Границы дозволенного

7 сентября.

Сумерки. Парк. Скрип качелей. Всё как всегда. Но сегодня всё иначе, потому что рядом Ника. Её рука в моей. Я боюсь пошевелиться, боюсь разрушить этот хрупкий момент. Она красива. Не такой приторной, кукольной красотой, какуя принято считать идеальной. У неё резкие, немного мужские черты лица, высокие скулы, прямой нос. Глаза темно-серые, почти стальные, смотрят прямо, без стеснения. Русые волосы, длинные и густые, сегодня распущены и постоянно щекочут мою руку. Мне нравится эта небрежность, эта естественность. Нравится, как она сутулится, когда идет, нравится её резкий, немного хрипловатый голос. В ней есть что-то дикое, неукротимое. И меня к ней неудержимо тянет. — Не строй иллюзий, — говорит она, и её голос, несмотря на резкость, звучит для меня как музыка. — Мне не нужно ничего серьёзного. Киваю, хотя сердце сжимается от боли. Как она может так говорить, держа меня за руку, прижимаясь ко мне плечом? Эти безлюдные аллеи, этот вечерний парк… Разве это не значит ничего для неё? Мне кажется, что в её словах и действиях есть какое-то противоречие. И я цепляюсь за эту мысль, как за соломинку. Она останавливается, поворачивается ко мне. Её взгляд пронзительный, внимательный. В полумраке её глаза кажутся почти черными. Затаиваю дыхание, боясь пошевелиться. — Понятно? — спрашивает она. Снова киваю, чувствуя, как к горлу подступает ком. Хочу что-то сказать, но слова застревают где-то внутри. Уголки её губ приподнимаются в улыбке, но глаза остаются холодными. Она снова берет меня за руку и тянет за собой, в глубину парка, где тени деревьев кажутся живыми существами. И я иду за ней, словно завороженный, не в силах сопротивляться. Даже если это иллюзия, я готов в ней раствориться. Мы идем молча, рука в руке. Я стараюсь не думать о её словах, просто наслаждаюсь её близостью, теплом её руки, шелестом её волос. Мне кажется, что этот момент будет длиться вечно. Пронзительный звонок мобильного разрезает тишину парка. Ника резко останавливается, вытаскивает телефон из кармана. Её лицо мгновенно изменяется — становится напряженным, сосредоточенным. — Да… — отвечает она коротко, жестко. И тут же, молниеносным движением, притягивает меня к себе и закрывает мне рот рукой. Сильно, плотно. Я даже вдохнуть не могу. Запах её духов — что-то терпкое, с нотками цитруса — ударяет мне в нос. В первый момент я удивляюсь. Но потом… потом я замираю. Её тело так близко. Я чувствую её тепло, её дыхание на своей шее. Её рука, закрывающая мне рот, кажется горячей. Странное чувство охватывает меня — смесь страха, возбуждения и… покорности. Мне хочется, чтобы этот момент длился вечно. Чтобы она никогда не убирала руку. Из телефона доносятся обрывки фраз: «…я же сказал…», «…не звони…», «…я разберусь…». Голос у Ники холодный, резкий. В нём звучит что-то опасное. И это пугает меня еще больше. Разговор продолжается каких-то несколько минут, которые кажутся мне вечностью. Когда она наконец отключается, то не сразу убирает руку. Она стоит так несколько секунд, прижав меня к себе, словно обдумывая что-то. — Это тебя не касается, — говорит она наконец, отпуская меня. — И не спрашивай ни о чём. Я поспешно киваю, не в силах вымолвить ни слова. Горло пересохло. В голове вихрем проносятся мысли. Кто звонит? О чём они говорят? Что ей нужно «разбираться»? Но я знаю, что лучше не задавать вопросов. Ника берет меня за руку и ведет дальше. Мы идем молча, и я стараюсь не думать о том, что только что произошло. Но тревожное предчувствие не покидает меня.

11 сентября.

День. Фонтан. Моя тщательно продуманная речь о кафе, театрах и выставках рассыпается в прах после её короткого хмыканья и взгляда, полного лёгкой, но задевающей насмешки. — Перестань, — отрезает она и, схватив меня за руку, тянет за собой. Знакомое, волнующее ощущение её руки в моей. Куда мы идём? Зачем? Вопросы без ответов, да и не важны они сейчас. Главное — она рядом. Она уверенно ведет меня через лабиринт улиц, мимо ярких витрин и шумных компаний. И, конечно же, мы приходим в парк. Наш парк. Огромный, старый, безлюдный. Зелень буйствует, поглощая узкие аллеи, уводящие в глубину забытого мира. Тишина, уединение, словно сам парк создан для нас. Ника достает сигарету, прикуривает. Движения привычные, отточенные — сигарета в зубах, свободная рука ныряет в карман за зажигалкой. Даже в такой мелочи — упрямое нежелание разжать мои пальцы. Мне хочется верить, что это что-то значит. Что я не просто случайный прохожий в её жизни. Дым вьется вокруг нас, горький и терпкий. Мы бродим по этим аллеям, не спеша, никуда не торопясь. Мы молчим. Но это не то натянутое молчание, полное неловкости. Это тишина, связывающая нас невидимой нитью. Тишина, в которой можно услышать биение двух сердец. Или мне только кажется? — Ну в кино хотя бы сходим? — нарушаю я идиллию, неожиданно даже для себя. — Там новый фильм от Marvel… Она усмехается, выпуская струйку дыма. В её глазах мелькает что-то, похожее на тепло. Или я снова обманываю себя? — Марвел… — протягивает она с иронией, но уже без привычной резкости. — Ладно, уговорил.

15 сентября.

Кинотеатр. Погруженный в темноту зал, вспышки света на экране, грохот спецэффектов. Всё это проходит мимо меня, словно сквозь вату. Я существую только в пространстве между её ладонью и моим лицом. Её рука, горячая и немного шершавая, появляется внезапно. В момент экранного взрыва, когда я невольно вздрагиваю, она молниеносно накрывает мне рот. Плотно, сильно. Я даже вдохнуть не могу полной грудью. И снова это странное ощущение — смесь страха и… чего-то еще. Чего-то запретного, волнующего. Я не пытаюсь убрать её руку. Не шевелюсь. Боюсь разрушить момент. Она смотрит на экран. На её лице отражаются вспышки света, меняются эмоции — улыбка, напряжение, удивление. Она улыбается, глядя на экран, будто ничего необычного не происходит. Будто держать руку на чьем-то лице — самое естественное дело на свете. Она берет попкорн из ведра, медленно, бесстрастно, жевет, не отрывая взгляда от фильма. Изредка, словно вспомнив обо мне, она отодвигает руку и кладет мне в рот несколько зерен. Ровно настолько, чтобы я успел прожевать и проглотить, прежде чем она вернёт свою ладонь на место. Ни слова, ни взгляда. За весь сеанс она ни разу не смотрит на меня. Будто меня там и нт. Будто я просто… предмет. Подставка для её руки. И это осознание самое болезненное. Я рядом, так близко, но в то же время бесконечно далеко. Я же, наоборот, не могу оторвать от неё глаз. В полумраке зала, во вспышках экрана, я вижу её лицо, её губы, её глаза. И пытаюсь разгадать загадку её поведения. Загадку ее равнодушия.

22 сентября.

Вечер. Прохладно. Воздух чистый, осенний, с запахом прелых листьев. Мы гуляем по набережной, она, как всегда, ведет меня за руку. Молчим. Мне нравится это молчание, эта тишина, нарушаемая только шумом проезжающих машин и плеском волн. — У Жанны вечеринка, — говорит она внезапно, не прерывая шага. — Неподалёку. Пойдём. Она не спрашивает, хочу ли я идти. Она констатирует факт. И я, конечно, иду. Куда же мне ещё идти? Смеркается. Мы свернули с набережной и оказались в старом районе. Узкие улочки, запутанные переулки, старые дома с облупившейся краской. Мне здесь не нравится, но я молчу. Я привык молчать рядом с ней. Привык следовать за ней, словно привязанный невидимой нитью. Она идет вперед, уверенно, не оборачиваясь. Крепко держит меня за руку, словно боится, что я могу потеряться в этих темных улицах. Или сбежать. Но я не сбегаю. Квартира на четвертом этаже старого дома оказывается неожиданно большой и просторной. Мы входим без стука, Ника просто толкает дверь. Музыка, смех, говор — в ней многолюдно. В первую секунду показалось, что внутри целая толпа, но никак не четыре девушки. Ника, словно рыба в воде, сразу же окунается в эту атмосферу. Представляет меня скольким-то из них, бросив быстрый, беглый взгляд, и тут же отворачивается, увлекшись разговором. Я же, чувствуя себя совершенно потерянным в этой компании, ретируюсь в дальний угол, прихватив с собой бокал вина. Отсюда, из своего убежища, я могу незаметно наблюдать за ними. Майя. Её невозможно не заметить. Высокая, худощавая, с короткой стрижкой «пикси» ярко-зелёного, почти неонового цвета. Она носит рваные джинсы, тяжёлые ботинки и многослойную майку с изображением какой-то рок-группы. Резкие движения, резкий голос, полный сарказма. Она много курит, тонкие сигареты без фильтра, и её смех такой же резкий, как и она сама. Дарина. Полная противоположность Майе. Пышная, с мягкими, округлыми формами, длинными волнистыми каштановыми волосами, которые она постоянно поправляет, заводя их за ухо. Яркое красное платье, много украшений, звонкий смех. Она лучится энергией, притягивает внимание. Кажется, она хочет понравиться всем и сразу. В её глазах читается добрая наивность, но при этом она незаметно для себя копирует манеру поведения Майи и Ники, словно стараясь влиться в их компанию. Полина. Тихая, незаметная. Невысокая, плотного телосложения, с короткими, аккуратно уложенными русыми волосами и неброской внешностью. Простые джинсы, серый свитер — она словно растворяется в толпе. Но при этом от неё исходит какая-то особая энергия — энергия наблюдателя. Она мало говорит, но много смотрит. И в ее глазах мелькает ирония. Кажется, она видит всех насквозь. Самая разумная из них, но она предпочитает оставаться в тени. Жанна. Энергичная, спортивная. Высокая, подтянутая, с длинными темными волосами, собранными в высокий конский хвост. Одета в спортивном стиле — леггинсы, толстовка. Она много двигается, жестикулирует, громко смеется. Явно любит быть в центре внимания, как и Дарина, но ее способы привлечь к себе внимание другие. Она подшучивает над другими, иногда даже язвит, но делает это так обаятельно, что никто на нее не обижается. Смех в компании девушек внезапно смолкает. Из сумки Жанны, словно из шляпы фокусника, появляются наручники. Не детские, пластмассовые, а настоящие, тяжелые, блестящие холодным металлом. — Подарок от бывшего, — объясняет Жанна, покачивая трофеем в воздухе. — Оригинально расстался. — Зачем тебе такая память? — с притворным ужасом спрашивает Дарина, разглядывая наручники. — Вдруг в хозяйстве не пригодится? — А давайте на кого-нибудь наденем! — внезапно предлагает Майя, и в её ярко-зелёных глазах заплясали чертики. Идея поддержана восторженными восклицаниями. Начинается шутливое обсуждение, кого же «арестовать». Я, стоявший до этого в стороне, невольно оказываюсь в центре внимания. Становится не по себе. Быть объектом всеобщего интереса — определенно не мое. Ника, появившаяся словно из ниоткуда, берет меня за руку и выводит на середину комнаты. Под пристальными взглядами я чувствую себя неловко, хотя и не так драматично, как загнанный зверь. Скорее как неумелый актер, выброшенный на сцену без репетиции. — Вот идеальный кандидат! — объявляет Ника с присущей ей категоричностью. — Тихий, смирный. Не сопротивляется. Девушки смеются, соглашаясь. Жанна, вооружившись наручниками, делает серьёзное лицо и приближается ко мне, как полицейский к преступнику. Остальные поддерживают игру. — Сэр, вы арестованы! — скомандовала Жанна, шутливо прижимая меня к стене. Её прикосновение, хоть и сквозь одежду, вызывает странный трепет. — Имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Смех вокруг меня усиливается. Кто-то из девушек даже изображает звук полицейской сирены. Мне и смешно, и неловко одновременно. Меня «арестовали», как настоящего преступника. И хотя всё это игра, от близости стольких девушек, от их прикосновений, от запаха их парфюма у меня захватывает дух. И да, присутствие Ники в этой сцене добавляет странного, непонятного волнения. Жанна защелкивает наручники. Холодный металл обжигает кожу запястий. Я пойман. Смех девушек звенит вокруг меня, как рой пчёл. Они обсуждают наручники, делятся историями о фильмах, где фигурировал этот атрибут, строят планы на фотосессию. Жанна, довольно улыбаясь, крутит ключ от наручников на пальце с изящным маникюром. — А знаете, это даже приятно, — говорит она, задумчиво глядя на меня. — Чувство власти, что ли… Я стою, стараясь принять непринужденную позу, скрестив ноги и слегка улыбаясь. Руки за спиной, стянутые холодным металлом, напоминают о моей, пусть и игровой, беспомощности. В этом есть что-то странное, волнующее. — Тебе удобно? — спрашивает Полина, подходя ближе. — Не жмут? Скажи, если что, мы сразу снимем. — Нормально, — отвечаю я, пожимая плечами. Не хочется показаться слабаком или нытиком. — Давайте фото сделаем! — восклицает Дарина, хватая чей-то телефон. — На память! Девушки сгрудились вокруг меня, позируя. Жанна встаёт рядом, изображая строгого полицейского. Майя, с хитрой улыбкой, смотрит на меня: — А вы с Никой давно вместе? — Ну… мы… — начинаю я, но в этот момент Ника подходит ко мне и привычным жестом закрывает мне рот рукой, прерывая фразу на полуслове. — Мы не вместе, — говорит она, глядя на Майю. Я не сопротивляюсь, спокойно принимая её прикосновение. Девушки многозначительно переглядываются. Ника не убирает руку. Именно так, с её ладонью на моих губах, и сделан снимок. На мгновение смех стихает. Несколько пар глаз устремляются на нас — кто-то с любопытством, кто-то с усмешкой. В воздухе повисла странная тишина. Никин телефон звонит резкой, пронзительной трелью. Она, бросив короткий взгляд в мою сторону, выходит на балкон. Едва за ней закрывается дверь, девушки окружают меня плотным кольцом. — Ну что, арестант, — пропевает Жанна, подхватывая меня под руку. — Пойдём, посидишь с нами. Меня подводят к дивану и усаживают между Майей и Дариной. Я не сопротивляюсь. Не хочется выглядеть глупо, да и спорить с подругами Ники кажется неуместным. Разговор возобновляется, теперь уже без меня. Девушки щебечут о чём-то своём, порой переходя на шепот, иногда взрываясь смехом. Я чувствую себя немного не в своей тарелке, зажатым между ними, с бесполезно связанными за спиной руками. Внезапно передо мной появляется бокал вина. Дарина, улыбаясь, подносит его к моим губам. — Выпей, расслабься, — говорит она мягким, успокаивающим голосом. Я делаю глоток. Вино терпкое, с легким фруктовым послевкусием. Затем мне в рот отправляют виноградинку. Я послушно пережевываю и проглатываю, чувствуя себя почему-то как дрессированный зверь. Хочется попросить, чтобы сняли наручники. Руки затекли, да и сама ситуация начинает казаться абсурдной. Но как сформулировать просьбу, чтобы не прозвучать смешно или, хуже того, жалко? Ники всё нет. Время тянется бесконечно долго. Меня продолжают угощать вином и виноградом. Я принимаю эти знаки внимания молча, с растущим чувством неловкости и смущения. Наручники кажутся всё тяжелее, а смех девушек — всё громче. И где-то глубоко внутри теплится странное, непонятное волнение. Что-то происходит. Что-то важное. Но что? В воздухе повисло что-то новое. Внимание девушек, сначала рассеянное, теперь всё больше фокусируется на мне. Прикосновения становятся чаще, смелее. Майя, сидевшая слева, обнимает меня за плечи, её пальцы игриво поглаживают мою руку. Дарина справа продолжает угощать меня вином, её взгляд полон какого-то странного блеска. — Скажи, — промурлыкает Майя, приближаясь к моему уху так, что ее губы почти касаются мочки, — она часто это с тобой делает? В каких ситуациях, м? Или… тебе просто нравится, когда тебя затыкают? Я смотрю недоуменно. В ответ Майя медленно, демонстративно прикрывает мои губы прохладной гладкой ладонью, задержав ее на несколько секунд дольше, чем необходимо. Тот же жест, что и у Ники. Но без резкости, без властности. Скорее с иронией и… да, с неприкрытым любопытством. Я краснею, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Девушки смеются, восприняв мое смущение как ответ. — Стесняется, — пропевает Жанна, подмигивая. — Милашка. Жанна, с хитрой улыбкой, повторяет жест Майи. Её ладонь ложится на мои губы увереннее, плотнее. Кольцо на безымянном холодно ткнулось в щеку, ее пальцы, напротив, горячие и чуть липкие от вина. В отличие от лёгкого прикосновения Майи, в этом жесте чувствуется сила, давление. — А это приятно, — говорит она, задумчиво поглаживая большим пальцем мою скулу. — Был бы у меня парень — затыкала бы так постоянно. Пусть знает своё место. Её слова прозвучали неожиданно интимно. Я чувствую, как краска приливает к лицу. Эта странная игра перестаёт быть смешной. Мне неловко. И неловкость эта связана в первую очередь с Никой. Закрывать мне рот рукой… Это был наш жест. Что-то интимное, личное. Только её и моё. А теперь… Теперь это делают другие. Что она подумает, если увидит? Что я позволил? Что это была не более чем игра? И именно эта мысль пугает больше всего. Я боюсь ее реакции, ее презрения, ее разочарования. Мысли вихрем проносятся в голове. И этот внутренний хаос, эта смущенная растерянность — всё это читается на моём лице. Поверх руки Жанны ложится ещё одна — тёплая, мягкая ладонь Дарины. — И правда приятно. Такой… беззащитный. Хочется прижать к себе и не отпускать… — шепчет она, ее дыхание обожгло мою кожу. — А мне кажется, он сейчас лопнет от смущения, — смеётся Майя. — Смотрите, какой красный! Они воспринимают мою реакцию как обычную застенчивость. И это их ещё больше распаляет, передразнивает. В их глазах появляется азарт, желание играть, дразнить, испытывать границы дозволенного. В этом двойном прикосновении, в этой игре есть что-то гипнотическое, завораживающее. И пусть мне неловко и страшно, я всё равно сижу не шевелясь, словно зачарованный, подчиняясь этому странному ритуалу. Дверь балкона открывается. И в этом проеме, очерченном электрическим светом, появляется Ника. Время замедляется. Я вижу, как она приближается, как играют тени на ее лице, как блестят её глаза. И в этом замедленном кадре я остро осознаю всё абсурдное безобразие своего положения. Скованные руки. Чужие руки на моём лице. Женские ладони — каждая со своим нажимом, со своей температурой, со своим запахом. Запах парфюма, запах табака, запах… возбуждения? Обоняние обострилось, словно у зверя, загнанного в угол. Я различаю оттенки ароматов, нюансы запахов, словно пытаюсь уловить в них ответ на главный вопрос: что сейчас происходит? Мысли вихрем проносятся в голове. Как это выглядит со стороны? Что она подумает? Какой будет её реакция? Удивление? Ревность? Гнев? Я жадно вглядываюсь в её лицо, пытаясь прочесть в нём ответ. А в её лице… ничего. Полное равнодушие. Отстраненность. Словно она думает о чём-то совсем другом. Важном и далеком от этой сцены, от этой комнаты, от меня. — Мне пора, — говорит она ровным, бесстрастным голосом. — Увидимся. Она уходит. И в этом замедленном движении, в этой безразличной походке, мне кажется, что она уходит навсегда. Что я теряю её. Прямо сейчас. Из-за собственной слабости, из-за того, что позволил им… так со мной обращаться. Паника сжимает горло. Я хочу крикнуть, остановить её, объяснить… Но рука Жанны плотно закрывает мне рот, а девушки, смеясь, удерживают меня на диване. — Ну куда ты, милый? — промурлыкает Майя, её пальцы скользят по моей шее. — Мы же только начали веселиться. — Ника! — кричит кто-то из девушек пьяным голосом. — Пока! Мы твоего мальчика не сильно обижать будем! Ника равнодушно кивает, махнув рукой, и исчезает за дверью. Хлопок. Тишина. И этот звук, эта внезапная тишина, словно подтверждают мои худшие опасения: она ушла. Навсегда. Жанна, не убирая ладони с моих губ, слегка отодвигает пальцы, освобождая мне рот. В этот же момент Дарина подносит к моим губам бокал. Я делаю глоток, автоматически, не чувствуя вкуса вина. Рука Жанны возвращается на место, её большой палец снова начинает лениво поглаживать мою скулу. Внезапно меня пронзает мысль: кинотеатр. Та же темнота, та же рука на губах, те же механические движения. Только вместо попкорна — вино, а вместо грохота спецэффектов — смех и шепот девушек. Я горько усмехаюсь про себя. Сценарий повторяется, только с другими актёрами, в других декорациях. И эта мысль, эта аналогия добавляет ещё больше горечи и абсурда в и без того странную ситуацию. Горячая рука — чья, я уже не различаю — накрывает мои глаза. Темнота. Абсолютная, всепоглощающая. И в этой темноте, отрезанный от мира, от лиц, от взглядов, я перестаю сопротивляться. Перестаю думать. Даже о Нике. Просто существую. В плену ощущений. В плену чужих рук, чужих запахов, чужого тепла. Словно кукла. Без воли. Без желаний. Покорный и… странно спокойный.

1 октября.

Холодный осенний ветер пронизывает меня насквозь. Я бреду по городу после пар, бесцельно, погружённый в свои мысли. Думаю об экзаменах, о недописанном реферате, о пустом кошельке… Обо всём, чем угодно, только не о ней. Проходит всего неделя. Неделя с того вечера. И воспоминания, как осколки разбитого стекла, впиваются в сознание. Острые, жгучие, обжигающие стыдом. Не стыдом жертвы. Нет. Стыдом… соучастника. Стыдом и… сладостью. Противоречивое, отвратительное чувство. Вспышки. Статичные картинки, каждая последующая — все откровеннее, все ярче, все более невыносимые. Руки скованы за спиной. Рука Жанны на моих губах. Её большой палец медленно поглаживает скулу, вторая рука опускается ниже, к шее, к груди. Вкус вина на её пальцах. Её блузка расстегнута, она наклоняется ближе, её грудь трется о мое плечо. Она снимает её. Взгляд Майи, полный игривого вызова, она стягивает с себя майку. Ее рука на моей шее, затем ниже, расстегивает пуговицы рубашки. Она спускает с меня штаны. Ее голые ноги обвивают мои бёдра. Она двигается ритмично, прижимаясь ко мне всем телом. Тёплое дыхание Дарины на моей груди. Она целует мой живот, её пальцы рисуют круги вокруг пупка, спускаясь ниже. Её платье задрано до бёдер, она разводит мои ноги. Чьи-то губы на моей шее, затем ниже, на сосках. Полина, всегда такая тихая и ненавязчивая, стоит рядом и смотрит. В её глазах — странный блеск. Она снимает с меня трусы с кривой улыбкой. Смех. Шёпот. Стоны. Мои стоны — стоны протеста, — которые они воспринимают за одобрение. На мне почти ничего не осталось. На них — тоже. Кто-то трогает меня там, внизу. Пальцы. Язык. Губы. Руки скованы за спиной. На лице — ладонь. Жанны — большая, горячая, сжимает слишком сильно. Дарины — мягче, теплее, поглаживает щеку. Майи — меньше, прохладнее, её пальцы играют на моих губах. Постоянно зажимают рот. Иногда — рот и нос. Иногда — ещё и сжимает шею. Будто бы считают, что это нравится мне больше всего. Будто бы пытаются угодить. Иногда я задыхаюсь, верчу головой, чтобы вдохнуть — но они принимают это за игру и лишь усиливают давление. Я думаю о том, что хотел бы, чтобы это была другая рука… ее рука. Но это желание постепенно растворяется в нарастающей волне ощущений. Потом, когда все немного успокаиваются, кто-то снимает наручники. Я даже не заметил кто именно. Просто почувствовал, как холодный металл соскользнул с запястий. «Посиди ещё с нами», — говорит Жанна, зевая и потягиваясь. «Вино есть ещё». Я киваю, изобразив улыбку. Мы сидим на диване, полуголые, измятые. Разговоры, смех. Под столом чья-то — кажется, Дарины — голая стопа поглаживает мою ногу, а рука Майи продолжает лениво ласкать член. Всё утихает очень медленно, постепенно. Но я всё ещё чувствую себя… загнанным зверем. Хочется вскочить, заорать, разнести всю эту чертову квартиру. Хлопнуть дверью и убежать. Но я сдерживаю эмоции, улыбаюсь, киваю, поддакиваю, позволяя им делать всё, что им вздумается. Принимая их касания, их улыбки, их шутки, словно всё это было… нормой. Словно так и должно быть. Стыдно признать, даже перед самим собой, что произошедшее… было против моей воли. Что я… жертва. Этот стыд был сильнее гнева, сильнее желания мести. Я сижу с ними еще несколько часов, делая вид, что ничего не произошло, будто нормализовав этот… этот кошмар. Ухожу поздней ночью, разбитый и… странно опустошенный. И вот теперь… случай или судьба? … Я снова вижу её. Она идет мне навстречу. Я замираю, словно пораженный громом. Она видит меня, кивает и, без единого слова, берёт за руку. Я покорно следую за ней, словно зачарованный. Мы идём молча, знакомой дорогой, в наш парк. В тихий, уединенный угол, скрытый от посторонних глаз густыми зарослями кустов. — Ника, нам… — начинаю я, но она меня перебивает. — Тихо, — говорит она, ее голос низкий, хриплый. — Но я… — я пытаюсь продолжить, но она резко закрывает мне рот рукой. Плотно, сильно. Знакомый жест. Но в нём больше нет игры. Только… борьба. Я вижу, как на её лице отстраненность сменяется чем-то другим. Боль? Страх? Нежность? Она держит руку на моих губах долго, нестерпимо долго. Я стою молча, не шевелясь, чувствуя ее дыхание на своей шее. Наконец, она убирает руку. — Ника… — шепчу я, едва дыша. И тут я вижу то, чего никогда раньше не видел. В её глазах… слезы. Одна крупная слеза скатывается по щеке. Она дрожит. И в этот миг, в миг ее слабости, я понимаю, что вижу её настоящую. Без маски равнодушия, без брони цинизма. Настоящую. Уязвимую. Мою. Она резко притягивает меня к себе и целует. Жадно. Отчаянно. Вжимая меня в шершавый ствол дерева. И в этом поцелуе, полном боли и нежности, есть всё то, чего я так долго ждал. Катарсис.