелось быть нигде. И это было не то желание самоубийства, которое он испытывал в детстве, когда хотелось что-то с собой сделать. А желание просто прекратить это существование, раствориться, как эти падающие снежинки, и не видеть никого и никогда, особенно парня с янтарно-фиолетовыми глазами. Акутагава вдруг задумался, как ему теперь себя с ним вести? Как вести себя с человеком, который безцеремнного наплевал в душу, прекрасно осознавая, что она и так не в порядке. Да, в его душу плюют не впервые, но то и были люди, от которых это следовало ожидать, а сейчас… Конечно, явно показывать, как унижено он себя ощущал, не было в его планах, но больше он не позволит Тигру, и тем более кому-либо еще, приблизиться хоть на миллиметр к себе во всех смыслах.       Фигуры, проходящие мимо, всё время мельтешили перед глазами, хоть и место ожидания Акутагава выбрал максимально отдаленое от дороги. Стеклянный взгляд его был направлен куда-то на асфальт, в лужах которого отражался желтый блеск, переодически перебивающийся тенями прохожих. Но Рюноске вдруг понял, что отраженный свет не возвращался на место, а тень перед ним не двигалась. Он поднял взгляд и увидел Накаджиму Ацуши. Первым желанием было проморгаться, потому что силуэт казался просто иллюзией, которую он надумал у себя в голове уже от отчания. Но чем дольше он вглядывался, чем четче прояснялись и знакомые черты. Лицо Накаджимы было красное, дыхание сбивчивое, в глазах была словно мольба и слёзы, которые не решались скатиться. На нём было коричневое короткое пальто, пуговицы растёгнуты, шарф свободно висел на шее. Он был без головного убора, от чего и волосы от снега все намокли.       — Акутагава, прости меня, пожалуйста! Я вышел из дома вовремя, но в метро застряли поезда. Вероятно, из-за снега, я не знаю. Мы стояли долго, я хотел тебе написать, но уже в поезде понял, что оставил телефон дома. Я думал, прошла уже вечность, когда поезд наконец тронулся…       Накаджима продолжал свой поток оправданий, смотря на него извиняющимся взглядом. Пару слезинок всё же скатилось с его глаз, он быстро их вытер, шмыгнул носом и продолжил рассказывать о том, как он думал, что Акутагава его уже давно не ждёт, и как бы он мог загладить свою вину. А Рюноске смотрел на него всё тем же стеклянным взвглядом, до сих пор не доверяя своему зрению и слуху, и не мог избавиться от мысли о том, что Ацуши, стоящий перед ним в неряшливом виде на фоне вечерней Йокогамы, утопающей в снегу — самое прекрасное, что он когда-либо видел.