Небо в моих ладонях

Под ногами вязко хлюпала грязь, она забивалась между пальцами, под ногти, обволакивая всю стопу. Когда я поднимала ногу, темная субстанция комочками оставалась на тонкой коже, постепенно под своим весом скатываясь вниз и врезаясь в общую массу. Наверняка муравьи слышали оглушающий хлюп от каждый такой капли. Все те, кто остались живы. Я представила как маленькие трупики насекомых плавают в смешении жидкостей, постепенно увязая глубже, без шанса на спасение. Двигать окоченевшими от осеннего холода пальцами уже не получалось. Более того, их теперь невозможно было ощутить. Они были грязными и посиневшими. А на местах сгибов ладони, стягивающей тонкой плёнкой, виднелась кровь. Обгрызанные ногти сколами неприятно цеплялись за некогда белую, льяную накидку с капюшоном. Под ней было лишь простое платье, поэтому стылой ветер пронизывал тело насквозь. От кожи до сердца. Он ударялся о кожу, прыгая по пупырышкам мурашек, пролетал по сосудикам, делая их хрупкими, как будет хрупкой травинка, дожившая до оглушительных морозов. Заиневевшая, она легко сломается от одного удара. После ветер металлом ударял о ребра, вызывая озноб и наконец добирался до сердца. Возникало состояние, близкое к истерике, в этом не были виноваты чувства, но дрожь тела и по мертвецки холодная кожа делали своё дело. Я приостановилась и подняла взгляд на небо. Ноги глубже утонули в размокшей земле, осколки камней попытались оцарапать огрубевшую кожу. Небо представляло собой сплошную тучу, и лишь где то вдалеке виднелись жилки просветов. Но надо мной оно нависало так тяжело, будто было готово опуститься, задушить своей необъемностью. Да благословит меня Богоматерь… Глаза перебежали на грязно-золотые листья деревьев. Они качались на ветру, тяжело шелестя. Тайные сообщники с небом, что вместе предвещали грозу, когда мир застыл, влекомый зловещим шепотом. В окружении столетних природных памятников стоял каменным изваянием небольшой храм. Сам он, немного потрепанный, тем не менее угрожающе разрезал острым шпилем темную завесу. Окна светились успокаивающим светом, обещая защиту, прощение. В туманных фрагментарных воспоминаниях детства здание было величественным и очень молодым, а потом случилось что-то, что ребенку не рассказывали, и внутри стало более пусто, а незнакомые люди перестали там появляться. Я провела незримыми пальцами по своей душе в поисках удивления, но ничего не нашла. То ли дело в ожидаемом исходе этого храма, то ли в ставшей привычной броне безразличия. Уголок губ дернулся, но не более, стихли и тщательно навеянные ветром эмоции. Церковь. В некоторых местах остались лишь голые стены. В некоторых здание сохранило свою одежку из краски. Новый порыв стылого ветра заставил задрожать и я рассеянно потерла пальцы друг о друга, в тщетной попытке согреться. Трение чувствовалось только у основании пальцев. Рука сжалась в кулак, внутренняя ладони начала стремительно замерзать, теряя так тщательно сохраняемое тепло. Мурашки пробежали вверх по предплечью, достигая локтя и стихая к плечу. Души маленьких мушек, чьи тела остались размазанным следом на загорелой коже. Павшие под ногой безразличного человека верные трудяги, могут ли они чувствовать? Но кого это волнует, если они не милы внешне, если они полезны лишь для подобных самим себе. Я возобновляю шаг, теперь он гораздо стремительней. В течении десяти шагов мысли с трудом покидают голову, в течении ещё нескольких церковь стремительно приближается. Приближается до тех пор, пока окна не исчезают, скрывшись за углом, пока перед лицом не оказывается деревянная дверь а под ногами не возникают такие же деревянные ступеньки. Одна из них немного наклонена, поэтому я не рискую наступать на неё скользкими мокрыми ногами, предпочитая неприлично широкий шаг сбитым коленкам. Приходится заставлять ладони цепляться за перила, ощущение чего то, на что можно опереться приносит странное наслаждение. Шершавое дерево чуть проскальзывает по коже, и наконец надежно замирает. Я оглядываюсь, лишь немного поворачивая голову. Давящий шепот деревьев, тяжело нависающее небо, горизонт всевольных городов. Всё это теперь не пособно достать меня даже у стен маленькой церквушки, стоило лишь обессиленно привалиться к холодной стене. Эмоции наполняют вместе с новым судорожным глотком воздуха, приносящим в легкие трудносдерживаемые смешки. Сначала они еле-еле слышатся через сжатые губы, а через пару долгих секунд даже ладонь не могла остановить истерический смех. Но вскоре ослабшая рука вновь упала на перила, вынужденная в бесплодных попытках поддерживать такое же резко ослабшее тело. Хохот не сдерживало уже ничего, тело затряслось, и я больше не могла быть сильной. Обжигающие слёзы согрели тонкую кожу под глазами. Часть моего сознания будто в прострации отслеживало собственные эмоции, прослеживая за ощущениями соприкосновения кожи сначала с одной каплей, а после и с другой. Они в стремительной гонке спустились к щекам, размазываясь по шее и тут же высыхая, оставаясь соленой прозрачной пленкой. Лоб засоднило от удара о дерево, но эта боль лишь незначительным пунктом прибавилась к общей какофонии в голове. Теперь тело не было холодным, совсем нет, оно показалось раскаленным, будто к каждому его участку приложили горячую качергу. Пронёсся резкий ветер, остужая пот. — Марья?.. Марья! Господи, да что же это… Угасающим сознанием получилось уловить восклицание родного скрипучего голоса, что под конец перешёл в растерянное бормотание. Я наконец дома.