упрямый или бесстрашный

1. Выпуск. Прощание. Обещание. — Ну?! Как оно там?! — прокричал Ойкава вопрос, перепрыгивая бордюр. Он бежал сломя ноги, крепко сжимая у груди тетради. — Ты уже всё? — Хаджиме только заметил Ойкаву. Он отложил телефон в карман, поворачиваясь корпусом к другу. Иваизуми сдал свою работу пять минут назад, послушно дожидаясь своих друзей у школы. — Ты как сдал, я сразу начал ускоряться! Еще же есть время, ты чего так быстро? — Написал и сдал, чего ждать? — пожал плечами Иваизуми. — Какой Ива-чан крутой, — заныл Ойкава, вешаясь на шею друга, — Я вот весь в сомнениях. — Уверен, ты написал хорошо, — Иваизуми невесомо похлопал Тоору по макушке, — Наконец-то последний экзамен сдали. — Ты прав. У меня от нервов зуд всю неделю. Теперь пора заняться индивидуальными целями. Под «индивидуальными» он подразумевал Аргентину и Калифорнию, конечно же. На сердце не осталось каких-либо потуг задаться вопросом, точно ли они разойдутся. Точно ли так далеко. Сейчас Иваизуми просто знал, что билеты куплены. Хотя, свой он не решается покупать. Может, он и останется в родной Японии и просто переберется в Токио. Ему всё больше прельщала мысль остаться. Ведь гнаться за чудовищными мечтами Ойкавы было бы глупостью. С каждым днём, каждым написанным экзаменом Иваизуми осознавал неизбежность разлуки. Ему не было грустно. Он ловил себя на мысли, что он вообще ничего не испытывает насчёт этого. Будто чувств не осталось. Втроем они ходили по магазинам, тщетно оставив попытки вытащить и Иваизуми. Тот агрессивно отмахивался, ведь «у него все есть». Сам же Хаджиме засел в кофейне за конспектированием. Осталось совсем немного до поступления, так что он усердно готовился к этому, все чаще пропуская встречи с друзьями и тренировки. — Зачем так рано покупать билет? Ты мог остаться до августа дома, а потом присоединиться к своему Бланко-сану, — причитал Ханамаки, не унимаясь. Парень висел на связующем, издавая жалобные звуки. — Не могу терять времени, сами знаете, — улыбался Ойкава, похлопывая друга по плечу, — Только сильно не убивайтесь по мне. — Ха? Еще чего, — Ханамаки шлёпнул того по затылку, еще сильнее прижимаясь. — Он точно будет убиваться, — прокомментировал позади идущий Матсун, жуя какую-то мятную кофету. — Надеюсь, Ива-чан тоже будет хотя бы скучать, — надул губы Тоору. Матсун не стал отвечать Ойкаве. Такой бред даже слушать не хотелось. Будет ли скучать Иваизуми? Матсун боялся за своего колючего друга больше всего. Тренировки застыли. Третьегодки-выпускники пропустили чуть ли не все запланированные дни. Конечно, в какой-то мере было бессмысленно теперь приходить, но что второгодки, что первогодки с тяжелым сердцем принимали скорую разлуку. Ойкава по-братски прижал Киндаичи с Ватари к себе, когда в последний раз они бунтовали, со словами: — Я очень хорош собою, но вам придется выбрать нового капитана и безупречного связующего. Ойкава очень сильно надеялся, что после выпуска их четверки, Сейджо не опустят руки и в следующем году дадут достойный реванш и дорвутся до национальных. Ему хотелось, чтобы незримая тень Короля Площадки шла позади его кохаев. Чтобы при выходе на площадку они также страстно желали Править Полем. — Ну все, хватит. Вашему выпендрежнику пора готовиться к экзаменам, а вы отрабатывайте, давайте, подачи. Надо чем-то крыть его чудовищные силовые, — причитал Хаджиме, толкая в спину Тоору, уводя от ребят. — Ах, мои подачи настолько безупречны, Ива-чан? — ласкался Ойкава, делая смущенный вид. А глаза были как всегда хищными. — Ты и так это знаешь, Дерьмокава, — бросил Хаджиме, — Чуть не забыл, ребята. К следующей неделе решите между собой – кто займет место капитана и вице-капитана. И они решили. Яхаба подавал большие надежды как и на гибкого связующего, так и на надежного капитана. Шум и гам в клубной комнате грел душу Иваизуми. Ему было важно, чтобы эта жизнь, маленькая, школьная, тесно-нежная, местами горькая, но, черт возьми, веселая, продолжала кипеть. Однажды он спросит у Яхабы о его волейбольных делах, а тот не сможет остановиться рассказывать. Иваизуми определенно что-то терял с каждым днем, что-то оставлял в этих стенах, здесь затеряются смех от глупейших шуток, бессмысленные споры, удары мяча о пол, тиск натягивающейся сетки, шорох под деревяным полом, капельки пота на товарищах после плотной тренировки и лучи солнца, пробирающиеся сквозь высокие окна. Всё это становилось его грёзами, в которые он сможет возвращаться в воспоминаниях и снах. Ему будет не хватать этих парней. Всех до единого. И он надеялся, что тем будет хватать их отсутствия. — Снова ты читаешь? — Матсун шумно присаживается рядом с Иваизуми, подпирая голову под кисть, — В последнее время я не вижу тебя без книг. Прочел больше, чем за всю жизнь, небось. — Заткнись. Ты же знаешь, зачем я учусь. — Кстати об этом… Иваизуми вопросительно выгибает бровь, вопрошая, что же снова произнесет его друг такого неоднозначного, явно намекающего. — А Ойкава знает о том, что ты решил все-таки остатся в Японии? — он говорил шепотом, будто это вселенская тайна. — Он знает, что я рассматриваю и вариант улететь, и вариант остаться. — А мне кажется, что он уже решил для себя, что ты выберешь полететь. — А?! С чего бы ему вообще решать за меня что-то? – Ну, знаешь. Это же Ойкава. — Брось. Все, о чем он думает сейчас - это скорая возможность тренироваться у Бланко-сана. Ни обнадеживать, ни разочаровывать я не буду. У нас… У каждого своя дорога. Март приближался к концу. Пора школы, тетрадей, зубрежки и экзаменов закончилась, тепло начинало обволакивать Сендай. Вот они вчетвером уже стоят на церемонии вручения аттестатов в своих выпускных гакуранах. Черных, хорошо пошитых и выглаженных. Ойкава в этот день светился от счастья, все время показывая язык в камеру. Неужели так рад? Его блеск в глазах задевает Иваизуми где-то очень глубоко, пакуя ее лучезарность себе в коллекцию. Ханамаки радостно и немного неряшливо принимает свой аттестат, корча рожицы одноклассникам. Остальные трое уже получили свои собственные, так что Ойкава принялся фотографироваться, Матсун с радостью присоединяется к этому баловству, а Хаджиме наблюдает со стороны за своими друзьями, все так же откладывая этот миг в голове. Когда же Маки спустился к ним, их-таки затащили на общую фотографию. Вот они стоят вчетвером, прижимая свои аттестаты. Их гакураны мелко отражают блеск солнечного света, на лицах Маки с Ойкавой улыбки до ушей, Матсун ставит «рожки» над головой Ханамаки, смотря в камеру, Иваизуми стоит посередине, зажатым меж Тоору и Маки. Им крикнули «Подвиньтесь ближе, не влезаете в кадр», так что Хаджиме правой рукой прижимает Ойкаву ближе за туловище, другую руку кладет на плечи Такахиро, а голову чуть опускает к Ойкаве. В итоге на финальном снимке он улыбается. Своей спокойной улыбкой, чуть приподняв уголки губ и сведя брови к переносице. После фото Тоору на секунду задерживает свой взгляд на Хаджиме, а тот прокручивает варианты, о чем думает Ойкава Тоору, смотря на него. Гадать было бесполезно. Но и спрашивать Хаджиме не собирался. Их отношения всегда были такими: Иваизуми вечно приходилось читать Тоору между строк, когда он получал этот загадочный, сдержанно-напористый взгляд. Ему все время казалось, что в этом взгляде спрятано тайное послание для него, что-то критически важное, но до того недосягаемое, что Хаджиме предпочел бы не знать. Предпочел бы оставить все как есть, выбрал бы не узнавать Ойкаву Тоору до конца. Он чувствовал, что в этой тайне Иваизуми узнает страшную вещь, не в силах на нее ответить ни слова. Ведь его Тоору всегда мыслил неординарно. В его потёмках разума могло быть что угодно, так притягательно отражаясь в радужках шоколадных глаз. Так они и попрощались – в громких речах и паузах печали. Уже бывшие сокомандники по волейболу прибыли к концу церемонии, вручая каждому по букету. Конечно, их Ойкава-сан получил самый пышный. Тоору в своей манере, совершенно заботливо, читающе подбадривал кохаев, желая удачи. И, конечно, он не забывал нагнать драмы, театрально откидываясь, словно он не из школы выпускается и улетает, а неизлечимо болен и осталось ему два дня. Хотя, конечно, Ойкава Тоору действительно болен. Может даже – неизлечимо. Своей гордостью и перфекционизмом. Хаджиме потерялся в беседе с Киндаичи и Куними, возможно слишком сильно хлопая их по спинам. — Буду следить за вами. А на национальные приеду болеть, — улыбался Иваизуми. Да, он, вроде как, все-таки решил остаться в Японии. Стажировку у Утсуи Такаши он запланировал через университет в Токио. На самом деле, он не на много отстанет от Тоору по отлету. — Ива-чан, идем. Нам уже пора домой, — подошел Ойкава, забирая под руки Хаджиме у первогодок. — Э, Ойкава! Не тяни меня так сильно, — ворчал Иваизуми, следуя за связующим. Теперь уже навсегда своим последним связующим, который отдал последний пас последнего матча. Они попрощались с остальными, направляясь в сторону дома. Эта протоптанная дорога скоро станет такой одинокой, а количество бесконечных раз, когда они проходили этот маршрут наконец войдет в режим «стоп» Возможно, через год, два, пять, десять лет им удастся еще хотя бы раз пройти сквозь эти деревья, эти магазинчики и удастся ощутить под ногами родной асфальт сендайских дорог, но пока… Пока что, может, совсем ненадолго, пока другая пара друзей не полюбит этот маршрут…эта дорога – от дома – до школы – и наоборот – станет обездоленной и некому будет вытаптывать по ней землю. — Ива-чан, как думаешь, когда мы приедем сюда снова, эти деревья станут выше? Я читал, они могут быть прибавить в росте еще больше, особенно оно, — задумчиво расспрашивает Ойкава, не сводя глаз с крон камфорного дерева. Оно было и так большим, чуть куцым после зимы, но летом оно всегда приобретало величественный вид. — С каких пор ты разбираешься в деревьях? — удивился Хаджиме, замечая на лице друга умиротворение. — Э? Ива-чан, ты разве не помнишь? Это ты мне рассказал об этом дереве, — Ойкава сделал свой фирменный обиженный вид, дуя губы. Всё так поменялось и завертелось, что Иваизуми и вправду запамятовал. Когда им было по пять лет, их дружба только началась. Тогда Хаджиме еще не научился своим колкостям, грубости и жестокости, он любил изучать мир, всё, что окружало его в пределах их района. Частенько маленький Иваизуми разглядывал водяных жуков, пойманных на реке Хиросэ, пока Тоору корчился в своей брезгливости. Он обожал собирать на той же реке камни необычных форм, глупо вручая самый восхитительный, по его мнению, Ойкаве, в попытках удивить, влюбить в себя, одарить вниманием, ведь пятилетний Тоору был той еще принцессой, которую хотелось завоевать. Хаджиме рвался в бой, когда его мама приносила новую энциклопедию про динозавров, он еще не умел читать, но смотря на эти яркие картинки различных ящеров не мог не нафантазировать кучу несвязных историй, пересказывая друзьям со двора, а затем – своему лучшему другу. Иваизуми не страшился полученных ссадин и заноз после взбирания на дерево, как раз то дерево, камфорное, в их пятилетнем возрасте еще не сильно большое, но уже крепкое и надежное. По правде говоря, забираться на него было нельзя, ведь посадил его еще в свои далёкие годы местный старик в память об ушедшей из жизни жене, но Хаджиме, честно-пречестно, и не думал осквернять этим образом память. Так и пролетели года, Иваизуми гордо забирался на древо, победно возвышая кулак в воздухе, а Ойкава восторженно хлопал в ладоши внизу, не намереваясь получить занозы. Тогда они вдвоем любили болтать обо всем и ни о чем сразу, и как-то так, меж споров и смеха, Хаджиме рассказал об истории этого столба, который, кажется, был интересен только им двоим. Старик, уже покинувший мир, рассказал ему о своей истории, о военных годах и нежно любимой жене, которую он похоронил, а после посадил это необычайное древо. В самом деле, камфорное дерево не растет в таких местностях как Сендай или почти на всей доброй доле Японии, обычно оно располагается на знаменитых южных островах Японии: Рюкю, Кюсю, Сикоку и Хонсю. Старик поведал Хаджиме, что оно растет долго, но может вырастать до пятидесяти метров. Помнится, пятилетний Иваизуми был ошарашен от невозможности дотянуться и представить эту величину. Он мечтал дожить до максимального роста древа. Было так много вещей и событий, которые Иваизуми восхищенно рассказывал Ойкаве, что неудивительно – часть из них забылась. Хаджиме удивленно смотрит на семнадцатилетнего друга, прокручивая все, что было связано с этим древом. Оно стало выше. Но все еще не пятьдесят метров. В голову врезались воспоминания о давнем лете, когда им было по одиннадцать. Камфорное дерево было вечнозеленым, так что круглый год оно светило своей приятной зеленой листвой. Также оно обладает лечебными свойствами, из него делают камфору, эфирное масло. Тем летом он подумал, что он бы сделал так же. Так же как и старик, посадивший древо. Он бы так же нежно посвятил Ойкаве дело, если вдруг им придется попрощаться. Хаджиме еще был слишком юн, чтобы придать тем чувствам и мыслям форму, но уже тогда, нет, еще раньше, он был готов отдать всю нежность и заботу, память и уважение своему Тоору. Ураган ностальгии всколыхнул разум Иваизуми, его щеки вспыхнули от смущения и невинности себя ребенком. Сейчас все эти грандиозные метафоры и сравнения казались бредовыми. Нынешний Хаджиме, может быть, и хотел бы отдать Ойкаве всё, но позволить он себе этого не мог. Не мог дать и повода для того, чтобы удержать Тоору. Он четко и линейно осознал – его стоит отпустить и не щекотать его нервы возможностью притормозить. Ведь всё земное, насущное и простое тяготило бы Ойкаву. Ойкава Тоору предназначен для большего, его тянет выше, даже выше пятидесяти метров этого чертового камфорного древа. Иваизуми не смеет посягнуть на свободу и амбиции друга. Потому что это всё, чего хочет Ойкава Тоору. Потому что он создан для того, чтобы сиять на пьедестале мировой арены. — Думаю, к тому времени, как мы вернемся сюда, мы забудем о нем. Если вообще вернемся, — размеренно произносит Хаджиме, окидывая взглядом некогда драгоценные формы зеленых крон. — Не будь так пессимистичен. Мы еще вернемся к нему, а оно будет еще шире и выше, — Ойкава не поддался на настрой друга, толкая своим плечом плечо Иваизуми, — Не если, а когда мы окажемся здесь снова, мы обхватим его могучий ствол в пять, а может, шесть метров. Будем по разные стороны и схватимся за руки, победно улыбаясь, идёт? — Тоору был в чудесном настроении, заметил Хаджиме. Он улыбался так, что внутри всё сжималось. — Идёт, — сдался Иваизуми, шумно вздыхая. Спорить со связующим в такие моменты гиблое дело, — Но твои руки слишком короткие, чтобы дотянуться, — и все же порцию колкости Хаджиме приносит по расписанию. — Эй! Ива-чан, мои руки самые изящные и грациозные! Я что, зря связующим стал?! Нет, посмотри! Давай-давай! На мои руки посмотри! Они длинные! Длинные, говорю!!! — Тоору разъярённо совал свои руки Иваизуми в лицо, кривясь в возмущении. — Убери свои загребуки, Мусорокава, — отворачивался он, но в итоге срываясь на смех. Не изменится никогда его наслаждение от подтрунивания Ойкавы. — Ну ты и садист, Ива-чан! Это было крайне грубо! На этом глупом обещании закончились их школьные годы. Они больше не смогут вернуться в то время или же поправить что-либо. Им больше не было прока оборачиваться. 2. Молчание. Авансцена. Исповедь. Апрель и май прошел в почти что полном одиночестве. Хаджиме сдал вступительные в Токийский университет спортивных наук, в самый перспективный - Ниттайдай. Хотя Иваизуми никогда не блистал гениальностью, в его случае всегда решало упорство. С самого выпуска со школы ему не хватало моральных сил «хвататься за последние крупицы времени, что остались у них с Ойкавой», он твердно решил двигаться дальше, как бы тяжело ни было. Ведь только так он избавит себя и друга от ненужных остановок на пути становления великого связующего Ойкавы Тоору? Сам же Ойкава… Он, как ни странно, не особо и возмущался. Первое время Тоору таскал Хаджиме с собой по магазинам, ссылаясь на то, что ему нужны вещи в Аргентину. Иваизуми не мог поверить, что это так заботило этого идиота. Поэтому со временем его стал заменять Ханамаки, и никто не был против. Все молча свыклись с тем, что Иваизуми торчит дома, ездит иногда в Токио для сдачи вступительных, смотрит себе общежитие там и возвращается. Но наступило первое число июня и осталось всего восемь дней до отъезда Ойкавы Тоору в солнечную Аргентину в погоне за несбывшимися амбициями в родной стране, в погоне за своим семпаем и кумиром – Хосе Бланко. И тогда что-то пошло не так. — А ты уверен, что Ойкава вообще согласится? — спрашивал Иваизуми, недовольно подпирая на себе Маки. — Ну, это же, типа, последний раз, когда мы соберемся такой компанией? Вот вы с ним можете потом хоть целый романтический трип по Северной и Южной Америке устроить, а мы с Матсуном останемся здесь одни одинёшеньки, так и забудете о нас! — еще пуще прежнего завыл Ханамаки. — Эй, заткнись! Что еще за «романтический трип»?! И я поеду в Токио, почему все вокруг не верят, что я не собираюсь таскаться за ним по миру как какое-то дополнение к его персоне!? — возникал Хаджиме. — Я недавно с ним виделся. Если честно – полная жуть. Он словно собирается сразиться с десятком Ушивак и десятком Кагеям, — размеренно добавил Матсукава, идя позади друзей. — Я держу с ним связь, о чем ты? Он снова убивается в тренировках? — Иваизуми не хотел верить ушам. — Иваизуми, вы собираетесь вообще не общаться? — спросил Матсун, уводя глаза в небо. Собираются ли они общаться? Разумеется. Иваизуми не отказывался от Ойкавы, как и Тоору от Хаджиме. Это словно ограничить доступ к кислороду, словно река впредь будет обходиться без камней и его берега выйдут за пределы территории, заполоняя водой всё живое. Им не хотелось наводнения. Им не хотелось конца. Все это молчание объяснялось одной простой истиной – Хаджиме нужно было отпустить тормоза Тоору. Они общались. Каждый день Иваизуми спрашивал, что тот ест, высыпается ли, не переусердствует ли. Обмен сообщениями не прекращался, однако видеться они действительно перестали. И это не совсем было их желание. Иваизуми сдал вступительные, так что ездить в Токио стало рутинным делом. Остаться в Японии для Хаджиме стало окончательным решением после долгих размышлений. Он не отказывался от цели стажироваться у Утсуи Такаши, но сделает он это позже и через хорошую базу – университет, а не прилетит в Калифорнию с пустым чемоданом и потерянными глазами. Иваизуми вдруг понял, что смысла гоняться за Ойкавой не было никакого. Он не догонит его, да и незачем. Его друг должен сам строить свой путь. Хаджиме захотелось стать профессионалом в своем деле. Так что он выбрал Ниттайдай в Токио. Они с Матсукавой были в столице чаще, чем в Сендае, ведь Матсун тоже поступает в Токио. За Ханамаки Иваизуми не переживал. Они вдвоем смотрели свои новые общежития, сдавали новые экзамены и возвращались домой самым поздним рейсом. В этой суете Хаджиме затерялся, погряз в чтении и изучении, что не оставалось сил на что-либо еще. И даже не заметил, как глубоко внутри себя был рад забыться. Казалось, встреться они с Ойкавой вот так, как обычно - грядёт серьезный разговор или его друг снова кинет ему тот самый мрачно-загадочный взгляд, посылая невидимый сигнал. Хаджиме боялся увидеть в глазах Тоору печаль или просьбу остановить его. Он бы точно не стал этого делать. — В любом случае, хотя бы напиши Ойкаве, — не унимался Маки. — Ладно. Так и быть. «Привет. Ты поел? Маки зовёт тебя на днях в традиционный дом с онсеном Матсукавы. Будем только мы четверо» Иваизуми написал и отправил, но почему-то он заранее знал ответ. «Хэй, да, поел якисобу! Наверное, откажусь, передай мои сожаления Маки-чану!» Так он и думал. Хаджиме тяжело и грузно вздохнул, скидывая руки Маки с себя. — Ну, вот, убедились? — Хаджиме правда бесился. Не знал от чего: от настойчивости Маки или от ответа Ойкавы. Начинало казаться, что его бесило вообще всё. — Что-о-о?! Иди к нему домой и переубеди! — Чего?! Не пойду я! Я и так с вами время потерял. Валите куда хотели, а я домой, — взрывается Иваизуми, поворачивая в противоположную сторону. — Но ведь только ты имеешь вес в решениях Ойкавы! — напоследок кинул Ханамаки. Только он имеет вес? В его решениях? Этот бред Хаджиме не желал слушать. Если так подумать, то идея сама по себе дерьмовая. Ойкава – будущий профессиональный спортсмен, он не будет пить алкоголь. Да даже не будь он им, Тоору не мог терпеть даже запаха. Скорее всего, он занят своими делами и готовится к отлёту, какие прощальные вечеринки у онсена? Голова Иваизуми кипела. Но ведь Маки тоже прав. Это действительно их последний, возможно, шанс – увидеться всей компанией и проводить своего друга в новую жизнь. Почему Ойкава отказывается? Что снова творится в этой золотой голове? О чем Иваизуми не знает? Его терзали догадки и сомнения. Бог с тобой, Ойкава Тоору. В реальной жизни он расскажет всё Иваизуми Хаджиме. Ведь тот придет к нему домой. Ойкава готовится. Готовится приобрести так много, что приходится быть готовым потерять почти всё. За эти месяцы после получения аттестатов всё, чего он хочет – сбежать подальше и не возвращаться, пока в его руках не будет покоиться победа и лощёная сладкая гордость, в представлениях связующего, полностью упокоенная. Вот только Тоору всё больше казалось, что вместе с его школой уходит что-то катастрофически важное. Что-то сыпучее и неуловимое. Возможно, это радость. А, может, беззаботное время. Его нельзя, по правде, назвать беззаботным. Ему всегда приходилось батрачить, как проклятому. И не потому, что кто-то его недооценил. Ему всего навсего самому никогда не нравилось всё, чего он касался. Иваизуми нравилось в Ойкаве каждая неровность и шероховатость. Абсолютно точно – Хаждиме потерял несколько лет и получит раннее облысение от чокнутого Тоору, но Иваизуми, хоть и бывает взбешён, точно не жалко подарить другу свою молодость, здоровье, свою жизнь и себя. Такие громкие речи никогда не были прризнесены им, но совершенно ясно – лежали или, может, даже парили меж их душ. Иваизуми сильно осунулся, пока шел до дома Тоору. С каждым шагом он был всё ближе к возвращению домой, но совесть взяла верх над ним. Чуть помявшись у двери, он постучался. Ему открыл мальчонка младших классов, немного потрёпанный, наверное, после прогулки с друзьями. Хаджиме любил этого мальчика. Он знает его с рождения, не раз забирал вместе с Ойкавой с садика, а потом со школы. Иваизуми даже учил его волейболу с футболом, пыхтя под летним зноем. Был на каждом его дне рождении, коих было всего ничего. И этот мальчик, конечно, обожал Хаджиме в ответ. Это был двоюродный брат Тоору – Такеру. И хотя они не родные братья, старший лелеял младшего до посинения. Что удивительно, ведь Тоору редко трогали по-настоящему такие существа как дети. — Хаджиме! — мальчонка кинулся обнимать гостя, жмуря глаза. — Такеру, я не против, чтобы ты меня так звал, но будь осторожен с другими. Нельзя же так переходить на неформальное общение, даже «кун» не добавил. А вообще, я тебе «Иваизуми-сан», — с теплой улыбкой ответил Хаджиме, ероша колючие волосы Такеру. — Брат вообще тебя называет «Ива-чан» – и ничего! — смеется Такеру, — Давай я тоже буду тебя так звать? — Не лучшая идея, хотя мне нравится. Но, боюсь, твой брат устроит скандал. — Он принцесса, — пролепетал Такеру, посмеиваясь. — Тоору и правда принцесса, — хмыкнул Иваизуми, — Кстати говоря, а он дома? — Да, снова что-то заумное читает, проходи, Хаджиме! Сделав глубокий вдох, он перешагнул порог этого дома, который не раз посещал. Младший Ойкава крутился вокруг него, словно приехал наконец долгожданный брат. И Хаджиме понимал, почему Тоору, вероятно, сейчас почти не проводит времени с племянником, однако и за младшего было безумно печально. — Такеру, я поднимусь к твоему брату наверх, ладно? — Постой! Я еще не показал тебе свою точку съема. В последний раз вы с братом мерили её в январе. Я теперь еще выше бью. Посмотришь? — Такеру жалостливо глядел на Иваизуми. — Ох, хорошо. Пойдем. Но не думаю, что там сильно что-то поменялось, — дразнил Хаджиме. Было нескончаемо жалко этого парнишку. Никто кроме Тоору с ним не играл. А теперь он и вовсе один, — Слушай, ты бы мог приходить ко мне, раз твой брат пока так занят. Не болтайся без дела, с друзьями тренируйся, — Хаджиме перешагнул порог дома, входя на задний двор. Это место всегда отзывалось в нём с какой-то ноющей досадой. Задний двор Ойкавы никак не поменялся со времён их детства. Трава там всегда была пострижена, забор и старые качели давно отцвели и нуждались в новом покрасе. Только кусты, разве что, сильно вымахали. — Ты же знаешь, братик скоро совсем о нас с тобой забудет. Улетит за океан, я с ним больше не поиграю, — эти тяжелые слова маленького мальчика никак не вязались с ним. Хаджиме удручённо поднял взгляд в небо: ясное. Как и решение Ойкавы. — Я знаю. Но он точно не сможет забыть тебя. Ты же такая зазноба для него. Прямо как он для меня, — бывший вице-капитан мягко улыбнулся, поднимая с сухой травы мяч. — Значит, ты никогда не сможешь забыть Тоору? — совершенно логичный вопрос. Такеру не вкладывал в предложение ничего большего, чем сам Иваизуми почувствовал. Но почему же Хаджиме так пронзил ступор? — Хорош молоть, кто-то обещал показать точку съема выше, чем в январе, — Иваизуми поднял мелок и прошёлся взглядом по меловой отметине на стене. В январе Такеру мерил высоту съема с Тоору. Почерк был точно его. Такой размашистый и косой. Писал, кажется, в спешке. Иваизуми почти уверен, что спешка была меж громким смехом и улыбками братьев. И на его лице непроизвольно воцарила нежность. Они провели там еще некоторое время после мерки точки съема, играя в футбол и отрабатывая подачи Такеру. Иваизуми точно хотел бы себе такого сына. — Ну а потом я убежал, у меня только пятки сверкали, я правду говорю! — заливисто смеялся Такеру, тяжело дыша. — Уверен, твоя мама тот еще нагоняй устроила тебе, — смеялся в ответ Хаджиме, ероша волосы Ойкавы младшего. Они закрыли дверь, со вздохом падая на холодный пол. Хаджиме помог Такеру развязать шнурки кроссовок, пока тот не изменился в лице. — О, брат сам спустился. Иваизуми потребовалось несколько секунд, чтобы осознать услышанное, после чего он резко повернулся, чуть не сломав себе шею. Тоору стоял в свободной белой кофте, чуть мятой и, Иваизуми готов ручаться, пахнущей свежестью. Синие шорты и длинные носки, а на голове творился бесконечный хаос. Волосы то ли после душа, то ли от долгого сна были в беспорядке. На лице красовались его круглые очки. Такой домашний Ойкава был где-то там – меж линии жизни и судьбы на ладони Хаджиме. — Ива-чан, как давно ты тут? — спросил Ойкава. — Недолго. Увидел Такеру – немного с ним поболтал, — почему-то атмосфера стала неловкой, словно нужно сделать вид, что они повседневно общаются, а не давно в физической разлуке. Что-то тянуло Хаджиме к Тоору, но что-то грузно оседало внутри, при попытке удержать на лучшем друге взгляд. — Ты не играешь со мной, так что Ива-чан составил мне компанию! О, а еще мы мерили мою новую высоту съема, теперь я прыгаю выше на… — Чего-чего ты сказал? — перебил его Тоору, недовольно хмыкая. Хаджиме еще на самом первом слоге «Ива» напрягся, а далее просто прикрыл глаза, — Не называй его так, — Ойкава Старший скрестил руки на груди, выгибая бровь. — Но почему? — недоумевал мальчик. — Только я могу его так называть, — хладнокровно отчеканил Тоору. — Да ты всё равно скоро улетишь, я его каждый день буду так называть вместо тебя! Ты даже не узнаешь. — Эй, ты как со старшим разговариваешь, Такеру? — грозно наклонился Ойкава, спуская очки вниз по переносице. — Вот будет Ива-чан плакать по тебе, наблагодарному, я приду к нему, чтобы утешить. Ты всё равно забудешь нас! Ты ничего не сделаешь с этим! — смеялся Такеру, чуть прячась за Иваизуми. — Ну ты паршивец, иди-ка сюда, чего спрятался за Ива-чаном?! — Тоору попытался схватить младшего за ногу, но тот закрылся третьим лишним в семейной перепалке. — Так, оба перестали, — Хаджиме спокойно оградил между ними пространство, трепля обоих по макушке, — Во-первых, я не буду ни по кому плакать и меня не надо утешать, во-вторых, Такеру, я же говорил тебе, Тоору не забудет тебя, в-третьих, мне вообще с этого момента всё равно как вы меня называете. Хоть арбузом обзовите. Из пустяка драму делаете. Вы точная копия друг-друга. — Вообще-то, я хочу быть похожим на тебя, а не на брата, — заявил Такеру. — Я заметил, как вы хорошо проводили время вместе, — огрызается Тоору, в последний раз обводя взглядом Хаджиме. Он повернулся назад, поднимаясь наверх. — Боже, как вы мне дороги, — вздохнул Иваизуми, желая добавить в конце пару матов, но уши Такеру пока к этому не готовы. Спустя минуту за Такеру пришел отец, так что они с Хаджиме обнялись на прощание. Иваизуми взял с младшего обещание извиниться перед Тоору в следующий раз и не вредничать. Тот мужественно согласился. Он ведь хочет быть похожим на своего Ива-чана. Осталась первоначальная цель – разговор с Ойкавой. Эта цель и так была тяжкой, а теперь она еще и нелепая благодаря недавнему. Тяжелый вздох. Он поднимался наверх как на каторгу, не издавая шума о пол. За эти годы он изучил каждую неровность этого пола и лестницы. — Эй, Ойкава, я вхожу, — предупредил Хаджиме и, не дожидаясь ответа, вошёл в комнату. Тоору сидел за компьютером в наушниках, просматривая национальные матчи. Правый наушник был одёрнут, так что он вкурсе нахождения Иваизуми в комнате. — Не могу поверить, что ты спорил с младшеклассником на серьезных щах, еще и обиделся. Он же твой брат. — Ива-чан, ой, прости, Арбуз-чан, ты пришел, чтобы отчитать меня? — не отходя от компьютера, ответил он. — Прекрати. Нет, не для этого. По правде, меня Маки заставил. — О, чудно. Бедный, бедный. Заставили. Ничего, можешь идти домой. Я всё равно не поеду с вами. — Да что с тобой? — Хаджиме вскипел, подходя ближе и ставя на паузу матч, — Я пришел не для того, чтобы мы снова поссорились. — Я очень занят, Ива-чан, — сдался Тоору и тяжело вздохнул. Только сейчас Иваизуми заметил на лице друга нездоровый цвет, темные круги под глазами и потрескавшиеся губы. Тоору отодвинулся от стола, роняя голову на живот Хаджиме. Тот непроизвольно зарылся ладонью в волосы, чуть поглаживая, — Прости. Я снова повёл себя как придурок, Ива-чан. — Я не Ива-чан, я Арбуз-чан, забыл? — посмеялся Иваизуми, поднимая лицо Ойкавы на себя, — Все хорошо, тебе необязательно ехать, я всё понимаю, — как-то моментально смягчился Хаджиме, этот болезненный вид Ойкавы ломал внутри него всю жестокость и грубость. — Может быть, я заеду ненадолго. Но, зная их с Матсуном планы, я не буду пить вашу дрянь. Мне никак нельзя, — нежно улыбнулся Тоору, вставая с места, — Я очень устал, побудешь со мной немного, Арбуз-чан? — Ойкава добрёл до кровати, падая. — Хорошо. Они лежали в тишине некоторое время, пока дыхание Ойкавы не стало выравниваться. В какой-то момент он даже задремал, так что Иваизуми поспешил снять очки с друга, если тот окончательно уснёт. Но от этого движения Тоору открыл глаза. — Спи дальше. Я только снял очки. Сломаешь ведь, — тихо прошептал Хаджиме, оглядывая сонного Тоору. — Спать надо ночью, — сам себе сказал Тоору, переворачиваясь на бок. Он поднял свои шоколадные глаза на Хаджиме. Их лица находились в паре сантиметров друг от друга. — Как твоя подготовка? — решил нарушить неловкость Иваизуми, опуская взгляд. — Да сам знаешь. Мы же каждый день переписываемся. Сейчас вот анализировал матч сборной Аргентины прошлого года. — Они круто играют. — Несомненно, — коротко ответил Тоору, всё так же не сводя глаз с друга, — Надо бы съездить с тобой в Токио, хоть посмотрю на твою новую общагу. — Как только найдешь время, — согласился Хаджиме. — Что насчет стажировки? — прямо в точку. Тема, которую они обходили стороной. — Ойкава, я не отказывался от нее. Я поеду, но не сейчас. Я не готов так сильно менять жизнь, улетать в неизвестность. Понимаю, ты ждал от меня другого… — Стоп, Ива-чан, — остановил его Тоору, — Ты думал, я потребую от тебя этого? — недоумевал Ойкава. — Нет, но понятно ведь, что лучше бы я сразу полетел в Калифорнию. Наша разница во времени убийственная. Двенадцать часов – это невозможно. Когда я буду просыпаться – ты уже будешь спать. — Послушай, — Ойкава подвинулся чуть ближе, хватая за плечо, — Я решился улететь задолго до того, как ты сказал о стажировке. Понимаешь? Твоя Калифорния не была даже в планах, когда я сам решил за нас двоих, что будет. Думаешь, я не считал, какая разница часов у Японии с Аргентиной? Это первое, что я загуглил, Ива-чан, — улыбнулся Тоору, вглядываясь в друга. — Просто все делали вид, будто ты отнесёшься к тому, что я останусь в Японии так, что сильно расстроишься, хотя никто не давал четкого ответа, — протараторил Иваиузми. — Ты не ранишь меня этим, Ива-чан. Нисколько. Да, тяжко будет, но мы же всё ещё друзья. Как-нибудь да привыкнем. — Ойкава, скажи, а когда ты… Ты решил окончательно насчет… Насчет Аргентины… Ты… — Чувствовал ли я вину? Безусловно. Ива-чан, в том, что мы разделимся есть трагедия. Но кто-то должен был сделать это. Кто-то из нас двоих. Мои цели не остановить, но я не мог переложить этот выбор на тебя. Я ведь знаю, ты бы в итоге в твоем фирменном стиле позлился, а потом почти с угрозой паковал бы мне чемодан. В этом весь ты. До одури благоразумный. И всегда думаешь обо мне. Я прав? — Тоору поднял брови, заглядывая глубоко в душу Хаджиме. — Я… Я не знаю. Не уверен, сделал бы я так. Ты всё хуже читаешь меня, — эта фраза звучала шутливо, но спустя миг преобрела угрожающее звучание. Ойкава помрачнел, хмыкнув. — Тогда как бы было? — Я уже не знаю, делаю ли, делал ли я для тебя благо, — вот и все. Сказал. Выпалил. Отрезал. Та мысль, то несформированное , то тягучее и липкое, что копилось. Иваизуми даже не осознавал, что оно капало ему внутри на мозги, но, как озвучив, стало ясно – признался в своем страхе. — Не понимаю, о чём ты, Ива-чан, — Тоору обеспокоенно поднялся на локтях, усаживаясь на кровати поудобнее. Хаджиме отвернулся. Этот разговор случится сейчас? А ведь он просто хотел спросить, пойдет ли тот пить и купаться. Он тяжело вздохнул. — Ну, знаешь. Я не такой и крутой, каким вы с Такеру меня считаете. Чисто объективно, есть и процент, когда тебе лучше бы двигаться без меня, — он и сам не понимал, что хочет сказать. Слова лились в хаотичном режиме. Кажется, сейчас Иваизуми искренен как никогда. — Я не знал, что Ива-чан любит пострадать, — то ли в шутку, то ли всерьез произнес Ойкава. Хотя, больше походило на второе. Его тон был холоден. У Иваизуми резко пронеслась мысль, что если бы Ойкава был в другой, более сильной команде, с потрясающими первогодками, которые пробуют все новое как Карасуно или же со стабильной Шираторизавой, он бы добрался до Национальных. Хаджиме не мог отделаться от мысли, что его лучший друг потерпел крах из-за него и других товарищей, которые не так гениальны, как Кагеяма, не так быстры как Хината, не так надежны как Нишиноя и не так прогрессировали как сам Ойкава. Раздумья о том, что сам Ива-чан удерживал Тоору в этой не самой впечатляющий команде - приводила в ужас. На его голову вылился ушат вины и сожаления, что его лучший друг не получил своего шанса на Национальных из-за самого Иваизуми. — Если бы ты поступил не в Сейджо… Будь ты с более сильными товарищами… Ойкаву словно шлепнули по лицу. Эти слова вызвали мерзкое желание выбить все дерьмо, что сейчас Иваизуми себе придумал. Будь это обычный день, он бы сдержался и нацепил привычную дежурную улыбку, сделав вид, что он не воспринял эти слова всерьез, но сейчас все эмоции от проигрыша, краха и незакрытых желаний достигли своего пика, что он со всей дури хватает Хаджиме за ворот мастерки, качая в разные стороны, начиная кричать. — Да что ты вообще можешь знать о том, что лучше для меня, придурок!? Ойкава никогда не называл Ива-чана придурком — Чт… — Ты и на половину не знаешь, что я чувствую. Думаешь, мне хотелось бы разделить победу с другими? Думаешь, мне хотелось бы, чтобы за мной стояли другие товарищи? Думаешь, я хотел бы, чтобы моим асом был кто-то другой кроме тебя?! Да ты просто идиота кусок, Ива-чан! Он никогда не называл его идиотом. Воздух начинал сдавливать легкие в этом тесном месте, им двоим уже было слишком тяжело сидеть и соображать. Наверное, в обычный день и Иваизуми наградил бы Ойкаву в ответ порцией обзывательств и рукоприкладства, но он искренне думал, что его слова имели смысл. Что это было логично. Ведь проблема не может быть просто в одном Ойкаве. Не может быть, что этот парень «просто недостаточно старался», «не так сильно стремился», «не так умён», «не так талантлив». Это все, блять, даже близко не так. Никто в этом грёбаном Мияги даже на миллиметр не в курсе как Хаджиме обо всем том, что Тоору пережил. Иваизуми один в мире знал, как себя чувствует Ойкава и что «весь этот волейбол», «все это желание победы» значило для него. И даже сам Иваизуми страшился мысли, что он себя обманывает и он точно также не близок к истинному Ойкаве, который сидит где-то далеко в этой придурковатой голове. Ива-чан принял на себя это таскание за воротник и крики. Он даже почувствовал, что заслужил это. — Ива-чан, я правда… — Тоору был измотан криками и одёргиванием своего друга за ворот и своей собственной усталостью, — Ты правда невыносим, — на издыхании добавил он. Он опустился с кровати на пол, тяжело дыша. Руки связующего накрыли свою макушку, опуская ее к полу. Послышались всхлипывания. Хаджиме не видит способа утешить его. Он даже подумал, что, возможно, лучше оставить его и вернуться домой, но всё его существо хотело упасть к нему на пол, прижать покрепче и не отпускать. Его сердце билось в сто раз чаще, чем когда-либо. Его терзала боль неистовой силы, настолько, что его желудок свернуло. Он шумно вобрал воздуха в легкие, произнося: — Ты еще хуже, — на последнем слоге его голос дрогнул. — Ива-чан, — Ойкава поднял голову в сторону Хаджиме, — Я влюблён в тебя. Его голос звучал звонко и тихо одновременно. Но все так же разбито. Иваизуми не понял, что только что выдал его друг. Он, право, думал, он в бреду. Это же какая-то игра слов или сарказм? Издёвка? Прикол? Хаджиме точно знал, что это выражение лица у Ойкавы как сейчас никогда не несло шутки, но он молился всем Богам, чтобы сейчас Тоору неудачно выразился. Температура в комнате стала невыносимой, живот скрутило пуще прежнего, а ком в горле подкрался настолько близко, что стало тяжело дышать. Он попытался сжать простынь, но его руки не слушались, застыв, не в силах пошевелиться. — Ойкава, что… — Да я понял уже, — отрезал Тоору, — Я просто должен был тебе сказать, — усмехнулся он, уводя взгляд с ошарашенного Иваизуми, куда-то вдаль, — Прости, я припас это признание на мой последний день в Японии, хотел выпалить тебе эту чушь в лицо прямо в аэропорту, но… — он рассказывал об этом так, будто идет речь о его завтраке, а не о том, что он влюблен Бог знает сколько в своего лучшего друга и уже спланировал свое признание, но что-то заставило его озвучить это сейчас. — И как давно? — все, что смог вытолкнуть из себя Хаджиме. — Я думаю, что я всегда любил тебя. И только тебя, — несмело пробубнил связующий, — Ты ведь всегда знал, что ты у меня на первом месте, да? — фальшиво засмеялся он, — Но осознал я это только в этом году, — сердце пропустил еще один резкий удар. Иваизуми понимал, что, наверняка, такие слова даются Ойкаве с трудом, но он ничего не мог сделать с накатывающей дрожью. — Ты совсем охренел, сволочь? — прорычал Хаджиме, накидываясь на друга всей дурью с кулаками. — Ива-чан, ты чего?! — заорал Ойкава, уклоняясь от нешуточного нападения, — Я сказал правду! Я не шучу! — И мне, по твоему, от этого легче должно стать, идиот?! Я сейчас из тебя всё дерьмо выбью! — внезапно нахлынувшая ярость окутала разум Иваизуми, он кричал так громко и не знал, как реагировать, как дальше продолжать дружить с этим парнем и почему это признание вызывает такую бурю эмоций, — Ты хоть понимаешь, что творишь, Ойкава? — голос смягчился на его имени, глаза начали застилать предательские слёзы. Он отпустил Тоору, так и не ударив, как обещал. Высвободив руки, он заметил, как же сильно он дрожит. Что с ним? Почему это так трогает его? — Ива-чан, я никогда не смел думать, что ты ответишь мне взаимностью. Я просто хотел сказать это, чтобы попытаться забыть это. И, может, начать новую жизнь там, в Аргентине. Я ведь не глупый, как бы ты ни считал. Уверен, я смогу полюбить кого-то еще! — бодро произнес Тоору, кажется, сам не веря в это. Кого-то еще? Полюбить? Он машинально залез в кровать, затягивая своего друга за футболку с собой. Он укрыл Ойкаву, а тот прижался к груди Хаджиме, все сильнее прячась в изгибе шеи Иваизуми. Его дыхание было таким горячим, шпарящим кожу. Но так было всегда. Все это время и все эти разы, когда они обнимались в кровати, Иваизуми всегда чувствовал Ойкаву так близко. Пушистые ресницы Тоору щекотали горло, а волнующе-трепещущее чувство в груди стало обволакивать парня, разливаясь теплом. Он готов выбить всё дерьмо из этого придурка, но, кажется, привязанность и любовь к нему выше него. Это так не логично, это противоестественно, что он чуть не побил его за признание, но спустя секунду притянул его к себе. Но Иваизуми не привык жить по-другому. Он всегда поступал так. Никогда не был способен оттолкнуть и отказаться от Тоору по-настоящему, в конечном счете всегда возвращая его и заботясь. И он всегда надеялся, что этого им будет достаточно. Ведь пересекать эту черту чудовищно страшно, как бы стыдно ни было признавать все эти странные мысли, закравшиеся ему в голову, когда им исполнилось по четырнадцать. Ойкава ведь… Всегда ему нравился. Он до омерзительности красив и хорош собой. Иногда случалось, что их переглядки на матчах и уроках слишком долгие, от чего начинало плавиться сердце. Бывало так, что Ойкава слишком сильно прижимался, жалуясь на жару или холод, и Хаджиме чувствовал, что даже лучшие друзья так не делают. Не могут друзья и обниматься всю ночь, зарывшись в гору одеял и плотно прижимаясь друг к другу, не гладят по спине, не выводят невидимые узоры по ключицам и позвоночнику. Это всегда был Ойкава, все эти эмоциональные метания начинал именно он, а Иваизуми просто привык делать вид, что у всех друзей так. Хаджиме постоянно ругал Тоору за его поступки, но эту часть их дружбы он никак не комментировал, совсем никак. И, кажется, это было ошибкой. — Я бы никогда не выбрал кого-то вместо тебя, — шепчет Ойкава, дрожа в руках Хаджиме, — Это касается не только нашей дружбы. Я бы никогда не предпочел себе другого товарища на площадке. И тот последний мяч я отдал именно тебе, потому что это был единственный правильный выбор, — кажется, он больше не плачет, — И я бы отдал последний пас тебе даже сейчас. — Какой в этом смысл, если я не смогу забить? — искренне недоумевал Иваизуми. — Эй, Ива-чан, а чьи слова о том, что на площадке шесть игроков? — Хах, ты прав. Они пролежали так еще пару часов, пока Тоору не начал сопеть и снова открывать глаза в панике. Будто Иваизуми мог испариться. — Я пойду, ложись спать, с тебя хватит компьютера, — Хаджиме неловко расцепляет объятия, накрывая Тоору пледом. Нужно что-то сказать. Но что? Хаджиме закрывает рабочий стол на компьютере, гасит свет, приоткрывает окно, ведь только с приоткрытым окном Ойкава хорошо спит. Дергает ручку, но его одёргивают. — То, что я сказал, — сонно бормочет Тоору, — Не про любовь, про тебя в команде. Запомни это. Потому что это правда. И это важнее всего. Ты лучший для меня, Ива-чан. — Засыпай, — все, на что был способен Хаджиме. Он выбежал из дома с целой горой чувств и вопросов. Больше всего он ненавидел во всём этом мысль, что он ничего не сделал для Ойкавы. Иваизуми не смог продолжить разговор об этом. Это казалось адом, неприступной темой, чем-то страшным и до ужаса неловким. Хаджиме с ужасом просыпается посреди ночи, чуть ли не вскакивая. Он кое-как уснул после долгих размышлений и метаний, но ночной кошмар окончательно разрушил хотя бы часовой сон. Кошмар… Скорее, это был бредовый сон, в котором нет логики. Не имели смысла те касания и дрожь, окутавшая их двоих во сне, теплая улыбка друга и нежный поцелуй, такой трепетный и заботливый, что хотелось вырвать своё сердце без анестезии, прижаться еще ближе и молить о большем, тихо шептать самые громкие слова о любви и привязанности. Этот сон имел достаточно много общего с реальностью, за исключением той сладкой близости и чувств, выкрученных на полную. Иваизуми чувствует всю гамму и без этого – он привязан к Тоору. Но всё остальное – не его история. Хотелось расплакаться как последний идиот от мысли, что, кажется, их дружба закончилась раньше намеченного. Ойкава еще даже не улетел за океан, не превратил свои мечты в жизнь, не доказал, что он – самый лучший, а их нить судьбы уже резко оборвалась. 3. Инспирация. Импульс. Катарсис. Хаджиме засунул бы все эти бутылки куда подальше, если бы не бесконечные уговоры Маки. С него стекло уже море воды, пока они с Матсуном перетаскивали где-то надыбанные бутыли с сакэ и пивом, а потом брались за тяжеленные канистры с «чудо-водой» – так заверил Ханамаки. Они прибыли в традиционный летний дом Матсукавы этим утром, а к вечеру уже должны быть пьяны. Но сейчас Иваизуми абсолютно ничего не хотел. Летний зной пробил в нём дыру. — Надеюсь, это всё? — тяжело дыша, спросил Иссей. — Кажется, да! — прокричал со стороны онсена Такахиро, — Отдохните пока. — Огромный же у тебя онсен, — прокомментировал Иваизуми, оглядываясь. — Могли бы позвать хоть всю команду, — согласился Матсун. — Они бы были несомненно рады, но напаивать своих кохаев – плохо, вроде бы, — отшутился Ханамаки. — Ойкава не придет? — поинтересовался Матсун. — Я же говорил: два дня назад он сказал, что нет. Но, возможно, заедет ненадолго, — раздраженно выпалил Хаджиме. — Мог бы и спросить вчера или сегодня, — фыркнул Маки. — Вот сами и спросили бы, — вздохнул Хаджиме. Между Торру с Хаджиме повисла тишина. Даже сообщений они друг другу не слали. Два дня ада и бессоных ночей. Иваизуми уже стёр себе лоб. Так часто он бьется им об стену или заряжает себе ладонью. Хаджиме знал – его друзья понимают, что что-то случилось, но любезно делают вид, что ничего не происходит. Его бесили все эти догадки и недомолвки. Скрытость и шушуканье. Двойное дно и намекающие вопросы. Но он ничего не мог сделать с этим. Потому что сейчас Хаджиме является самым главным ублюдком, который не ответил на признание лучшего друга ни «да», ни «нет», перед этим угрожая побить, а затем два часа обнимая. А после – исчезнуть в ночи, погасив свет. И, самое важное, полностью не способен утешить друга. Иваизуми осознавал, что хуже всего сейчас самому Тоору, но страх и трусость перевесили заботу и беспокойство. Хаджиме начинал задумываться – а не урод ли он? Точно урод. Самый гадкий. Когда солнце начало падать за горизонт, окрашивая кучевые облака ярким розовым цветом, стало легче. Внутри Хаджиме уже побывало несколько банок пива, пару шотов адской смеси Ханамаки и добротное количество сакэ. Если бы не плотный ужин перед этим, он бы уже валялся на полу. А вот Маки отпирался от еды, за что и поплатился. Его ждёт мощное похмелье утром. Хаджиме уяснил – пить на голодный желудок – зло. — Я еще искупнусь, — ставит в известность своих собутыльников Иваизуми, хотя те не слушают. Они что-то с особым рвением мешали в стакане и очень громко пели. Отдаляясь от них к пустому онсену, в голове Иваизуми наконец-то стало тихо. Сегодня он уже искупался пару раз, хорошо размякнув в горячей воде, но уже как час делать было абсолютно нечего. Сняв с себя одежду, он плавно погрузился в обжигающее тепло. Вода нежно обволакивала его, даже начинало клонить в сон. Он пролежал так еще некоторое время, пока из дома не начали доноситься до ужаса громкие крики. Еще громче и радостнее. Иваизуми дёрнулся, собираясь вылазить и, наверное, ложиться спать. Только Боги знали, как он устал за этот день. И как же он пьян. Первый опыт алкоголя в его жизни был не таким плохим, но ноги Хаджиме начали подкашиваться на этом скользком камне. Он чуть присел, чтобы уравновесить вес, осторожно выбираясь. Взгляд устремился в небо. Краски заката уже почти стихли, так что наверху стал преобладать темный, дымковатый цвет. А издалека начали виднеться маленькие вспышки света. Звёзды скромно пожаловали на небосклон. Из шумной части дома начала доноситься мелодия. Он сначала, право, не понимал, что за песня и почему она так знакома. Чуть прислушавшись, сердце моментально пропустил удар. Это была одна из тех самых глупых песен, которые любил Тоору. Сладкая, смазливая, поют ее такие же нежные мальчики, от которых у Хаджиме закатывались глаза. Он, право, и не помнит, что это за группа и сколько там человек, но точно знает – Ойкава любит эту песню. Она вышла буквально неделю назад, еще до нелепого признания и молчания, но в день выхода Тоору завалил сообщениями их общий чат. Помнится, Ойкава назвал эту песню чувственной… Чувственной. Иваизуми очень отдалённо понимал определение этого слова, форму и цвет, но, наверное, и самого Ойкаву можно обозвать этим прилагательным. Тогда Хаджиме слушал эту песню как очередную приторную рекомендацию друга, смиренно дослушивая до конца, хотя никто не контролировал прослушивание. Можно было и бросить на середине. Да, точно. Тогда Хаджиме вслушался в слова, немного выделив для себя парочку интересных фраз. «Прямо сейчас я пристально смотрю на звезды Но даже одинокими ночами я понимаю, что я не одинок» Это то, что я хотел сказать тебе В этом мире, где больше нет тебя Есть только один «правильный ответ» Однажды «мы» превратится просто в «тебя» и «меня», ведь так? Мы вместе прибежали в этот светлый мир, рассекая тьму, Найти «правильный ответ», который может осветить этот мир, - Это было нашей сияющей мечтой Сколько раз мы ошибались, пытаясь достигнуть его Сколько провели бессонных ночей И сейчас, пристально глядя на звезды В этом мире, где больше нет тебя, Я ищу единственную, самую яркую из них Однажды мое путешествие все же закончится Как бы сильно я не боялся этого Но даже если тебя не будет рядом Думаю, я смогу остаться собой Я всегда буду помнить те слова Что однажды ты сказал мне «Конец – это начало чего-то нового» «И так будет продолжаться вечно» Это и есть тот ответ, который мы всегда искали Ради того, чтобы мы смогли полюбить этот прекрасный мир Чтобы, даже если мы останемся одни, мы смогли жить дальше Мы вместе прибежали в этот светлый мир, рассекая тьму Неважно, насколько мы были опутаны этой мрачной темнотой Мы всегда вместе боролись с ошибками Сколько раз мы ошибались, пытаясь достигнуть его Сколько провели бессонных ночей И сейчас, пристально глядя на звезды В этом мире, где больше нет тебя, Я ищу единственную, самую яркую из них» *прим. от автора: song “涙の答え” (Namida No Kotae) by Kanjani8. Всю песню Хаджиме был неподвижен. Боялся движением руки не расслышать какого-то слова. Казалось, каждая строчка вскрывала его раны, обнажала чувства и сдирала всю грубость с жесткостью. Ему определенно не нравилось, что в данный момент происходит у него в районе груди. Что-то адски колющее начинало проделывать в нём дыру. Иваизуми Хаджиме вообще никогда не плачет. Разве что после проигрыша на матче. Разве что после глупой бессвязной от слёз речи Тоору. Разве что теперь. Третья причина для слёз – его уничтожила глупая, несуразная, сладкая песня нежных мальчиков. И как же так получается: все три причины – Ойкава Тоору. По щеке неконтролируемо скатывались слёзы, пока на последний аккордах Хаджиме не начал поспешно смахивать их с лица. Ресницы намокли, застилая взор и так уже порядком пьяных глаз. Всё его существо скрутило и разрубило пополам, сжало и выкинуло с крутого обрыва. Он разомкнул губы в тяжёлом выдохе, хватаясь за шею. Иваизуми чувствовал себя полным ничтожеством. Однажды «мы» превратится просто в «тебя» и «меня», ведь так? Действительно превратится? Хаджиме не представлял своей жизни без Тоору. Как бы сильно я не боялся этого Но даже если тебя не будет рядом Думаю, я смогу остаться собой Сможет ли? Осилит ли? Сколько провели бессонных ночей И сейчас, пристально глядя на звезды В этом мире, где больше нет тебя, Я ищу единственную, самую яркую из них Ищет. Будет искать. В этом мире, где больше нет тебя Хаджиме совсем не хотелось мира без Тоору. — Эй, ты чего там уселся? — от новой порции слёз его останавливает Матсун. Это была отрезвляющая оплеуха, за которую Иваизуми был благодарен. Было стыдно за эти розовые сопли. — Кемарит что-то, вы там чего? — Хаджиме попытался выдать бодрый голос. Поворачиваться не торопился, надеясь на скорую ночь. Там он скроет свои постыдные глаза. — Да вот… Ойкава, как и обещал, заскочил, — слишком уж настороженно объявил Иссей. Иваизуми дёрнулся, чуть поворачиваясь. Ойкава стоял в дверях с Матсуном, держа стакан с чем-то похожим на сок. — А, это хорошо, — вытолкал из себя Хаджиме. Черт возьми, не мог Мистер-Совершенство приехать чуть позже? — Ну я пойду, вы тут пока… Развлекайтесь, в общем, — стушевался Иссей, убегая внутрь. — По-моему, только они вдвоем тут развлекаются, — комментирует Тоору. Хаджиме впервые слышит этот голос за два дня. Боже, он скучал. — Так поздно приехал, — говорит очевидное Иваизуми. Всё еще был повернут спиной и, по правде, бубнил себе в нос. — Только закончил тренировку. — Что пьёшь? — кажется, Хаджиме начал задавать самые идиотские вопросы. — Как и заверял: не алкоголь. Обычный… Сок? — Это правильно. — Слушай, Ива-чан, — двери закрылись, а шаг друга стал приближаться, — А ты много пил? — Ойкава сел на корточки рядом, пытаясь заглянуть в лицо другу. — Эм, да нет? — неуверенно, — Хотя, полагаю, что не так уж мало, — хмыкнул он. — Почему один? — немного с грустью спросил Тоору. — Да грущу просто, — выпалил Иваизуми, не подумав. Градус точно дал языку расплестись, — То есть, нет. Просто отдыхаю, — реабилитироваться получалось плохо. — Все хорошо? — вопрос Тоору прозвучал до дрожи заботливо и нежно. У Хаджиме снова заныло в груди. — Спать хочется, не обращай внимания, — Иваизуми пытался улыбнуться, не заметив, как машинально повернулся корпусом к Ойкаве, обнажая мокрые глаза. — Ива-чан… — вздрогнул Тоору, хватая того за плечи, — Ты чего это? — он обеспокоенно двинулся ближе, опускаясь к онсену, так что его ноги намокли в миг. — Что? О чем ты? — Боже правый, не дай Ойкаве узнать, что тот плакал. — Ты тут плачешь в одиночестве, что ли?! — разбушевался Тоору, потряхивая за плечи. — Чушь не неси, тут влажно, я вообще-то весь сейчас мокрый. — Да, но… — Не нужно, — отрезает Иваизуми, сбрасывая с плеч руки Тоору. Только череж мгновение он осознал, как это было грубо. — Знаешь, Ива-чан, то, что я тебя люблю – совсем не секрет. Ты и так это знал. Не думай, что я вкладывал в признание пошлый подтекст, — Ойкава пытался не звучать обиженным, — Ты мне всё еще дорог как друг, — такие искренние слова выбивали Иваизуми из колеи еще больше. — Я совсем не это имел в виду, не поэтому оттолкнул сейчас. — Хорошо, — кивнул Тоору. — Это ты включил ту хреновую песню? — решает спросить Хаджиме. Он бы точно не задал бы этот вопрос трезвым. Слишком опасный край разговора. — А, нет. У Маки радио играет. Сам удивился, поэтому остался, чтобы дослушать. Ты же знаешь, она мне понравилась, — хихикнул Тоору, — Но неудивительно, сейчас держится в чартах. Люди любят такие песни. — Да уж. Видимо, многим сейчас разбивают сердце, — снова ляпнул. Да что не так сейчас с мозговой деятельностью? — Что, прости? — выгнул бровь Ойкава. — Ну, текст. Там про одиночество и прощание, — язык совсем заплетается. Сидеть в одном положении совсем осточертело, так что он меняет положение, подбирая ноги под себя. — Ты узнал себя в песне? — Возможно, — честно выкидывает Хаджиме. Алкоголь выключил фильтр, но Иваизуми все еще держался, чтобы не выдать детали. В то же мгновение Хаджиме тонет в теплом омуте объятий. Ойкава затягивает его в близости, сжимает его в кольце рук, лишая воли к сопротивлению, словно пленника. Иваизуми обессиленно капитулирует. В его ладонях – тлеющие угольки привязанности, обреченной на разлуку. От него веет самим Ойкавой, солнцем, разлитым в волосах, и нежностью, укрытой глубоко в груди. — Ты не один, Ива-чан, – надрывно шепчет Ойкава, успокаивающе гладя по спине, словно убаюкивая бурю, – Я не прощался с тобой, – уже шепчет, – Если хочешь… Если хочешь, давай спишем мое признание на дурацкую шутку! Ива-чан! А? Забудем об этом, и будем как прежде? Прошу? Не терзайся из-за меня… Простишь? Простишь? Я сморозил чушь. Перепутал все на свете. Я же идиот, Ива-чан, полный идиот! Только не будь одиноким, – Ойкава тараторит в лихорадке, шепчет на грани рыданий, полу-плачет, всхлипывает, срываясь на крик, произнося его имя, прижимаясь все крепче, словно ища спасения. — Ойкава… – едва слышно шепчет Иваизуми, ощущая, как тепло Тоору обволакивает его мокрое мерзлое до нитки тело. Их ноги переплелись, а руки Ойкавы, словно кисть художника, нежно выписывают плавные линии на его спине, а горячее дыхание обжигает шею Хаджиме, словно клеймо. Эти трепетные ресницы вновь щекочут горло, а теплые губы нечаянно мажут по щеке в отчаянной попытке прошептать мольбу. — Ива-чан, я… Целует. Хаджиме не помнил, как это желание возникло в нем, но вдруг, словно молния, ударившая в сердце, он осознал – все, чего он жаждал в этот миг – коснуться губами. Сквозь бормотание Тоору и яростный стук собственного сердца, Иваизуми, ведомый неведомой силой, опустил ладонь на шею Ойкавы, притягивая к себе. Хаджиме оборвал его на полуслове, на застрявшем в горле своего имени, мягко, трепетно соединяя уста. Его пронзило электрическим разрядом, на долю секунды парализовало. В миг отрезвление, как ледяной душ, окатило его. Губы действовали сами по себе – чуть приоткрывшись, он невесомо смял нижнюю губу Тоору, ощущая чужое дыхание, словно воздух между ними начал танцевать, переплетаясь в новом, волнующем ритме. Как воздух начал обмениваться меж ними и создавать новую температуру. Ойкава с тихим, удивленным стоном, словно вопросом, отозвался на его несмелый поцелуй. Звук был достаточно непристоен, из его уст Иваизуми, честно, слышал такое впервые. Пальцы Иваизуми, словно потерявшие волю, зарылись в шелковистые пряди, оглаживая затылок Ойкавы, что, судя по всему, пришлось Тоору по вкусу. Он чуть откинулся назад и с неприлично сладостным звуком приоткрыл рот, не в силах противиться. Ойкава судорожно сжимал футболку Иваизуми, боясь нарушить хрупкую реальность. Внутри Хаджиме бушевала река чувств и эмоций, готовая выйти из берегов. Он вдруг понял – все происходящее сейчас не казалось неправильным, чуждым. Словно так и предначертано судьбой. Хаджиме знал – для Ойкавы этот поцелуй не первый, но для Иваизуми – да. И почему-то эта мысль наполняла его странным, необъяснимым удовлетворением, его устраивала мысль, что его первым стал именно Тоору. Их поцелуй был подобен первому лучу солнца после долгой зимы – короткий, но пронзительный. Они дышали через нос, украдкой хватая воздух ртом, не решаясь нырнуть глубже, погрузиться и толкнуться ближе. Лишь нежно сминали уста друг друга, подрагивая от прикосновений и обжигающего жара дыхания. Ойкава отстранился первым на тихом выдохе, медленно распахивая глаза, полные недоумения и смущения. Взгляд Иваизуми невольно задержался на недавно целованных губах, влажных и блестящих в полумраке и свете звезд, словно некая тайна, запечатленная на алых устах. Он поймал себя на мысли, что ни одни губы на свете не казались ему такими притягательными, такими совершенными. Сердце билось и рушилось как при землетрясении, вторя чувствам, клокочущим внутри. Он не понимал, зачем сделал это. Что ждет их впереди. Но точно знал одно – чувства Тоору взаимны. Пусть пока еще робкие, неустойчивые, как первый росток, пробивающийся сквозь мерзлую землю, но Хаджиме точно любил этого придурка всегда, даже не осознавая этого. — Теперь точно не забудем, — произнес Хаджиме тихо, вглядываясь в лицо Тоору, словно пытаясь разглядеть в нем еще одну крупицу нежности, еще один украденный миг близости. Ойкава, пылающий от смущения, словно маков цвет, рухнул в объятия Иваизуми, тихо хныча и тяжело дыша, словно после долгого бега. Хаджиме обнял его крепко, словно боялся отпустить, никогда не найдя после, и долго гладил его волосы, наслаждаясь каждым прикосновением. Ох, он был без ума от этих шелковистых прядей, от ощущения их мягкости в своих ладонях. Безусловно. 4. Оторопь. Вина. Стагнация. Кости начало ломить, а давление пришлось на правую часть лица. Иваизуми с глухим недовольством поднимается с дивана, на котором уснул прошлой ночью. Кровь точно прилила чересчур сильно к его виску, на щеке остался след от пыльной подушки, весь бок, по его ощущениям, онемел. Осознание приходит скоропостижно. Он уже пожалел, что не пил больше. Воспоминания о вчерашнем поцелуи пронзают его голову, в груди начала сдавливать неведомая сила, подгоняя кровь, с неприятной колкостью оседая на кончиках пальцев. Боже, как же он облажался. И почему он помнит все, что происходило? Помнит, как трогателен был Тоору, пытаясь поймать воздух меж их губ, как дрогнул его голос, трепетали пушистые ресницы и какими глазами он смотрел на него. Хаджиме помнит неловкое молчание и смущенного Ойкаву, бормоча что-то несвязное. Тоору уехал почти сразу же, сославшись на скорый сон и плохое самочувствие. Что ж, Иваизуми мог поверить, что у того есть и тренировки утром, и чувствовать он мог себя паршиво. Да, определенно. Наверняка, Ойкава в недоумении. На его признание так и не ответили словами, заставили пребывать в тишине, делали противоречивые вещи, поцеловали, не остановили и позволили уехать. Иваизуми Хаджиме полный идиот. Он сам считал и почти поверил, что их дружбе конец, но сделал… Такое? Как вообще можно оправдать себя ныне? Что сказать при встрече? Его голова начала пухнуть. Рвано отвечая и отмахиваясь на вопросы друзей, он в спешке натянул одежду, уезжая. Ханамаки кричал разнообразие ругательств вслед, ведь убирать беспорядок только ему с Матсукавой. Хаджиме, словно в состоянии аффекта, пристыженный, осунувшийся, мчал в город, после такси переходя на беспорядочный бег. В крови бушевал адреналин и паника, словно еще мгновение и он упустит что-то бесконечно важное. Лишь спустя время в нём зародилась мысль, что он действует импульсивно и необдуманно. Поймал себя на инфантильности, эгоизме и глупости. Это точно не было похоже на него, он так себя не ведет. Ему стало мерзко, дико и страшно от своей агонии, Иваизуми сдавленно ругнулся, пока его ноги не начали подкашиваться. Он осел на нагретую жаром землю, превращаясь в полностью бездомного безумца. Стало смешно от своей нелепости. Собрав в себе остатки физической силы, он поднялся, разворачиваясь. В таком виде его лучше не видеть. Не только Ойкаве, вообще всем. Хаджиме поплелся в сторону дома, начиная плавиться. Он пролежал весь день, перед этим приняв ванную, очистив с себя следы вчерашнего. Иваизуми провел в кровати, казалось, бесконечность, в отчаянных попытках убрать постыдные мысли и воспоминания, отвлечься и забыться. Тоору написал ему ближе к полднику: «Ты как? Дома уже? Отдохни, ок?» Иваизуми совсем не «ок», но он со вздохом отправил ответ: «Дома. Ок. Ты тоже» И что это за ублюдский ответ? Как Хаджиме вообще умудрился сотворить ситуацию, когда надо делать вид, что ничего не произошло? Он желал о добровольной эвтаназии. До отлета Ойкавы Тоору остались сутки. Иваизуми не желал знать о количестве дней, оставшихся им. Он был истощен и подавлен, пытался наладить сон и тренировки, но всё валилось из рук. После того необдуманного поцелуя прошло три дня, считая впустую проведенный в кровати, и как бы Хаджиме ни боялся взглянуть в лицо другу, которого целовал, страх не успеть провести в его обществе побольше времени перевешивал. Они виделись каждый день после этого в компании Матсуна и Ханамаки, эти двое вечно придумывали новые причины для встречи, рассказывали, как им жаль, что Тоору не был на всей вечеринке, Маки даже заставил Ойкаву расслабиться и приостановить свои тренировки и зубрежку перед отлетом. Хаджиме был благодарен этим мелочам, хоть и не показывал радости. Если бы не эти двое – он бы не вылез из дома и не смог бы пойти на контакт с Тоору. И так, они виделись ежедневно, допоздна оставаясь на их ленивых мини-матчах «два на два», как правило, делясь на команды «Ойкава-Иваизуми» против «Ханамаки-Матсукава», Маки специально капризничал, выдавая яркое притворническое сопротивление играть с Тоору и Хаджиме. Иссей флегматично закатывал глаза со словами: «Ты даже не даёшь мне шанса дать пас Иваизуми или получить, наконец, хорошую связку от Ойкавы», намекая на невпечатляющие умения Маки. Тот демонстративно показывал язык и крутил у виска. На какое-то время Хаджиме даже прикипел к такому времяпровождению и бессмысленным спорам, было приятно дурачиться с ними и купаться в иллюзии, что все как раньше. По приходу домой этот мираж рушился. С Тоору они говорили. Говорили как раньше, обо всем на свете и ни о чем одновременно. Только не о поцелуе. Иваизуми не понимал Ойкаву: почему тот не потребовал извинений или объяснительной? Однако, его друг был намного благороднее и сердечнее, чем Хаджиме. Его били в солнечное сплетение все мимолетные взгляды и касания, вина нависала над ним в необъятном количестве. Хаджиме страшился мысли, что такими темпами он навсегда потеряет доверие и связь с другом. Навсегда и безвозвратно отдалится от глубин души Тоору и уже никогда не услышит слов о помощи и нужности. Вот и настал последний день Тоору до отлета. Иваизуми встал пораньше от яростных криков матери с отцом. — Хаджиме, позови Тоору в гости. Я его с выпуска в марте так и не видела, это нормально? — мама Иваизуми по-родительски раздвинула шторы, впуская лучи солнца. Хаджиме поёжился, вздыхая, — Не вздыхай тут мне, я больше не увижу нашего мальчика, а тебе сложно сказать маме «да»? — Я понял, — сдался он, не начав бороться, — К ужину, думаю, придет. Иваизуми пытался затащить на ужин Матсуна с Маки за компанию, но безуспешно. Они проводили последний день на улице, уже изрядно пропотев после игры. В этот раз их «двойки» менялись, так что было по-настоящему интересно. Хаджиме любил играть против Ойкавы, особенно в паре с Матсуном. — Иваизуми, вообще-то, такой сброс на настоящем матче не засчитали бы, — ворчит Маки, переводя дыхание, — Мухлёжники! — Сходи к окулисту, я не задел сетку, — смеялся Хаджиме, приподнимая футболку к груди от жары. — Ойкава, ты со мной в команде! Сетка была, подтверди, — не унимался он. — Я не видел, давайте посмотрим «вар», — отмахнулся Тоору, переводя вгляд на Иваизуми. — «Вар» он захотел, как же, — хмыкнул Хаджиме, протирая лицо краем футболки, — Нам пора, ужин готов. — Уже поздно, — согласился Тоору, поднимаясь. Он оглянул своих друзей, переходя от озорной улыбки в нежную. Хаджиме завороженно наблюдал, как плавно его черты лица смягчались и глаза начали искриться. — Ох… Наш Тоору, — заскулил Маки, рухнув в объятия, — Возвращайся, ладно? Через год, пять, десять лет, но возвращайся. Пиши нам, понял? Я буду писать, дурачина… — Такахиро жался ближе, чуть ли не целуя в щеки связующего. — Не скучайте без меня, — смеялся Тоору, — Впрочем, пару недель можете и погрустить! — Вот зараза! — надулся Маки, сдерживая слезы, он медленно отстранился, толкая Ойкаву к Матсуну. — С тобой обойдемся без соплей и поцелуев? — исподлобья улыбается Ойкава, распахивая руки. — Конечно, — Иссей крепко сжал Тоору, лишь похлопывая по спине, — Береги себя, капитан. — Парни… — Тоору замялся, встав между ними, — Спасибо вам за эти незабываемые годы, я горд тем, что вы были моими товарищами в Сейджо, — Ойкава поймал взгляд каждого, а после низко поклонился. Они шли в тишине. Иваизуми не мог подобрать слов, оправдывая себя тем, что у него еще будет время до отлета. — Мне будет не хватать этих улиц и магазинчиков, — хмыкает Тоору. — Я перешлю тебе фото этих улиц и магазинов с интернета, — отвечает Хаджиме. — Ай-яй-яй, грубо, Ива-чан. Даже не сам сфотографируешь, а «…с интернета»… — улыбается он. — Обойдешься, тогда. — Я и по матушке твоей буду тосковать, её фото нет в интернете, что будешь делать? — Слепи её статую себе, я не знаю? — Мне и твою статую тогда слепить? Хаджиме оставил без ответа игры Тоору. Что бы ни ответил Иваизуми, победа будет за Ойкавой. Хаджиме не знал, как теперь быть без него. Идея со статуей Тоору в комнате уже не казалась бредовой. Весь ужин мать Хаджиме миловалась с Тоору, накладывая побольше угощений. Она все время охала и вздыхала, трепала его по волосам и восхищенно показывала, как горда за него. В ответ Тоору благодарно съел все до дна, обещал писать и присылать фото. Отец молча жал руку Ойкаве, в конце вручив ему белый конверт с золотыми узорами. — Что вы, не нужно! Я не смогу принять подарок, — кланится Тоору, вскочив со стола. — Тоору-кун, ты сделал для нашей семьи и нашего Хаджиме так много за все годы, что я прощаюсь с тобой как с собственным сыном. Я правда молюсь за твое здравие, так что прими, пожалуйста, не расстраивай стариков, — нежно улыбнулась она, — А если так уж неудобно, то считай, что это просто подарок на день рождения. Все равно он очень скоро! Ойкава смиренно принял его, а после Иваизуми спас ситуацию, уводя Тоору в комнату. Ойкава еще раз поклонился родителям Хаджиме. — И как не скучать по твоей семье? — грустно покачал головой Тоору, смотря на конверт, — Передай им потом еще раз мои благодарности и пусть берегут себя… — Тоору, — Хаджиме стоял в темной комнате, повернувшись к окну. — Меня так много сегодня зовут «Тоору», словно день рождения какой, — замечает он, проходя вглубь комнаты, — Хоть свет включи, Ива-чан. — Ну, день рождения ты отметишь уже в новой стране, — хмыкнул Хаджиме. — А я не встречу твой день рождения здесь, — понимающе улыбается Тоору. — Да, так уж получается, — согласился он. — Слушай, Ива-чан, я все же приготовил для тебя подарок, — признается Ойкава, шарясь в кармане худи. — Он ведь через два дня только. — И все же, я не могу улететь, не поздравив тебя лично. Ойкава достает из не такого уж и большого кармана тонкий пакет с тканью. Удивительно, что поместилось. Видимо, карман в худи сплошной. — Это футболка, только и всего, — он разворачивает пакет, и Иваизуми удивленно вскидывает брови. Это была футболка Аргентинской Сборной по волейболу с именем Хаджиме. — Делал на заказ, а номер решил оставить твой, — на форме красовалась цифра «четыре», — Ну как? — улыбался он. — Это намёк, что я тоже должен начать болеть за Аргентину? — улыбнулся он в ответ. — Скоро у тебя не останется выбора, ведь в этой сборной буду я, — самодовольно жмурится Ойкава, вручая. — Кто сказал, что я не встречу тебя на Олимпийских Играх по ту сторону площадки? — Бери уже, — отмахнулся Ойкава. — Спасибо, Тоору, — произносит Иваизуми, хватая за руку отворачивающегося Ойкаву, прижимая к себе и обнимая. Он соскучился по объятиям с ним. — Очень жаль, что не получится узреть вживую тебя восемнадцатилетнего, Ива-чан. Уверен, ты похорошеешь, такая жалость, — Тоору по-свойски хлопает его по плечу, направляясь в сторону выхода. — Стой, — Иваизуми и сам не знает, что должно оправдать эту просьбу, — Я ведь не подготовил подарок в ответ. — О, не переживай, Ива-чан. Он все равно только двадцатого июля, больше месяца его еще ждать. А своим подарком от тебя я посчитаю твою олимпийку, — по-дурацки он отмахивается. — Со сломанным замком? Шутишь, что ли? — Зато она твоя, хоть и не идеальна, — Тоору уже было открыл дверь, но Иваизуми не позволяет сделать этого, встав прямо позади него. Дверь тихо захлопнулась, лишая комнату всякого света кроме лунного с окна. Ойкава молча повернулся лицом к Иваизуми, оказавшись прижатым меж дверью и другом. Почему атмосфера резко стала напряженной? — Ива-чан, что ты… — Эй, Дерьмокава, я поступил как полная мразь тем вечером, как пьяный идиот, — Иваизуми свел брови к переносице, чересчур грозно вглядываясь в глаза напротив. Он набрался смелости и завел разговор об этом. Хотя, все походит больше на угрозу за переулком. — Слушай, Ива-чан, во-первых, я рад, что мои оскорбительные прозвища вернулись в твой лексикон, во-вторых, почему ты смотришь так, будто собираешься убить меня? И в третьих, я и так понял, что ты просто перепил, ничего страшного, да? — Ойкава пытался состроить дежурную улыбку. — Ты не понял, Тоору. Прости меня за то, что не позаботился о твоих чувствах и ввёл в заблуждение. Я правда сожалею, — он нервно сглотнул, собирая свое мужество в кулак, — Я не должен был делать этого пьяным, — Тоору плавился под тяжелым взглядом друга, не в силах найти слов, — И я исправлю это. Я поцелую тебя как следует и в сознании, ладно? Заявление огорошило Ойкаву с ног до головы. И прежде чем он успел что-либо ответить, он оказывается затянут в поцелуй. Хаджиме прильнул к нему, невесомо коснувшись ладонью трепетной шеи. Пальцы замерли, словно выжидая, а затем, как робкое признание, губы Хаджиме коснулись губ напротив, испрашивая безмолвное позволение. Ойкава не был способен ответить отрицательно. Приоткрытые рты мгновенно вспыхнули в едином порыве, опаляя друг друга дыханием, жаром и влажной негой. Хаджиме осторожно прижался вплотную, вторая рука скользнула на талию Тоору. Тот вздрогнул от неожиданности, тихий стон сорвался с губ прямо в поцелуй. Нежно, с трепетной бережностью, Хаджиме сминал губы Ойкавы, то едва касаясь, то одаривая ощутимым нажимом. Ресницы Тоору трепетали, словно крылья бабочки, и Иваизуми запечатлел это мгновение, на секунду оторвавшись от поцелуя. Ойкава был пленительно прекрасен с закрытыми веками и чуть приподнятыми бровями. Шелковистая прядь волос, выбившаяся у лица, нежно щекотала их обоих, и Хаджиме аккуратно заправил ее за ухо Тоору, нечаянно касаясь покрасневших ушей и пылающих щек. Время замерло в этом поцелуе, секунды растянулись в целую вечность. Иваизуми медленно отстранился, в последний раз делясь с Тоору общим воздухом. Ойкава робко потупил взгляд, глаза его затуманились, а грудь вздымалась от сдерживаемого волнения, как бушующее море, заключенное в хрупкие берега. — Ива-чан, это становится какой-то традицией или я в комедийном фильме с трагическим финалом? — спрашивает Тоору, тяжело дыша, — Мне пора домой, — Ойкава выдавил из себя улыбку, с громким причмокиванием «стирая» поцелуй со своих губ большим пальцем. Ойкава не дает ответить Хаджиме, резко дергая ручку двери и скрываясь. 5. Занавес. Обладание. Утрата. Утро прошло в сумбуре и непонимании происходящего: рейс Ойкавы назначен на пол седьмого, но Хаджиме встал в четыре. На улице было еще темно, но он уже успел помыться, сделать зарядку и пробежаться вокруг дома. В половину шестого он завтракал, ковыряя палочками рис. Мать все утро охала, гладя по спине сына. Знала бы она, как тяжело для Иваизуми слышать эти вздохи. Словно она жалела его и своими звуками пыталась донести до него: переживай еще больше, ведь вы больше не увидитесь. Он стойко выдержал материнские напутствия и весь лепет, когда она провожала его до двери. Хаджиме отписался Ойкаве в сообщениях, что выезжает в аэропорт, а тот буднично ответил: «Хорошо» Нет, Иваизуми не ожидал, что Ойкава как-то поменяется в общении или заведет разговор о уже двух поцелуях, но Хаджиме правда было до жути некомфортно от их отношений. Мало того, что это были их последние часы, так еще и проходят эти часы в неловком умалчивании. Хотелось ударить себя смачным апперкотом, вырвать себе ноющее сердце и засыпать все мысли сухим песком. Настолько паршиво ощущалась каждая секунда в такси, в какой-то момент даже началась тошнота. Солнце мягко выводило по рельефу лица линии, оно на какой-то момент пригрело Хаджиме, заставляя прикрыть глаза и опереться о пыльное стекло, тяжело вздохнув. Да, он находился словно в бреду или тяжелом дурном сне. Когда же из окон такси начал виднеться аэропорт, внутри все сжалось: хотелось что-то натворить. Или сообщить о бомбе, или поджечь всё здание. Может, тогда Тоору не улетит. Конечно, Хаджиме понимал, что никакие действия не остановят Ойкаву. Он бы все равно покинул страну. Ведь его золотой мальчик достоин большего. В шесть пятнадцать Иваизуми увидел Ойкаву – он сидел у перекладин контроллера с одним единственным чемоданом: даже удивительно, как этот чудной человек мог уместить свои баночки и примочки для красоты, любимые вещи и, о, Боги, все финтифлюшки, которые он купил с Маки и Матсуном под предлогом: «Мне так много нужно купить в Аргентину», оказалось, что не так уж и много. Тоору был пронизан солнечным утренним светом, лучи падали с окна в пол прямо на него, создавая яркое обрамление вокруг его сидящей фигуры. Его струящиеся шоколадные волосы переливались в этой палитре, нежно сплетаясь с солнцем. Длинные ресницы содрогались и светились, разливаясь в этом свете. Когда же Ойкава заметил друга сбоку, он радостно привстал, направляясь к нему. Мать Тоору встала следом, расплываясь в улыбке. — Мам, мы пообщаемся, ладно? — обратился Тоору к матери, не сводя глаз с Иваизуми. Она нежно погладила сына по плечу, удаляясь ближе к стойке контроллеров. — Осталось совсем чуть-чуть, — произносит Иваизуми, не в силах держать распахнутый взгляд Тоору на себе. — Да, Ива-чан, пора нам прощаться, — Ойкава не казался грустным или подавленным: он мягко улыбался, его брови были сложены домиком, а глаза не отрывались от Хаджиме. — Слушай, Ойкава… — он не знал, какие, черт возьми, слова следует подобрать. Что вообще делают люди в таких ситуациях? Это его первое прощание. И с настолько важным человеком, — Просто… Береги себя там, ладно? — Хаджиме был словно перетянутая струна: еще немного и порвется с мерзким звуком. — Обязательно, — рассмеялся Ойкава, делая шаг навстречу, — И ты тоже, — он опускает ручку чемодана, осторожно притягивая все тело друга к себе. Его объятия были теплыми, родными и по-настоящему сильными. Обычно Тоору не обнимал так крепко, но этим утром он сжал Хаджиме до хруста костей, зарываясь в его шее. Он глубоко вздохнул, а на выдохе задрожал. Иваизуми моментально размяк и чуть было не пустил слезу, когда почувствовал на изгибе своей шеи мокрый след. Все-таки, Ойкава заплакал. Ну вот. — Эй, Дурокава, — Иваизуми хотел сказать «Не плачь», но не смог, ведь как он может такое сказать, когда сам чуть не зарыдал? Он лишь вздохнул в ответ, правой рукой зарываясь в шелковистые пряди Ойкавы, прижимаясь ближе и вдыхая полной грудью его запах. Его не волновали люди, которые могли не так понять долгие объятия. Они обнимались продолжительно, все время дергая друг-друга за одежду, гладя волосы и со всей силы жмурясь. Иваизуми знал, что должен сказать что-то. Его сердце стучало как бешеное, пытаясь вырваться. В какой-то момент он почувствовал, как земля растворяется из под ног, а пальцы рук немели. Он был искренне обескуражен и поражен своей беспомощностью перед неотвратимостью. Ведь совсем скоро, через секунду, Тоору придется отпустить. — Ойкава… — его голос осел, звучал из глубин, — Тоору, — произносить это имя было сродни пытки, — Прости, если я что-то сделал не так, — выдавил из себя, он путался в волосах друга, жался щекой к щеке, дрожал и боролся с тягучей болью и желанием стать еще ближе, возможно, даже прикоснуться губами к нему, повторить в третий раз своё безумие, утонуть в карих глазах напротив, ощутить в себе тысячу маленьких иголок, пронзающих твою плоть и разливающееся тепло по груди и животу. Так хотелось схватить это глупое красивое лицо, восхититься им еще раз, поймать себя на полном удовольствии от ощущения этих губ на своих, снова начать делить воздух между ними. Желал взять за руку и развернуться домой, долго целуя в кровати, прижимая к подушке, выводить невидимые узоры по спине, проводить по его бархатной коже руками, услышать его голос совсем рядом, так, чтобы отозвалось эхом в груди. Иваизуми моментально осознал, что он полностью во власти Ойкавы. И, кажется, всегда был. Он не мог позволить себе выйти этому наружу, не мог позволить сбыться своим желаниям и потаённым мечтам. Поэтому он опустил голову лбом на плечо Тоору, еще раз вздыхая и отпуская все мысли. — Ты забавный, Ива-чан, — подал голос Ойкава, — Я, кажется, понял, за что ты пытаешься извиниться, но, прости меня, я еще никогда не слышал так много раз от тебя «Прости» как за эти сутки, — он отстранился, вглядываясь в лицо напротив, — Не пытайся выдавить из себя то, чего нет. Иваизуми хотел было вспылить, разгреметься в громких речах о том, что «оно» есть. «Оно», кажется, существует и он только начал это понимать, но Тоору не дал этому случиться, продолжая. — Мне не хочется тратить наши драгоценные минуты на это, но ты же слышал, — на последнем слове он грустно улыбнулся. Иваизуми не смог считать: дежурная это была улыбка или нет, — Я и не ждал взаимности, — Ойкава нервно заправил за ухо выбившуюся прядь, — Все хорошо, — Тоору сжал плечо Хаджиме, ободряя, что взбесило Иваизуми еще больше. Где это видано? Успокаивает его, словно только сам Ойкава все понимает и осознает, а Иваизуми как очередная глупая девчонка молча сокрушается, пока ее бросают. — Ты придурок, — бросает Иваизуми, все сильнее сводя брови к переносице, — Почему ты сказал мне так поздно, — выдал он, прикрывая глаза. Он скривился, опуская глаза в пол, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Хаджиме ненавидел в себе недостаток красноречивости и смелости духа, презирал свою неспособность выпалить как на духу до ужаса смазливые и сладкие слова: «Я тебя люблю», всё его существо содрогалось над невозможностью осилить такое сильное и неподъемное чувство, — Ты мне тоже небезразличен, идиот! — крикнул он, уставившись в мокрые от недавних слез глаза. Такие прекрасные и нужные. Самые сияющие, самые любимые, в которых он готов блуждать вечность, купаться в этой россыпи света и глубины. — Грубо, Ива-чан, — Ойкава в своем стиле оперелся на правую ногу, улыбаясь, — Ты никогда еще не был так нерешителен как сейчас, не пугай так. Ты кажешься сильно потерянным, знаешь? Я скажу за нас обоих: я люблю тебя во всех смыслах, Хаджиме, — Ойкава не отводил взгляда, а уголки губ даже не дрогнули. Он совсем не улыбался, не пытался состроить свое фирменное лицо, не пытался больше пошутить. Иваизуми мучительно долго пытался донести до себя слова Тоору, в итоге собираясь что-то произнести, когда информатор громко сообщил, что рейс «Сендай – Буэнос-Айрес» начал посадку. Ойкава понял, что тот не смог сказать что-то важное, так что добавил: — Все хорошо, Ива-чан. Ты не обязан говорить мне того, чего сам не чувствуешь, — он провел по плечу Хаджиме рукой, беря во вторую ручку чемодана. Он развернулся на пятках, кивая Иваизуми к регистрации, где стояла его мать. Они дошли до контроллеров, встав в очередь. Мать Ойкавы копошилась, все время целуя сына в щеку, прижималась к груди. Иваизуми опустошённо наблюдал за этим, а когда подошла очередь Тоору, его прошиб сильный удар в грудной клетке. Ойкава повернулся, одним движением заключая Хаджиме в финальные объятия. Это было черезвычайно быстро, так что Иваизуми не успел даже осознать. Они в последний раз соединили свои глаза, буквально на две секунды задержав свои взгляды на друг-друге. — Пока, Ива-чан, — поджал губы в улыбке Ойкава. — Прощай, Тоору, — вылетело с губ у Хаджиме. Все свои семнадцать лет Ойкава Тоору уместил в один чемодан и оставил так много, что можно задохнуться. Он скрылся за перекладинами аэропорта, оставил за собой лишь стук колёсиков чемодана о пол, покинул родных людей в погоне за гордостью и от его души откололась неизмеримо важная часть, укатилась далеко за плинтус и похоронена в утреннем Сендае. Иваизуми не смог выдавить ни слова, он лишь вежливо отказал в предложении матери Тоору подвезти его. Ему требовалось время. Очень много времени, чтобы вновь научиться говорить. Все слова и чувства застряли в горле, а теперь их получатель далеко. В Хаджиме поселилось так много разочарования и гнева. Из этой череды саморазрушения его вывело лишь одно осозание: Ойкава еще не сел, а значит, может получить сообщение. В хаотичном действе и мандраже он открыл чат с Тоору, подгоняя нейронные связи. Пальцы сами жали по клавишам. Он лишь пытался быть честным. Он был уверен, что это чувство не было новым. Он просто всегда был влюблён в Ойкаву Тоору. До одури. До беспамятства. Чисто и искренне. Был пленён его очаровательностью. Привязан насмерть. Связан красной нитью. Всегда принадлежал лишь ему. «Я тоже люблю тебя, понял?» Сообщение было прочитано моментально, но ответа не последовало. И это было неважно: Хаджиме признался. Он знал, что их, как оказалось, взаимность не ожидает никакого будущего. Это понимали оба. Они сказали эти слова, но их взаимность оборвалась на пересечении авиалиний, потерялась в воздушных слоях, разделяющих их между самолетом и землей, забудется на расстоянии Аргентины и Японии, утонет в Тихом океане и не вспомнится уже никогда. Хаджиме понял, что его первая любовь закончилась, так и не начавшись.