Семь и ещё один

      Стоять на крыше небоскрёба Чикаго неожиданно холодно. Вокруг сгущается ночь, настолько тёмная и влажная, что не видно кончиков пальцев вытянутой руки. Не видно ничего вокруг. Коди вызывает в себе все навыки ориентирования и делает осторожный шаг вперёд. Плотная надёжная крыша только тихо скрипит под подошвой его ботинка. Ветер навязчиво подталкивает вперёд, уши, шея и пальцы мёрзнут, кажется, почти покрываются инеем. Коди делает ещё несколько шагов в темноте, немного осмелев, а потом кровля под ногами вдруг кончается.       Дыра в крыше чернее ночи, и он пытается удержаться, но вторая нога скользит, ветер предательски сбивает равновесие… И Коди падает.       От собственного крика кровь стынет в жилах. Влажный туман смыкается над ним. Коди думает, что скоро он достигнет пола одного из этажей, но высотка будто пустая изнутри, и он ощущает только собственный полёт. Все рецепторы будто сходят с ума, потому что Коди внезапно понимает, что пол всё же существует.       «Или не пол», — успевает лихорадочно подумать он, приземляясь во что-то холодное и склизское, достаточно мягкое, чтобы взвыть от боли, но остаться целым. Он сжимает пальцы, проверяет, может ли шевелиться, и осторожно ощупывает пространство вокруг себя, которое уже не кажется таким тёмным. Дыра в крыше прямо над ним, странно близкая, и из неё сочится тусклый-тусклый свет. И этого света достаточно, чтобы увидеть, как-то, что он неосторожно сжал в ладони, медленно изгибается в знак вопроса перед его лицом.       Коди швыряет змею подальше от себя, чуть не взвыв, и пытается встать на ноги, но влажная масса под ним вдруг тоже приходит в движение. Только тогда Коди понимает, что пространство вокруг него сплошь усеяно змеями, маленькими и большими, и все они движутся, сплетаясь вокруг него в плотный клубок. Обвивают ноги и руки, сжимают шею и заползают под одежду. Коди хочет кричать, но он боится открыть рот, отбивается, отталкивает скользкие тела от себя и отцепляет впивающиеся в толстовку зубы. Но змей слишком много, они погребают его под собой, пока их чешуйчатая масса не становится настолько большой, что Коди не может дышать. Тогда он пытается пробиться вниз, к полу, отползти, но рука проваливается во что-то под толщей сдавливающих его змеиных тел. И Коди, рванувшийся было судорожно за этой секундной свободой, проваливается в воду.       Змей над ним больше нет, вокруг только тёмная вода. Коди делает несколько судорожных гребков, игнорируя горящие лёгкие, чтобы сбежать от тёмной глубины под ногами, но когда наверху уже, кажется, снова виднеется свет, парень с силой ударяется ладонями во что-то твёрдое и обжигающее. Внизу только чёрная непроглядная глубина, а прямо над ним — лёд. Воздуха больше нет, и тело вот-вот сделает вдох, вот-вот впустит в лёгкие воду. Коди стучит в ледяной потолок над собой так, что сбивает пальцы. Прежде, чем обессиленно закрыть глаза, он видит, как над ним расплываются бурые облачка его крови. И потом его тело опускается к мнимому дну.       Дышать нечем, и, когда Коди открывает глаза, лёгкие уже заполнены не водой, а дымом. Одежда мокрая и мешает двигаться, но, кажется, он у себя дома, в собственной прихожей, будто только вернулся с занятий к обеду. Вот только все стены объяты пламенем.       Пламя обдаёт его со спины, лижет затылок и подпаливает торчащие во все стороны, потемневшие от воды рыжие волосы. Он стаскивает толстовку и прикрывает ей лицо, но дым всё равно забирается в нос и в рот, душит всё сильнее.       — Коди, помоги! — раздаётся откуда-то из огня, и Коди в ужасе оборачивается на голос.       — Коди, нет, марш отсюда, живо! — слышится чуть дальше. В огне, среди обуглившихся обломков мебели лежит тело в горящей одежде. Сначала Коди замечает только одно, а потом видит и второе, с ужасом узнавая родителей. Он бросается к ним, но огонь вырастает стеной, и Коди падает, задыхаясь от боли и дыма…       А потом всё заканчивается.       Нет ни темноты, ни змей, ни льда, ни огня и горящих в нём тел, только его комната и папа. Он хмурится, и Коди знает, почему.       — Не смог справиться со змеями и пожаром? И это мой сын, — мужчина приподнимает чёрные брови. — Не ребёнок, а разочарование, теперь придётся придумывать, что сказать твоей матери.       — Пап… — слабо протестует Коди, делая шаг навстречу. — Прости, я старался, правда, я…       — Я уже понял, для тебя это слишком сложно. Ты недостаточно тренируешься в симуляции, это никуда не годится, — качает головой папа, беря его за плечо. — Но не переживай, я знаю, как придать тебе мотивации.       — Что? — Коди удивлённо смотрит на него, даже не сопротивляясь, когда его настойчиво толкают к кровати.       — То, что ты не стараешься, — только твоя проблема, — продолжает выговаривать папа. — Ни я, ни мать не обязаны с тобой возиться. Ложись, а ну живо! Я преподам тебе урок.       От ещё одного толчка Коди падает на матрас и оборачивается через плечо как раз чтобы увидеть, как папа расстёгивает ремень.       — Пап, нет, не надо… — шепчет он, пытаясь отползти в сторону, но только упирается в спинку кровати.       — Только так до тебя и дойдёт. Давно следовало начать.       Папа, больно ухватив за плечо, молча переворачивает его на живот, и Коди в ужасе зажмуривается. Раздаётся омерзительный хлопок, и по спине расплывается липкая, тупая боль, проникающая до самых костей.       В ушах звенит, но он всё равно слышит спокойное и куда более реальное, близкое, почти осязаемое:       — Всё заново. Попробуй ещё раз, но хорошенько подумай, что делаешь. Ты ведь уже знаешь, что покажет симуляция дальше.       Коди открывает глаза, и он снова на крыше небоскрёба в Чикаго. Только теперь папа держит руку у него на плече, и этот папа — настоящий. У него тёплая ладонь, спокойный голос и внимательный взгляд. Он тоже хмурится, но не разозлённо, а сосредоточенно. Этот, настоящий папа ничуть не похож на отца, рождённого симуляцией. Но Коди всё равно с трудом подавляет дрожь.       Это всего лишь тренировка. Всего лишь симуляция, всего лишь действие препарата, который вызывает галлюцинации из страхов. И этот папа, который держит его за плечо, — не галлюцинация. Точно нет.       — Смотри под ноги, — чётко говорит он, прежде чем отпустить, но Коди почему-то знает, что он последует за ним, когда делает первый шаг в темноту. — Помнишь, на каком расстоянии от тебя та дыра?       Сперва парень мотает головой, и только потом понимает — он помнит. Он делал пять шагов и падал на шестом. Когда он кивает, папа снова касается его плеча, и это жест то ли поддержки, то ли одобрения.       — Я упаду, да? Всё равно упаду, — спрашивает Коди, стараясь, чтобы голос дрожал не так сильно.       — Скорее всего, — подтверждает папа. — У симуляции фиксированный сценарий. Ты должен пройти все свои страхи. Думай.       — К-когда я упаду… — Коди делает несколько вдохов, чтобы собраться. — Когда я упаду, там будут змеи.       — Но ты можешь упасть не плашмя, — теперь, кажется, голос отца звучит даже немного насмешливо. Коди думает, что если бы ему не было так страшно, он бы устыдился. — Ты знаешь, чего боятся змеи.       — Громкого стука? — машинально уточняет Коди. Когда в детстве его почти укусила змея, мама учила его этому. Громче топать в высокой траве. «Змеи боятся тебя больше, чем ты их».       — Да, но это не поможет, только напугает их. Тебе не отпугнуть их всех от себя, что будешь делать? Ты уже пытался по-всякому, помнишь? Что-то почти сработало, но ты испугался. Вспоминай, — когда становится видно очертания пролома, папа понижает голос: — Осталось три шага, малыш. Вспоминай.       Страх подкатывает к горлу, сжимает, мешая дышать. Он что-то сделал? Что-то почти сработало? Осознание похоже на глоток свежего воздуха.       — Не шевелиться? — Коди делает ещё один шаг, и до падения остаётся два, но стоять на месте не стоит.       — Молодец. Они могут отползти, потеряют к тебе интерес.       — И я провалюсь под воду, — Коди даже самому кажется, что его голос похож на хныканье. — В смысле, под лёд.       — И что ты можешь с этим сделать? — папа спокоен, как и всегда. Коди напоминает себе, что всё происходящее — симуляция, только плод его воображения, и всё происходит не на самом деле, но так же он помнит и вполне реальную боль. И чувствует вполне реальный страх. — Коди. Соберись. Концентрируйся не на проблеме, а на решении. Что можно сделать со льдом?       — Разбить? — Коди сглатывает. — Но он не бьётся, я столько раз пробовал…       — Лёд разной толщины на разных участках. Нет смысла бить в одном месте, если не поддаётся, — через секунду папа снова касается его плеча: — Стой. Сейчас мы упадём.       — А если я обойду её? — спрашивает парень, хотя откуда взять ответ, если они в голове Коди. Ожидаемо папа предлагает:       — Попробуй, — и после его одобрения сделать шаг не вперёд, а в строну почему-то оказывается легче. Крыша угрожающе трещит, но выдерживает.       — Пап?       — Я здесь, — звучит прямо за спиной. — Всё хорошо.       — А потом что? — выдыхает Коди. Он знает, что суть тренировки в преодолении страха, в этом дурацком «бойся и делай», но внутренности выкручивает от этого зрелища каждый раз, как первый. — Я… Вы… Я пытался вас спасти, правда, я…       — Лучше сначала разберёмся со всем остальным, — замечает папа, и тут под ногами у Коди осыпается в дыру кровля.       Он снова падает, и снова сердце заходится от ужаса. В провале слишком темно, но боковым зрением он всё равно замечает очертания чужого тела. И когда они оба приземляются среди, кажется, мирно спящих до их вторжения змей, Коди слышит, как папа сдавленно рычит от боли в паре метров от него.       — Пап… — о да, вот теперь это точно до ужаса похоже на хныканье. Какой же он жалкий…       — Тише. Не шевелись.       Коди замирает и даже дышит через раз, зажмурившись и сжавшись в комок. Однажды и правда пытался ничего не делать. За два месяца тренировок он перепробовал всякое, если совсем уж честно. Выдержки дотерпеть не хватило, и змеи всё равно напали на него, среагировали на слишком резкое шевеление, когда он забарахтался, сбрасывая их с себя.       Но спустя двадцать ударов сердца они и правда перестают копошиться так активно, а потом, наверное, ещё через вечность, вдруг принимаются расползаться по своим делам. Постепенно под Коди их становится всё меньше, и вот, наконец, он почти соприкасается с полом… Вот только вместо холодного бетона под змеями снова проваливается удушающая глубина.       Папа плавает лучше Коди. Он учил его с самого детства, и Коди действительно хорош в этом, но страх потерять дно под ногами обычно мешает ему быть умелым пловцом. И всё же он гребёт вверх быстрее. Возможно, папа отстаёт от него специально, но это становится не важно, когда руки упираются в ледяную корку над головой. Паника накрывает с новой силой. Коди пытается продавить лёд, но тот не поддаётся, только царапает пальцы.       Ладони сводит от боли, а грудь — от необходимости вдохнуть, когда папа толкает его в сторону. Коди заставляет себя вспомнить, о чём они говорили. Вот только лёд всё ещё не поддаётся ни левее, ни правее. И только когда Коди уже совсем отчаивается, когда в глазах уже начинает темнеть, над головой вдруг что-то трещит. Разбить лёд Коди всё же не успевает — силы кончаются, и холод тянет его на дно. Лёгкие ошпаривает болью, когда в них заливается вода, и к этому невозможно притерпеться, тонуть в симуляции каждый раз страшно, как в первый.       — Не получилось, — судорожно выдыхает он, уже кашляя от дыма. Колени подкашиваются, но папа придерживает его за плечи, помогая устоять на ногах.       — Получилось, — не соглашается, и всё так же спокоен, хотя вокруг горит их дом, а через несколько секунд он сам, сгорая заживо, будет кричать Коди бежать. — Он треснул, это результат. Даже если ты не выбрался, это всё равно результат. Держись.       — Коди, помоги! — мамин голос заставляет вздрогнуть.       — Коди, нет, марш отсюда, живо! — слышится следом. Коди оборачивается на отца, но тот просто стоит, скрестив руки на груди, и не двигается с места.       — Что мне делать?       В глотке щиплет от гари.       — Думай, — лаконично отзывается папа. — На тебе мокрая одежда. Симуляция всегда оставляет лазейку, её всегда можно пройти, она так запрограммирована, твой мозг всегда оставит тебе шанс на спасение. Даже те, кто не является Дивергентами, всегда могут выбраться.       — Коди! — крик мамы становится истошнее.       — Думай, Коди, на тебе мокрая одежда, это даст тебе время, — повторяет папа, — думай. Ты знаешь, что делать, твоё воображение создало это место.       Коди лихорадочно оглядывается по сторонам. Стены сжимаются, или так только кажется из-за огня, и в отличие от их дома здесь закрыты все окна и всего одна дверь. Стащить мокрую толстовку получается с трудом, ободранные об лёд пальцы слушаются плохо, но Коди всё равно стягивает её с себя, суёт подмышку и накрывает рот и нос футболкой, через которую легче дышать.       — Это же наш дом, да? — уточняет он гнусаво. — Но у нас есть ванная.       Вторая дверь появляется в стене рядом с кухней, откуда раздаётся мамин вопль, будто она всегда там и была. Коди слышит, как папа, закашлявшись, выдавливает: «Молодец», пока он бросается туда. Мама впервые прошла эту симуляцию, осознавая, что всё только в её голове, и папа твердит ему это уже третий месяц, но если это правда, Коди тоже должен диктовать какие-то условия, да? Одной тренировки в неделю на протяжении двух месяцев было мало, чтобы понять это? Особенно учитывая, что папа заранее дал ему готовый ответ на все задачки.       Длины душа, конечно, не хватает, но из него льётся вода, а это уже неплохо. Это даёт Коди пробраться к обожжённому телу мамы, вытащить её в центр комнаты, куда не достаёт огонь, и накрыть мокрой толстовкой.       — Фор… — хрипит она, пытаясь подняться. Коди хочет помочь ей встать, сделать ещё хоть что-то, но языки пламени добираются до них по полу и поглощают с головой.       И вот Коди снова у себя в комнате.       — Не смог справиться со змеями и пожаром? — звучит за спиной.       — Так и знал, что не стоило говорить тебе про Маркуса, — раздаётся от двери, и Коди ужасается, насколько же одинаковыми кажутся голоса. Он осматривает мужчин. Обнаружить, что они сильно отличаются, оказывается огромным облегчением. На папе, который пришёл с ним, всё так же чёрная футболка, а форменную куртку он держит на плече.       — И это мой сын, — продолжает тот, другой, созданный симуляцией, и он в своей обычной домашней одежде, будто только что сидел в обнимку с мамой на диване и рассказывал ей про очередную выдумку бабушки. От этого ещё гаже.       — На первых тренировках этой ерунды не было, она появилась уже после моего рассказа, — замечает настоящий. Он всё ещё стоит неподвижно, прислонившись плечом к косяку. Коди пытается сосредоточиться на нём, но голос симуляции отвлекает:       — Не ребёнок, а разочарование, теперь придётся придумывать, что сказать твоей матери.       — Ты всегда был впечатлительным. Мама была права, стоило забыть эту историю. Прости, в каком-то смысле я добавил тебе проблем, — игнорируя чужие слова, как навязчивый шум, продолжает папа, и Коди действительно хочет слышать только его, но алгоритмам симуляции плевать на его желания.       — Я уже понял, для тебя это слишком сложно. Ты недостаточно тренируешься в симуляции, это никуда не годится, — качает головой не-его-папа, беря Коди за плечо. — Но не переживай, я знаю, как придать тебе мотивации.       Коди на секунду кажется, что у него отнимаются ноги, потому что он перестаёт чувствовать под собой землю. Кровь отливает от лица.       — Коди, — зовёт папа, и это здорово переключает. Хватка на плече становится крепче, причиняет боль, но Коди смотрит мимо одного Фора на другого, который ровно сообщает: — Просто чтобы ты знал, я никогда этого не сделаю. Никогда, слышишь? А теперь защищайся.       — Что? — Коди удивлённо смотрит на него, даже не сопротивляясь, когда его настойчиво толкают к кровати.       — То, что ты не стараешься, — только твоя проблема, — почти рычит на него плод симуляции, плод собственного воображения. — Ни я, ни мать не обязаны с тобой возиться. Ложись, а ну живо! Я преподам тебе урок.       — Защищайся, — спокойно повторяет папа, наблюдая от двери. — Ударь меня, оттолкни, что угодно.       Коди вырывается, выдыхает, пытаясь не попасться снова в чужие руки:       — Но ты сильнее меня! Я ведь уже пробовал, ты же сам говорил, что всё видел, — он косится на возвышающегося над ним на полголовы мужчину. Он попытался отбиваться один единственный раз, но его скрутили, как котёнка, и от этого страх внутри, кажется, только больше разбух, как гнойник.       — Тогда беги, — предлагает папа, указывая на коридор за своей спиной. И коридор действительно есть, он всегда здесь был, за дверью не пустое пространство, просто раньше никогда не приходило в голову, что отсюда можно куда-то деться. — Найди маму, кого угодно, просто убегай, Коди.       И Коди убегает. Вернее, Коди честно пытается убежать. Правда, он успевает сделать всего пару шагов, прежде чем его хватают за шиворот и швыряют на пол с такой силой, что от удара звенит в ушах.       — Пап, нет, — шепчет он, пытаясь отползти в сторону, но только упирается в стену. Созданный симуляцией мужчина замахивается, и Коди прикрывает голову руками, чтобы удар не пришёлся по лицу. — Пожалуйста, папа, не надо! Пап!       — Только так до тебя и дойдёт, — выплёвывают над головой. — Давно следовало начать.       Коди слышит знакомый звон пряжки, но чужие руки вдруг обхватывают его за плечи, и, даже не открывая глаз, Коди понимает, что папа, вполне реальный, настоящий, закрывает его собой от удара.       А потом симуляция рассеивается.       В комнате всё так же горит оранжевый свет. Их окружают всё те же белые стены, а Коди всё так же сидит в кресле, похожем на медицинское, сблизив головы с папой. Только теперь — ухватившись обеими руками за его предплечье.       Он судорожно вдыхает, до побеления сжимая пальцы, пытается вскочить.       — Тише, всё нормально, — папа придерживает его за плечо. — Всё закончилось, ты справился. Всё хорошо.       Коди мотает головой.       Это кошмарно, просто отвратительно, с самой первой тренировки. Лоран тогда сказала «Я вколю тебе сыворотку, которая стимулирует отдел мозга, отвечающий за страх. Она вызовет галлюцинации. Ты увидишь свои страхи, у большинства людей их где-то десять-пятнадцать. Но твой отец, наверное, рассказывал тебе об этом». Коди только кивнул и устроил голову между металлических креплений. Шипение шприца, короткая боль под челюстью, потом темнота и болезненно чёткая картинка после вспышки света.       Бесстрашных, которые приходили к ним из других фракций, готовили к этим тренировкам несколько месяцев и кропотливо отсеивали. Многие просто не дотягивали до них и возвращались в свои фракции. Тех, кто вырос в Бесстрашии, отправляли в оранжевую комнату через неделю после распределения. Папа привёл его сюда за день до теста.       — Ты же знаешь, когда-то я не был Бесстрашным, — начал он. Коди перебил:       — Знаю, пап. Как и мама. Вы рассказывали мне, что были в Отречении, раз сто. Я знаю, где я должен быть. И нет, я не переживаю из-за теста, мама уже спрашивала, если тебе интересно.       Папа усмехнулся, провёл пальцами по металлическим скобам на подголовнике кресла и продолжил, будто не заметил его немного взвинченную речь:       — Когда я впервые попал сюда, это место показалось мне более жутким, чем всë до этого. Но мой результат был лучшим на курсе, и через какое-то время я понял, что из всего обучения тренировки, которые проходили здесь, были одновременно самыми сложными и самыми лёгкими. Справиться с собой бывает труднее, чем победить сильного противника, но в то же время ты должен помнить: в твоей голове только один хозяин. И это никогда не будет страх. Быть смелым не значит не испытывать его совсем. Быть смелым — это продолжать действовать несмотря на страх. Запомни это, хорошо?       Коди, пытаясь скрыть непрошеное смущение, огрызнулся:       — Да знаю я, пап!       И их разговор закончился, казалось, даже не начавшись.       Потом был тест, и Коди сбежал рано утром, пока родители ещё спали, чтобы они не поняли, как сильно он на самом деле нервничает. Только потом до него дошло — они всё равно всё знали, всё видели. Он не заметил этого сразу, но мама сидела с ним чуть дольше накануне вечером, когда пришла якобы только пожелать спокойной ночи, и оставила для него в холодильнике завтрак, будто знала, что он не захочет проводить утро с ними. И тот разговор с папой… Что ж, Коди должен был быть умнее и догадаться, для чего всё это. Они умудрились поддержать его даже тогда, когда он вроде бы не оставил им уже никаких лазеек.       Бесстрашие. Эрудиция. Искренность. О таком результате теста ему тоже стоило догадаться.       Его родители возглавляли фракцию, его бабушка была главой всего Чикаго, но все трое твердили ему едва ли не с рождения о свободе выбора. Коди не нужна была свобода, он всегда знал, что его судьба, его дом — Бесстрашие. И он всё равно видел, как обрадовались родители, когда он без колебаний окропил кровью горячие камни. Пусть он думал немного о том, чтобы уйти в другую фракцию хотя бы для того, чтобы сбежать от их опеки, здравый смысл всё же одержал верх.       И через неделю Коди снова оказался в кабинете с оранжевым светом. Лоран вколола ему сыворотку, и он погрузился в собственное сознание, держа в голове только одно: у папы было четыре страха, а у мамы — шесть. А ещё он знал, что у рождённых в Бесстрашии только первый тест проходит с инструктором, значит, Лоран сможет увидеть его мысли всего один раз перед финальным тестом, дальше он должен справиться и сам.       Их оказалось семь.       Сначала была темнота, потом Коди оступился и рухнул с огромной высоты прямо в полчища змей. Они чуть не раздавили его своими телами, под которыми оказалась тёмная непроглядная толща воды. Через минуту тщетных попыток всплыть она замёрзла прямо над головой. В самом конце он оказался в горящей комнате без дверей, где через несколько попыток выбраться обнаружил своих родителей горящими заживо и зовущими на помощь.       — Хорошо, очень хорошо, — сообщила Лоран очнувшемуся Коди, которого била крупная дрожь. Казалось, он всё ещё чувствовал жар, запах гари… И запах горящей плоти. — Шесть минут, ты молодец. Пока что это рекорд среди наших. Завтра приходи после шести вечера, если нужна будет моя помощь, найдёшь на третьем этаже.       — Спасибо, — как можно ровнее ответил Коди, но голос всё равно дрогнул. Руки и ноги тоже дрожали, но он справился с этим, пока шёл к выходу, и в коридоре уже кое-как владел своим телом. Наверное, он был слишком бледен, как и все, выходящие до него, потому что никто из оставшихся ребят даже не попытался ни о чём его спросить.       Домой в тот день он пошёл не сразу. Поезд довёз его до стены, и какое-то время он просто сидел, глядя вдаль, пока свежий ветер не выветрил из его головы достаточно мерзких мыслей. Думать о том, что завтра всё это придётся прожить ещё раз, тоже не хотелось. Но он всё равно не смог заглушить крики родителей, зазвучавшие в голове, когда мамин голос окликнул с порога:       — Коди?       — Как всё прошло? — показавшийся из-за дверей ванной папа улыбался, но ровно до тех пор, пока не заметил его выражения лица.       — Эй, — позвала мама, обернувшись. Чёрные птицы на её ключице и плече были так похожи на ожоги, что Коди просто согнулся пополам, давясь обжигающей горло желчью. — О господи…       Что ж, бабушкин любимый ковёр был испорчен. Повезло, что Коди хотя бы ничего не ел на завтрак в тот день. Пока мама помогала ему умыться, папа уже успел узнать у Лоран всё, что творилось на тренировке у Коди в голове. Пожалуй, всё же стоило сбежать из-под их присмотра в другую фракцию, потому что здесь ни от него, ни от мамы деться было совершенно некуда.       Родители усадили его на диван, папа опустился рядом, а мама — напротив. Она сжала его подрагивающие пальцы своими и тихо спросила:       — Ты в порядке?       — Я справлюсь, — ответил Коди, но даже ему собственный голос показался слабым, будто он вот-вот готов был разреветься. И, надо признать, Коди тогда действительно был готов. Не столько от увиденного, сколько от обиды за собственную слабость.       — Конечно, справишься, — мамина улыбка, что удивительно, принесла облегчение. — Скажи, если мы чем-то можем тебе помочь.       Коди помотал головой, избегая смотреть на папу, даже когда тот, опустив горячую ладонь ему на шею, притянул к своему плечу. В горле встал ком, но в тот раз Коди удалось сдержать слёзы — они были болезненно близко, пекли глаза, когда он позволил сжать себя в объятиях, но так и не пролились.       Вот только на одном случае ничего не кончилось. Ни-че-го.       — Мам, — позвал Коди, глядя в свою тарелку. Мама убиралась после ужина и только коротко глянула через плечо, но отложила посуду, когда парень осторожно поинтересовался: — Ты же не была в Бесстрашии. Как ты с этим справлялась? Вы никогда не рассказывали.       — Ты никогда не спрашивал, — пожала плечами она, вернувшись к нему за стол. Коди на всякий случай прислушался — в душе зашумела вода, а значит, у него было минут пять, прежде чем папа вернётся и сможет услышать их разговор. — Я справлялась… Отвратительно, — выдохнула мама, дёрнув бровями. — Если бы не папа, я бы завалила тест, потому что, ты был прав, с Бесстрашием у меня было мало общего. И я делала всё совсем не как Бесстрашная.       — Потому что ты Дивергент, — кивнул Коди, и мама напомнила:       — Как и ты. Но это не так важно, это образ мышления, понимаешь? И сейчас он не запрещён, в отличие от моих шестнадцати. Так что ты можешь этим пользоваться.       — Так что ты видела? — поторопил Коди. Мама сложила ладони лодочкой и спрятала в них кончик носа.       — Сначала там были птицы, — начала почти деловито, но немного передёрнула плечами, и Коди понял, что она тоже была бы не против не затягивать это обсуждение. — Много-много мерзких ворон. Но не думай, что я боюсь птиц, эти были огромными и пытались заклевать меня до смерти. Было больно, — мама невесело улыбнулась. — Потом я увязла ногами в горящем болоте и тонула. Потом тонула ещё раз, но в стеклянной колбе. А потом… Ладно, возможно, нам слишком рано об этом говорить… — теперь уже она отводила взгляд.       — Мам? — нахмурился Коди. Мама потёрла бровь и немного, ему показалось, смущённо — он вообще не знал, что его мама может испытывать смущение, до того дня — призналась:       — Ничего такого, я просто боялась, что у нас с твоим отцом всё может сложиться плохо. Что он захочет как-то навредить мне, воспользовавшись моим доверием. Забудь, чтобы справиться с этим страхом, я врезала ему. На тесте, — добавила она поспешно. — А последний страх всегда самый противный. Моим было, что глава Эрудиции заставит меня убить кого-то из моих близких. Вот как-то так.       — Ты врезала папе? — повторил Коди, вскинув брови, и мама тут же повысила голос:       — Не важно! Это сработало, вот что главное!       Коди почти рассмеялся, но тут на плечо легла тяжёлая ладонь, и папа, неизвестно когда вернувшийся на кухню, подтвердил:       — Ну ещё бы. Удар был неплохой, правда, он сработал бы только в твоей голове. Я бы в жизни так легко не подставился.       — Хочешь проверить? — тут же прищурилась мама, но Коди уже не готов был поддаться проклюнувшемуся было веселью, и даже привычная шутливая перепалка родителей не спасла. Он не хотел, чтобы папа слышал. Он ведь обещал, что справится сам. Он бы и у мамы не спрашивал, если бы был хоть кто-то, у кого ещё можно было попросить совета.       Папа сел рядом с ним за стол, и его рука, лежащая на плече Коди, казалась раскалённой, когда парень всё же решился спросить:       — А у тебя? Твои четыре страха.       К его удивлению, папа перечислил даже, кажется, не раздумывая:       — Высота, клаустрофобия, убийство невинного и Маркус.       — Твой отец? — у Коди отвисла челюсть. Он даже забыл, что обещал себе не просить у родителей помощи и должен испытывать сейчас какие-то переживания по поводу того, что всё пошло не по плану.       Мама молчала. Папа внимательно смотрел на него несколько секунд, будто раздумывая, а потом медленно начал:       — Ты знаешь, я родился в Отречении. Мой отец был главой фракции, главой города, и никому и в голову не могло прийти, что я могу куда-то уйти. Но никто не знал, что на самом деле творилось в нашей семье, — Коди невольно сглотнул. Кажется, он начинал понимать, о чём пойдёт речь. Но всё равно вздрогнул, когда папа ровно продолжал: — Сначала он бил мою мать. И когда она сбежала к изгоям, оставив нас, он переключился на меня. Это глубокий страх, из детства, и он до сих пор со мной, хотя Маркус давно мёртв. Я научился этому сопротивляться, хотя в детстве не мог дать отпор, когда он брался за ремень, — папа чуть сжал плечо Коди. — Помнишь, что я тебе говорил? На самом деле твоим сознанием, твоими страхами, управляешь только ты. И победить их иногда легче, чем ты думаешь. Даже если речь про удар между ног.       Коди так и не понял, при чём там был удар между ног и почему мама пыталась дать папе подзатыльник, но от этого разговора, как он и подозревал, ему не стало легче. Он, решив, что уже всё равно прогорел на тот вечер, поспрашивал ещё немного, как именно родители боролись с другими своими страхами в симуляциях. Вот только это ему не помогло. А когда он пришёл на тренировку в следующий раз, всё стало ещё хуже. Гораздо хуже. Мама была права, последний страх был самым противным.       Коди определённо не справлялся. Совсем. А итоговый тест с каждой неделей был всё ближе и ближе. Вернулись домой, в свои фракции, те, кто так и не смог стать Бесстрашными, и теперь новенькие тоже приходили в оранжевую комнату, чтобы попробовать свои силы в борьбе с собственными страхами. Внимание старшего состава к ним было всё выше, мама и папа всё чаще попадались на глаза новичкам, а инструктора всё чаще напоминали о подведении итогов.       Коди тошнило от самого себя. И он снова ошибался, когда думал, что родители ничего не заметят.       — Хватит на сегодня? — предложил папа на одном из их спаррингов. Коди учили драться лет с десяти, сначала только мама, потом они оба, но после теста интенсивность тренировок снизилась, и Коди почти два месяца расслаблялся. Только в последние две недели хотелось немного выпустить пар.       — Может, ещё раз? — парень убрал со лба мокрую чёлку. — Пожалуйста. Или ты устал?       Не успел он среагировать, как папа небольно стукнул его пальцами по лбу. Хмыкнул:       — Не зазнавайся, — и вернулся в стойку.       Говоря откровенно, Коди еле держался на ногах и последние два раунда уже чувствовал, что папа начинает ему поддаваться, чтобы продлить время спарринга. Мама про это всегда говорила: «тебя ведут». Неплохо подходило: в такие моменты папа постепенно переставал наносить удары сам и больше защищался, чем атаковал, кругами перемещаясь по тренировочной площадке. С мамой так не работало. Мама валяла его по залу до тех пор, пока он не признавал, что достаточно вымотан, чтобы закончить. С инструкторами до усталости обычно не доходило, в спаррингах Коди уже пару лет был на первых местах среди сверстников, а у тренеров просто не хватало времени, чтобы достаточно вымотать его за занятие.       Коди нанёс первый удар, но просчитался. Папа перехватил его за запястье, и инерция протащила парня вперёд ровно настолько, чтобы он пропустил ещё и удар коленом в бок. Удержаться на ногах уже не получалось, поэтому он откатился по полу и хотел было вскочить на ноги, но не успел. Его уткнули носом в маты, плечи ошпарило болью. Коди подёргался на пробу, но папа насел всем весом, и из захвата вырваться получилось бы только ценой суставов.       — Что будешь делать теперь? — поинтересовались над головой. Коди еле дышал, всё тело было липким от пота, перед глазами темнело от усталости.       — Я… Я не знаю… — тяжело выдохнул он, морщась от жжения в лёгких.       — Подверни стопы, упирайся на пальцы ног и колени, — велел папа, и не планируя ослаблять хватку. — Перекатись набок и попробуй ударить меня.       Коди послушался, но ничего особенно хорошего не вышло. Из захвата он выпутался, но реакции немного не хватило, и папа поймал его снова буквально через секунду.       — Ладно, — упираясь теперь уже затылком в пол, прохрипел Коди, — ты был прав. Давай закончим.       И его отпустили.       — Всё нормально, — заверил папа, отходя, — мы здесь уже три часа. Ты на ногах не стоишь.       — Знаю, — пробормотал Коди раздражённо.       Папа протянул ему руку, но парень упрямо поднялся сам. Попытался отмахнуться, когда его перехватили за локоть, но хватка оказалась неожиданно крепкой.       — Давай поговорим, — твёрже предложил папа. Коди повёл плечом, но безрезультатно.       — Я в норме.       — Коди.       — Я сказал, я в норме!       Эхо пустых залов подхватило выкрик неожиданно охотно. Вышло… Громко. Громче, чем он планировал. Коди невольно вжал голову в плечи. А вот папа даже не вздрогнул, только потянул его за собой с тренировочной площадки.       — Ты переживаешь из-за теста, это нормально. Все переживают.       Коди устало прикрыл глаза, будто это могло помочь ему перестать слышать.       — Я в норме, пап. Правда. Я всё сдам.       — Из нас двоих я больше уверен в твоих словах, чем ты сам, — парировал папа. Они вышли в — благо, пустой — общий коридор, и Коди всё же отпустили на свободу. Правда, плестись за отцом всё равно приходилось. И слушать тоже.       — В этом и проблема, — пробормотал он себе под нос.       — Что?       — Ничего, забудь, — огрызнулся Коди, мысленно отвесив себе подзатыльник. Но они остановились посреди коридора, и теперь папа явно не планировал двигаться с места без объяснений. А ещё стал смотреть на Коди вот этим дурацким взглядом, от которого всегда хотелось начать оправдываться или сразу самому встать в угол. Или всё вместе. Не то чтобы его ставили в угол последние лет шесть, на самом деле.       — Коди.       — Да что?       — Не кричи, — одёрнул папа. — В чём дело?       Коди опустил глаза. Конечно, в Бесстрашии это было не принято, но те, кто придумал это негласное правило, просто никогда не пробовали прямо смотреть на Фора или Трис Прайер.       — Это неважно, пап. Забудь, правда.       Здесь мама бы может и поддалась. Может быть. Но папа всегда был терпеливее. И соперничать с ним в упрямстве Коди ещё пока сил не доставало.       — Объясни мне, что случилось, — с нажимом повторил он, и Коди невольно обхватил себя за локти — это давало хотя бы иллюзию защиты от пронзительного взгляда. Он был действительно близок к тому, чтобы сдаться прямо сейчас. Честно говоря, последние несколько дней ему этого почти хотелось. — Хорошо, я могу задавать вопросы. Это связано с итоговым тестом? — Коди кивнул и осторожно поднял взгляд. Особых изменений в папе не наблюдалось, он всё ещё смотрел серьёзно и немного встревоженно. — Ты боишься провалиться?       Коди до боли в челюсти сжал зубы.       Нет.       Нет, он не боялся провалиться. Он точно знал, что провалится. И даже не в нормативах. Не в баллах за задания. Всё дело было в чёртовом тесте. И папа, видимо, тоже это знал, раз именно тест стал его первым вопросом.       — Я не пройду, — тихо заверил он, пытаясь по лицу понять, насколько вообще верят его словам. — Я могу быть сколько угодно лучшим в спаррингах, но я провалюсь, папа, я…       Из соседнего коридора свернула группка офицеров, все они, проходя мимо, поприветствовали папу, и Коди захотелось оказаться как можно дальше отсюда. Желательно дома, в своей комнате. Папа, видимо, испытал похожие чувства, потому что, стоило мужчинам скрыться за поворотом, он снова взял Коди за локоть и потянул за собой с тихим «Пойдём».       С местом назначения Коди ошибся.       — Пап, зачем мы… Время десять вечера, — попытался было он, узнав знакомые коридоры. Папа вытащил из кармана ключ-карту, отпер кабинет. С тихим жужжанием загорелся оранжевый свет, загудел механизм вентиляции. — Что мы здесь делаем? Тебе недостаточно того, что уже доложила Лоран?       — Лоран докладывала не только о тебе, — бросил через плечо папа, загружая компьютер. — Обо всех новобранцах. Садись.       — Зачем? — устало повторил Коди, но послушался. Папа опустился напротив него на стул, загрузил блестящую жёлтым капсулу в шприц и протянул ему датчик. Но почему-то только один.       — Затем, что я видел записи твоих тренировок. И я хочу тебе помочь, — сказал он, и у Коди на секунду перехватило дыхание. То есть, всё это время… — Всегда считал несправедливым, что новобранцы из Бесстрашия должны проходить это обучение без инструкторов, — пожал плечами папа, поймав ошарашенный взгляд. Сам осторожно прикрепил датчик к виску Коди и надавил на его плечо, вынуждая откинуться на спинку кресла. Тот удивлённо наблюдал, как он налепляет второй датчик на себя. Шум пульса в ушах становился почти болезненно громким. — Готов?       Холодная игла почти неощутимо коснулась кожи.       — Стой! — прошептал Коди, лихорадочно облизнув губы. Прокола не произошло, но шприц от его шеи никто убирать не собирался. — Что будет?       — То же, что и на прошлых тренировках, — объяснил папа. — Но я буду с тобой. И я научу тебя, как это делать.       Ампула опустела прежде, чем Коди успел придумать ещё что-нибудь. Тепло отцовской руки всё ещё ощущалось на плече, но в глазах знакомо потемнело. А потом всё вокруг заполнил яркий свет.       Вот что произошло. И то, что происходит сейчас, нравится Коди ничуть не больше.       И даже тихое:       — Иди сюда, — мало спасает ситуацию. Всё вокруг них заполняет оранжевый свет, он режет глаза, и это именно из-за него по щекам текут слёзы, когда Коди упирается лбом папе в плечо. — Это только твой страх. Ты слишком погружаешься, воспринимаешь симуляцию не как задание, а как реальные ситуации. Этого нет на самом деле.       — Но может быть, — сдавленно — слишком сдавленно — отзывается Коди.       — Не может, — отрезает папа резковато. Коди всхлипывает в ответ, потому что знает, что он прав. Он много что знает, но это не всегда помогает. — Коди, то, что я рассказал тебе, — только моё прошлое. Не твоё. Посмотри на меня, — просит папа, и шершавые пальцы обхватывают челюсть, вынуждая поднять голову. Оранжевый свет теряется в чужих тёмно-синих глазах. — Я ни за что не причиню тебе вред, ты ведь это знаешь, правда? — Коди смазано кивает, по-детски шмыгнув носом. — И я никогда от тебя не отвернусь. Те слова, которые ты слышишь в симуляции, ты говоришь себе сам, понимаешь? Это твоё подсознание, Коди. Твои мысли, фантазии, страхи. И оно всё не реально.       Папа позволяет снова уткнуться ему в шею и на этот раз обнимает крепче. Горячая ладонь давит на макушку, вторая опускается между лопаток. Мышцы ноют, устало не только тело, но и сознание, но вместе с тем от слёз почему-то становится легче. Или от чужих слова, Коди пока не знает.       — А если я не справлюсь? — спрашивает он, сглотнув. — Ты хоть представляешь, как я вас опозорю?       — Успокойся, ты никого не опозоришь, — заверяет папа над ним. — Ты так или иначе справляешься со всеми своими страхами, это зачёт. Даже если мы опустим идеальное выполнение нормативов и высший балл, который ты уже получил за групповое задание. Ты требуешь от себя больше, чем система оценивания, Коди. Твои показатели на порядок выше моих в твоём возрасте, ты даже как Дивергент бьёшь все возможные рекорды новобранцев. Прошу, просто выдохни.       И Коди выдыхает.       Всхлипывает устало, притираясь щекой к чужому плечу, как в детстве.       — Если я не сдам, вы будете злиться? — осторожно уточняет и тут же получает настойчивое:       — Нет.       И ничего не остаётся, только согласиться:       — Ладно. Спасибо.