Груз ответственности.

      — Всё будет хорошо, Кёрли, — произносит Джимми и подносит ладонь к толстому стеклу криокамеры, поддерживая прямой зрительный контакт.       Убеждает — а, блять, кого?       Его взгляд отрешённый, пустой, даже измождённый; его лицо осунувшееся, бледнее привычного оттенка на тона два и явно уставшее. Но Кёрли не находит в себе никакого сочувствия к тому, кого он раньше мог считать своим другом.       Отыскать что-то ничтожно малейшее и проникнуться жалостью к этому мудаку он не сумеет.       Никогда не сумеет.       Ни куска, ни капли, ни частицы — ни-че-го.       Всё, что ныне охватывает Кёрли целиком — с перебинтованной головы до обрубков всегда адски саднящих ног, — первобытный ужас вкупе с первобытной ненавистью. Поистине, страшная смесь, убивающая рассудок медленно, но верно.       Страшнее алкоголя, никотина и наркотиков; страшнее неизвестности, точки невозврата и элементарной простоты, предрекающей конец скитаниям в поисках смысла жизни маленького человека.       Надёжный капитан надёжного судна.

Это предел?

      — Ты всегда был готов прийти мне на помощь, а я оплатил тебе болью. Хоть и хотел всех спасти. — Джимми продолжает говорить; у Кёрли продолжает дёргаться глаз. — Но теперь ты точно будешь жить.       После того крушения, что потерпел их корабль, Кёрли полностью потерял счёт времени. Он плохо спал, постоянно просыпался, мучился, мычал что есть силы — Джимми, сдавливая обгоревшую челюсть, насильно впихивал какие-то таблетки в его глотку — и проваливался в сон. Потом всё повторялось — снова и снова.       Это было похоже на временную петлю, нескончаемую и жестокую.       Кёрли очень скоро стал воспринимать окружающее сквозь туман: звуки доносились словно издалека, а вечный фоновой шум, что когда-то оглушил капитана при столкновении, гудел в ушах всё громче и давил на черепную коробку изнутри; предметы и лица расплывались перед глазами, обращались в расфокусированную муть.       Свет от ночника, оставленный поблизости и работающий на батарейках, сжигал роговицу — уцелевшим глазом Кёрли видел хуже с каждым прошедшим днём. Когда наступали новые сутки, он не знал; ведь только ебучие секунды, проведённые с ужасной болью во всём теле, тянулись часами.       Время не шло, почти стояло, обретало недосягаемый человеческому разуму характер.       Вечный.       У Кёрли отсутствуют конечности, потому что их разорвало при взрыве; у Кёрли обгорела кожа до кровавого мяса. Он изуродован и жалок.       Джимми говорит, что теперь он точно будет жить; говорит так, будто сообщает радостную весть.       Его тон доводит до белого каления. Потому что тело по-прежнему жжёт, будто оно варится в адском котле, а желудок саднит и отвергает скормленный Джиммом кусок ноги.       Кёрли тошнит, но выворачиваться нечем — в глотке застывает отчётливый горький привкус желудочного сока.       — Всё, как ты и говорил. Вместе нам всё под силу. — Джимми говорит дальше: — Капитан. Я горжусь, что имел честь летать с вами. И быть другом.       Кёрли хочется его ударить, придушить и вышвырнуть в открытый космос. Всё, что Кёрли в состоянии сделать — глухо и жалко промычать, и то этого Джимми даже не слышит.       — Больше никто тебя не тронет. — Он опускает голову вниз, замолкает на какое-то время, прежде чем возобновляет свой монолог. — Мы всё исправили. Я… всё исправил.       Джимми изнасиловал Аню — Аня, заперевшись в медицинском кабинете, на глазах Кёрли наглоталась таблетками и умерла от передозировки препаратами;       Джимми сменил курс корабля, направил всех на неминуемую гибель — Джимми стал капитаном и побудил Кёрли взять ответственность за весь экипаж («Многим непросто заработать себе на хлеб. Но хлеба тебе было мало. Да, капитан?»);       Джимми убил Свонси (Свонси не был плохим человеком) и усадил мёртвым за праздничный стол Дайске — Джимми устроил праздник в свою честь;       Джимми раскаялся перед Кёрли — Кёрли посчитал это аттрицией.       Он услышал выстрел и, когда стекло криокамеры обросло льдом, погрузился в глубокий сон.