the ghost of you

Хлопок двери и дребезжание сломанного колокольчика эхом отдаются в сознании. Глаза смотрят точно в одну точку, но не видят ничего, кроме ярких картинок из прошлого. Ворох темных, отливающих древесным, прядей, что тогда, в те времена, не казались такими светящимися, такими сияющими и будто бы излучающими свет, как сейчас. Все такое яркое, что кажется, будто само солнце заглянуло в комнату и покрыло все своими лучами. Эхом раздается голос, но Сынмин не может разобрать слов, просто наслаждается его звучанием и звонкостью. Он давно не вспоминал. Давно не ощущал этих невесомых касаний прошлого. Давно не думал. Сейчас все кажется, скорее, далёким отголоском яркого сна, после которого не хочется просыпаться, а когда всё-таки просыпаешься, зажмуриваешь глаза в надежде провалиться обратно. Только вот никак не получается, а сознание стремительным потоком заставляет забыть весь тот выдуманный мир под давлением наплывающей реальности, и как бы ты ни закрывал глаза, как бы ни цеплялся влажными пальцами за ускользающие цвета, что тускнеют с каждой секундой, не получится. Остается только вспоминать. Остается только вспоминать, как его лучший друг вышел однажды из дверей его дома, смеясь до фальцета и хватаясь за живот, с растянутыми в широкой улыбке губами, украшенными ссадиной и поблекшими синячками после драки, и с порванной белой рубашкой, которую подрал все в той же драке, и больше никогда не заходил. Остается только вспоминать, время от времени, и это уже не отдается тупой болью в сердце. Потому что время стремится дальше, не жалея никого, кто попадает под его течение. Потому что жизнь закручивается, особенно, когда прощаешься со школой и вручаешь себя в руки взрослой жизни, где за собственные решения нести ответственность уже будешь только ты один. И Сынмин попал в это течение: учеба давалась (просто давалась, ни легко, ни тяжко, — нормально, и это уже был плюс), желания знакомиться с людьми как такового у него не возникало, поэтому он пытался заполнить свое свободное время подработками и различными кружками — фотоклуб стал одним из них, а вместе с этим клубом в его жизни появился солнечный Ли Феликс, с которым они периодически зависали в компьютерных комнатах или Ким практиковал свой английский. А эти яркие, до боли в глазах, воспоминания начинали тускнеть, заставляя фокус чуть сдвигаться. Сынмин не сказал бы, что Феликс стал его близким другом, потому что это понятие будто пропало из его жизни так же, как сделал это Ли Минхо, но австралиец определенно стал его другом, глотком свежего воздуха в комнате без окон и дверей. Но даже этот глоток воздуха иногда становилось тяжело делать. Когда вспоминали про детство, когда делились историями про школьные годы, когда шутили так, что живот от смеха сводило, а в ушах Сынмина, помимо двух голосов, звучал всегда еще и третий. Словно призрак, Ли Минхо ходит за ним по пятам, всегда рядом, всегда где-то около его левой руки, потому что они ходили именно так: Минхо слева, а Сынмин справа, и Ким иногда чувствует фантомное тепло на запястье. Призрак Ли Минхо. Поверить в это было сложно, послушать мать и отца, которые говорили, что иначе уже быть и не может, было сложно. Перестать искать было сложно, потому что Минхо всегда давал знать, что будет рядом, когда Сынмин закончит школу (он даже шутил, что ворвется фотобомбой в их с одноклассниками общую фотографию), что будет рядом, когда он получит письмо о поступлении, когда пойдет на первые в своей жизни университетские занятия, когда получит права и они будут отмечать это всю ночь в закусочной госпожи Ким. Сложно было смириться с тем, что Ли Минхо, этот яркий, ничего не боящийся (за что часто получал), амбициозный, выделяющийся человек, которому нравилось то, что его видели, мог просто исчезнуть. Пропасть из сети, выйти из дома семьи Ким так, что следов не оставит, так, будто его там вообще никогда и не было. Его семья переехала примерно через три месяца после его пропажи, и, когда в их доме начали жить какие-то совсем чужие, незнакомые люди, Сынмин понял, что да — жизнь перевернулась, стала будто не его совсем, чужая, как и эти люди в знакомом и когда-то отчасти родном доме. Дело Ли Минхо было закрыто, как и дверь в его жизнь, в которую Сынмин стучался изо всех сил, которую пытался открыть, а потом и найти. Поэтому да — Ли Минхо стал призраком, и кажется, будто помнил его один лишь Сынмин. Помнил, но уже не ждал. Не ждал, когда они с Феликсом смеялись, когда ходили в клуб, когда иногда прогуливались до любимой кофейни, чтобы получить очередную порцию кофеина. Не ждал, когда готовился к экзаменам, когда сдавал и отмечал небольшим междусобойчиком с вкусными сладостями. Не ждал, когда получил права и отмечал вдвоем с соджу. Не ждал, когда переулками темными шел домой после подработки. Не ждал, но призрак Ли Минхо вдруг появился перед ним такой четкий в свете одинокого тусклого фонаря в одном из таких переулков. Появился так, как начинается дождь, как солнце поднимается из-за горизонта, как облака собираются в кучи на небе — естественно, будто когда-то должен был. Вот так, в его манере, будто из ниоткуда, вырос грузной горой прямо на его пути — и ни обойти его, ни развернуться, чтобы пошагать обратно. Пакет из его руки исчезает за секунду, и лишь шуршание и звон жестяных баночек сообщает, что тот приземлился на асфальт. А Ли Минхо, которого, казалось, и не существовало больше в жизни Сынмина, стоит прямо напротив такой, будто вышел из дома семьи Ким буквально вчера — с этими ссадинами на губах и синячками, с покоцанной курткой и с этими глазами, что в памяти Сынмина всегда были полны жизни и что сейчас даже не блестят. И он смотрит, смотрит, смотрит. Молчит. Дышит тяжело. Едва хмурится. И все также смотрит. Сынмин теряется. Кажется, что его вот-вот огреют по голове чем-то тяжелым — или уже — и он просто упадет, утонет в темноте, чтобы завтра проснуться и понять, что все это ему привиделось. Но призрак Ли Минхо такой плотный, такой настоящий, что страшно до дрожи, что мучительно, что больно снова, но что заставляет вздохнуть будто с облегчением. Тяжелым таким, давящим, но облегчением. Минхо стал старше. Ушла с его лица когда-то детская мягкость, позволяя чертам стать более острыми. Губы не растягиваются в ухмылке, которую привык видеть Сынмин. И глаза, эти глаза, такие взрослые, будто знающие то, что не знает большинство, в которое входит и сам Ким. Сынмин замечает, как Минхо держится за бок, прижимая ладонь к куртке. Как пальцы его покрыты чем-то темным. Замечает неровное дыхание и дрожь в теле. И его собственное, кажется, действует раньше, чем он успевает все обдумать, — подходит ближе и подхватывает, пристраиваясь под рукой и заставляя Ли перенести часть своего веса на Сынмина. — Ким Сынмин, — хрипит Минхо, устало и совсем не так, как когда-то слышал Сынмин. Голос его стал ниже, глубже, будто гуще, он липкой жидкостью проникает в уши и дальше, оседая прямо на сердце, что стучит бешено. А имя собственное с призрачных когда-то губ срывается так повседневно, будто и не было всех этих лет без Ли Минхо. Будто он вернулся назад в ту реальность, где он никогда не исчезал, где они вместе пили соджу после того, как Сынмин получил права, где они вместе играли в игры по пятницам, где заказывали еду на дом, потому что на готовку сил нет. Будто они вместе. — Нужно в больницу, — Сынмин хватает крепче, получая в ответ яркое шипение. — Нет, нет, нет, — сразу же начинает Минхо, останавливая попытки Кима потащить его в сторону главной улицы. — Нельзя туда, никак нельзя, — он его назад тянет, а ошеломленный Сынмин не понимает, что от него хотят. — Послушай, Сынмин. Ким Сынмин, — Минхо пытается достучаться, но Ким, кажется, совсем уплывает, теряется сильнее в этой стремительно накрывающей его ситуации. — Йа! — он дергает за руку, заставляя Сынмина замереть и уставиться на него так, словно только что увидел. Если до этого момента вся ситуация ощущалась так, будто это просто какой-то незнакомец, попавший в беду, которого срочно нужно привести к тому, кто сможет помочь ему, то сейчас перед ним… — Ли Минхо, — кажется, будто имя это выходит со скрипом, будто его язык и голосовые связки не работали очень долго, потому что имя это вслух не произносил так давно. И оно горло дерет, царапает, и кажется, будто звуки вместе с кровью изо рта льются. — Ли Минхо, — пробует ещё раз, и выходит уже лучше, с привкусом, оставляющим на языке что-то сладкое, как конфеты, которые Ли Минхо ему когда-то приносил. — Послушай, я понимаю тебя, — пальцы его холодные на щеке отрезвляют. — Я… Нам нужно уйти отсюда, хорошо? Побудь смелым для меня, Ким Сынмин, как раньше, да? Помнишь? Помнит, да так, будто это было сегодня в обед. Будто он сбежал с уроков, чтобы этого неугомонного забрать прямо в разгар очередной драки и заштопать, не забывая бранить и взгляды исподлобья кидать. И Сынмин таким выученным наизусть движением хватает его за запястья и тащит в сторону дома, по привычному маршруту, который сейчас кажется совсем не знакомым, потому что не один, потому что рядом Ли Минхо. Тело его двигается само по себе. Оно тяжелое, но одновременно с этим такое легкое. Будто ощущение кожи под пальцами что-то внутри заставляет развеяться. Он хватку усиливает. Потому что кажется, что если разожмет пальцы, то Минхо снова исчезнет, если разожмет, то мир снова перевернется, снова из жизни пропадет все то, что он только что так неожиданно обрел. Его очень хочется забрать домой, закрыть дверь на все замки, забаррикадировать окна, спрятать так, чтобы никто не нашел. И плевать, что с момента их последней встречи прошло уже достаточно времени, чтобы считаться незнакомцами, плевать, что Минхо стал взрослее, как и сам Сынмин, плевать, что они уже стали совершенно не теми, какими были в школьные годы, плевать на все вопросы, что закручиваются в дикую спираль, что скоростью своей сметает почти все вокруг. Плевать. Ли Минхо, этот призрак, что жил все это время рядом с ним, сейчас такой живой, такой человечный, он дышит загнанно за спиной, он тепло свое передает через кожу на запястье, он шагает, и звук этих шагов эхом отдается во всем теле Сынмина и будто беззвучно за Ли говорит «я здесь». Плевать на все, что они вместе не сделали. Плевать на эту пропасть между ними. Плевать, потому что сейчас, когда Ким держит крепко руку Минхо, пока он ощущает его рядом так отчетливо, он может. Он может построить все. *** Это Ли Минхо. Это Ли Минхо? Сынмин смотрит на него украдкой, пока дрожащими пальцами пытается промыть и обработать ссадины на всех видимых участках тела (до кровоточащей раны они еще не добрались). Смотрит и пытается разглядеть того яркого, красочного и неугомонного паренька, который одним своим словом, что не отличалось особой нежностью, но было привычным и отдавалось теплом на сердце, мог рассмешить и утешить одновременно. Не получается. Он хмурится, молчит и изредка морщится из-за вспышек боли, когда к травмированной коже прижимается вата с обеззараживающим средством. А Сынмин все смотрит, старается отыскать знакомый блеск в глазах. Это Ли Минхо, пытается убедить себя Ким, только вот внутри что-то тянет неприятно, скребется по внутренностям, заставляя все тело дрожать, и дрожь эта перебирается накатывающими волнами на все конечности — пятка не стоит на месте, а все пытается отбить какой-то бешенный ритм по полу, а пальцы, как бы сильно он ни сжимал ватку, все никак не могут перестать трястись. Это Ли Минхо, повторяет про себя, и глаза ему верят, потому что его лучший друг, что всегда им был, есть и будет, пусть даже в осколках от воспоминаний, сидит прямо перед ним, у него дома. Нос этот с родинкой все тот же, ровный, аккуратный, который Сынмин часто щипал в наказание за то, что Минхо совал его в каждую драку, которую видел. Лоб, брови на котором, хмурясь, тянутся друг к другу. Губы эти же, даже ссадины, как Сынмину кажется, на том же месте. Только вот глаза кажутся кукольными, в них будто отражаются тени людей, которые закрывают свет, благодаря которому в радужках мерцали бы звезды, многих и многих людей, и Ким не хочет знать, что они делали. Но с другой стороны он безумно хочет знать. Знать все. Получить ответы на мешанину вопросов в голове, которые лавиной накатывают, перекрывая кислород. Их так много, что Сынмину кажется, будто еще секунда, и он просто отключится от перегрузки. Ему просто хочется закрыть глаза, а, открыв, очутиться дома, где колокольчик над дверью звенит громко, оповещая о том, что пришел Минхо. Просто очутиться там, около четырех лет назад, и улыбнуться натянуто, чтобы искреннюю радость спрятать, когда Ли пройдет в гостиную и привычно поприветствует… — Ким Сынмин. Но сколько бы он ни прикрывал глаза, сколько бы сухо ни сглатывал, ватка, зажатая в пальцах, холодит, заставляет цепляться за реальность, хотя Сынмин особо этого и не хочет. Можно просто вернуться, пожалуйста? Он не хочет видеть эти пустые глаза, он хочет видеть другие. Он не хочет слышать эту тишину, въедающуюся в уши, он хочет слышать его голос и задорный смех. Он не хочет слышать, как Минхо шипит время от времени, он хочет, как раньше, чтобы его по рукам шлепали, когда слишком сильно жжется гребаная ватка, и говорили… — Йа, Ким Сынмин. Он ощущает, как запястье сжимают. Крепко, так, чтобы вернуть в настоящее. И Сынмин глаза распахивает, натыкаясь на дребезжащие ресницы, на глаза, что с тревожностью смотрят. — Дыши, слышишь? — шепот успокаивает, и Сынмин только сейчас делает вздох. Легкие судорожно растягиваются, принимая кислород, что не поступал внутрь несколько пропущенных вздохов. И Ли Минхо вместе с ним дышит, показывает, смотрит только в глаза и за руку держит. — Все хорошо. — Все… хорошо? — и слово это служит триггером. Сынмин двигается резко, быстро, так, как не думал, что может. Он ватку выкидывает, хватаясь дрожащими уже от злости, что радужку красным закрывает, пальцами за грудки Минхо, который лишь смиряется и отпускает руку, что удерживала Сынмина. Все хорошо. Ему хочется ударить, впиться ногтями в кожу, чтобы остались следы, хочется толкнуть, вздернуть, кричать. У него костяшки белеют, а глаза смотрят точно в чужие. И он видит в них тень. Очередную, которая хочет сделать ему больно. Только в этот раз она больно напоминает Ким Сынмина. И в глазах его снова пустота, ещё сильнее и глубже. И пальцы тут же теряют свою силу. Отпускают Минхо, который тут же ладони его ловит в свои и ближе притягивает. Сынмину страшно. Так страшно. Кажется, будто он сейчас умрет. Сердце стучит бешено, грозясь переломать ребра. Пожалуйста, можно, он закроет глаза и окажется там? — Дыши, Сынмин, — голос под ухом такой знакомый, такой родной, такой похожий на голос, что слышал во снах. Сынмин ощущает руки на затылке, как пальцы чужие массируют кожу, перебирая прядки темных волос. Ощущает подо лбом ткань куртки, в которую уткнулся, и как ткань эта все больше намокает, пропитывается соленой влагой, что из глаз стремительным потом выливается. У него дыхание сбивается к чертям, грудная клетка дрожит. Руки сами тянутся вперед. Чтобы обнять, чтобы удержать, чтобы спрятать. Они обхватывают тело Ли Минхо, такое теплое, такое твердое. Сынмин еще сильнее к нему льнет, ближе, и плачет. Громко, так, что всхлипы его перебивают все то, что говорит Минхо ему на ухо. Но теплое дыхание, ласкающее кожу, действует как успокоительное. Гладит, стирает все, пробуждает от долго и томительного сна, в котором Ли Минхо был лишь призраком, что в эту самую секунду сам его обнимает, притягивает, будто хочет его внутри себя уместить, закрыть, защитить. — Ты жив. *** После этой внеплановой истерики, к которой Сынмин готов не был, но, кажется, был готов Минхо, Сынмин закончил обрабатывать раны, и они просто молча пили чай. Ким все никак не решался спросить. Хоть что-то, что могло дать какое-то объяснение всему. Сознание его медленно принимало происходящее, принимало то, что Ли Минхо правда сейчас у него дома, сидит, дышит, пьет чай и так непривычно молчит. Руки все еще мелко подрагивали, отпуская отголоски грозы внутри, пока он пальцами сжимал кружку и собирал по каплям силы, чтобы самому сказать хоть что-то, но их было так мало. — Откуда… — выдыхает он, разрушая звенящую тишину. Минхо тут же поднимает на него взгляд. Сынмин сильнее сжимает кружку. — Кто тебя так? Сынмин поднимает глаза. Минхо смотрит тяжело, прямо, и в радужках его будто читается «ты не хочешь знать». Черты лица заостряются, мышцы напрягаются, и Ким видит, как тот челюсти сжимает, заставляя желваки под кожей двигаться. Ким сам не понимает, почему спросил именно это, будто это самый волнующий его вопрос. Где ты был? Наверное, лучше было спросить это, но Сынмин, даже не произнося эти слова вслух, ощущает их вес, их горечь. Что случилось? Почему пропал? Они тоже относятся к этой категории. Тревожность вновь накатывает, оглаживая его пальцы, что начинают будто бы неметь. Хочется разжать кружку и потрясти руками, чтобы избавиться от этого ощущения, но он лишь ее сильнее сжимает и смотрит, как кончики пальцев начинают белеть. — Почему ты появился сейчас? — он вновь смотрит на Минхо, который не прекращал все это время смотреть в ответ. Он молчит, и Сынмин по одному лишь его виду понимает, что отвечать Ли не собирается. — Ты не будешь мне отвечать? Снова молчание, а за ним следует тяжелый вздох. Сынмин снова теряется, ощущая, как стены между ними обрастают новыми слоями. — Ты в безопасности? — надежда в голосе такая открытая, говорящая о том, что Сынмину важно знать это, что ему действительно нужно услышать ответ. И очередное молчание говорит все само за себя — нет. Не в безопасности. И, наверное, никогда не будет. Не в этом городе и, возможно, не в этой стране. Но Сынмину становится легче от мысли, что в данную секунду, в его квартире, среди этих стен, Минхо в безопасности. Рядом с ним, где его никто не сможет найти. Вид у Минхо уставший, измученный, под глазами залегли тяжелые тени, а губы выглядят такими сухими, и Сынмин понимает, что именно так тот себя и ощущает. Ему нужно смыть с себя грязь и пот, кровь и усталость, а затем хорошенько выспаться, а не отвечать на чужие вопросы, которые Ким не может нормально выстроить в какой-то логический ряд. Как бы ему ни хотелось здесь и сейчас узнать все, выслушать, он вздыхает глубоко, берет себя в руки и отправляет появившегося вновь в его жизни Ли Минхо в душ, пока сам расстилает для него постель. Сынмин знает, что тревога уйдет, уйдет страх и чувство неопределённости, когда Минхо все ему расскажет. А тот расскажет, только не сейчас. Может, завтра, а, может, через несколько дней, но расскажет. Сынмину нужно просто набраться терпения, быть хорошим другом, как раньше, когда не спрашивал, а просто стирал кровь с пухлых губ, и ждать. *** Губу саднит, но Минхо ощущает, как обеззараживающее средство, что Сынмин практически уже носит с собой, убивает всю заразу и позволяет коже начать быстрее восстанавливаться. Улыбка озаряет лицо. Трогательная и милая, и Сынмин, если бы увидел, наверняка шлепнул его своей большой и теплой ладошкой за «такую жуть на твоем лице», а потом бы ещё раз за то, что в драки влезает. Ничего не поделаешь — обостренное чувство справедливости. Оно толкает Минхо туда, где задиры издеваются над тем, кто слабее, и заставляет выставить кулак буквально сразу же. Ким всегда бубнил и ругался, пока сам же стирал уже засохшую кровь с его костяшек, нежно так, аккуратно и с опаской сделать ещё больнее, чем уже есть, несмотря на то, что с губ срывалось ворчание и недовольство. Улыбка его становится шире, потому что толкает его чувство справедливости и это. То, что Сынмин рядом с ним, близко настолько, что, кажется, они даже дышат одним на двоих кислородом. То, как в глазах бездонных бурлит волнение и злость, и на Минхо, и на людей, из-за которых Ли получил пару ссадин и синяков. То, как Минхо оторвать своего взгляда не может, как тонет, падает ко дну, но свет видит так, будто дно это так близко к поверхности, что и не страшно совсем. То, как в какой-то момент ловит смешинку, и они вдвоем хохочут до колик в животе. То, как Минхо вновь выплывает на поверхность и возвращает себе способность говорить. И пусть выходит глупо, ехидно, пусть комментарии его не всегда то, что желает сказать на самом деле, но Сынмин улыбается, и Минхо понимает, что все в порядке. Ему никакая драка не страшна, когда он знает, что рядом всегда есть тот, кто залечит все его раны, занежит и ещё по макушке надаёт, без этого никуда. Но когда руки скручивают, когда бьют так, что дышать невозможно, а в глазах появляются черные пятна, не позволяющие видеть что-либо вокруг, так, что кажется, будто все кости ломаются под ударами, страшно. Настолько, что родные темные омуты не могут вывезти из паники. Потому что он боится их больше никогда не увидеть. Он мало что помнит. Лишь боль, что, кажется, стала уже частью его. Она впилась в кости, в кожу, в мышцы, во все его существо, а глаза открыть было задачей сложнее, чем забраться на Эверест. Он помнит голоса, ухмылки, смешки и невесомые пинки, которые волной по всему телу прокатывались. Помнит, что для других людей он был не больше, чем мусор на дороге, который можно спихнуть и поехать дальше. Помнит, что его бросили в багажник и куда-то долго везли. Ощущалось так, будто его везут на другой конец света, потому что периодически он то терял сознание, то снова приходил в себя и пытался осознать происходящее, пока сердце его гоняло по телу адреналин. Помнит, как тащили в какой-то на вид заброшенный дом, как бросили на холодный пол и что-то пытались объяснить, пару раз проходясь подошвой ботинок по ребрам. Помнит, как потом появился какой-то господин, разодетый и со светящимся лицом, пока лицо Минхо светилось только красным. Помнит, как он сказал, что отныне он отрабатывает долги. Ему было трудно принять тот факт, что долги эти были у его семьи. У отца, что вкалывает на работе и на вечных подработках, лишь бы прокормить родных и выучить единственного сына. Нет, он всегда понимал, что его семья не была обеспечена, а денег едва ли хватало на нормальную жизнь, но она у них была, только вот деньги эти были добыты не совсем честно. Трудно было осознать, что все это пошло коту под хвост, потому что в итоге сын этот потерял надежду на беспечное и нормальное будущее. Тогда Минхо думал, что будущего у него вообще нет и больше не будет. Боялся, что его отправят на дно озера кормить рыб сразу же, как он зубы покажет, но он оказался нужным. Господину ли этому разодетому или кому еще, но его оставили жить. Привезли в какие-то казармы, где таких, как он, ребят было довольно много. И у всех у них была одна задача — выполнять задания, быть тем самым способом получения средств, тем самым материалом, который и выкинуть не жалко, если придет в негодность. И тогда-то его обостренное чувство справедливости дало сбой. Когда речь заходит о жизни и смерти, человек до боли просто принимает ситуацию, если единственный способ выжить — склонить голову даже тогда, когда гордость и все прочее громко кричит этого не делать. И он склонил. Смирился. Пытался сделать все, чтобы продолжать дышать и вспоминать перед сном, что выпадал на его долю не так часто, темные глаза с искрами внутри, которые превращались в маленькие щелочки, когда Минхо позволял себе побыть гремлином и милым задирой. Именно Ким Сынмин стал тем самым лучом солнечной надежды, пробивающейся из-за, казалось бы, закрашенного черным стекла. В первый год только на воспоминаниях о нем и тех светлых временах Минхо и выживал. Боролся, хватался за любую возможность стать лучшим среди всех. Сломанные кости, порой, бывали сильнее. Когда просто лежал на полу после драк, что являлись способом показать себя и зарекомендовать, и пытался не умереть. Но воспоминания о том, как Сынмин помогал ему, давали сил, как он нежными руками обрабатывал ссадины, а иногда и порезы. И он поднимался на ноги, натягивая железную броню и выпуская такие же железные шипы, становился сильнее, безжалостнее, буквально отращивал глаза на затылке и развивал в себе чуть ли не паучье чутье, но не забывал свет нежных темных глаз, что появлялись лишь по ночам, успокаивали и будто говорили: «Дыши, продолжай дышать. Мы встретимся, когда наступит весна». А затем, когда его увидели, когда поняли, что он не просто паренек из бедной семьи, когда заметили его отчаянную жажду жить, позволили ему это. Жизнью, конечно, назвать было сложно, но ему выделили отдельную комнату, на двери которой даже была щеколда, а чтобы добраться до общих душевых, ему не нужно было преодолевать дорогу в, казалось бы, тысячу километров — она была практически за углом. Он стал лучшим, одним из. Научился стрелять, а задания становились все сложнее с моральной точки зрения. Делать больно другим людям, особенно, когда они этого не заслужили, было тяжело, держать острие ножа у чужого горла и угрожать смертью — тоже. Пачкать руки в крови без возможности ее отмыть, изнурять себя и заставлять забыть, заставлять себя начинать новый день без тяжести предыдущего, не пытаться выяснять и разнюхивать. Но сложнее всего было видеть во снах, как свет в родных темных глазах покрывался дымкой, как радость и волнение перекрывались ненавистью и отвращением. Тогда казалось, что весна не наступит никогда, и какое бы летнее солнце ни светило за окнами, всегда была зима. Ему рассказали, что его семья переехала, что долг выплачен, но Минхо никогда не был наивным, поэтому прекрасно понимал, что просто так его не отпустят. Он показал, что может делать для них, что может собственной выкованной безжалостностью приносить еще больше прибыли, еще больше власти, поэтому отпускать его были не намерены. И именно тогда Минхо понял, что застрял в этом навсегда, на всю свою жизнь, какой бы короткой она ни оказалась бы. По ночам старался отгонять образы из прошлого, что с каждой неделей и месяцем казались лишь отголосками чего-то, чего как будто бы никогда и не было. Старался не вспомнить улыбки и смех, взгляды и касания, которые когда-то давно являлись глотком свежего воздуха и живительной влагой. Потому что Ли Минхо перестал быть тем, кем когда-то был, перестал иметь право находиться рядом с невинным и уже недосягаемым Ким Сынмином. О родителях он старался не думать. Это было больно. Он не знает, что им сказали про него и сказали что-либо вообще. Не знает, сказали ли ему о них правду. В любом случае, они наверняка похоронили своего единственного сына уже очень давно. Оплакали, пережили, отпустили. Так он старался себя успокаивать, но мысль о том, что ему удастся с ними встретиться, взглянуть в глаза отцу и ощутить теплые объятия матери, перекрывала все. Минхо надеялся, что они в порядке, здоровы, хорошо кушают и не влезают в долги. Наивным он не был, напоминал он себе, но от этого светлого образа отказаться никак не мог. Он тонул в этом, тонул в той зиме, которая все никак не заканчивалась. Но в один из дней этой бесконечной зимы на миг наступила весна. Солнце начало греть, окрашивать ставший черным мир в яркие цвета. На тот короткий миг жизнь показалась жизнью, такой, какой она всегда должна была быть, потому что Ли Минхо и Ким Сынмин встретились. Ну, точнее будет сказать, Ли Минхо встретил Ким Сынмина. Повзрослевшего, вытянувшегося еще, кажется, на пару сантиметров, все также радостно улыбающегося, и от улыбки этой будто все зажигалось, как фонари на темной улице, по которой идти уже и не так страшно. Минхо тогда показалось, что прошло много и много лет с последнего раза, когда он видел его. Время шло совершенно иначе там, где он старался выживать, и старание это изменило его. Он стал грузной, чернеющей с каждым мгновением тучей, что угрожает разразиться ливнем и молниями. Ему не место на этом голубом небе, где солнце по имени Ким Сынмин горит так ярко, освещая все вокруг. Не место. Он внушал себе это каждый день, на завтрак, обед и ужин вместо еды пережевывал и сухо глотал, пытаясь всадить себе это убеждение в грудь. Но каждую неделю в один день поздно вечером приходил на то место и наслаждался родным светом, прячась в переулках от его лучей. Потому что Ким Сынмин — часть его жизни, той, которую он и не знал, что нужно было так ценить, той, которой уже нет, той, которой уже не будет. Потому что Ли Минхо наоборот — больше не является частью жизни Сынмина, его нормальной, спокойной, мирной жизни, где за кислород в легких не нужно перегрызать чужие шеи. Он боролся сам с собой. Со своим эгоизмом, потому что именно так он называл свое желание быть ближе, видеть дольше, слышать громче, желать, чтобы Ким Сынмин снова улыбнулся ярко ему — ему! — чтобы в глаза посмотрел, чтобы узнал и спрятал. Ведь если это желание станет реальностью, безопасность Кима растворится в момент, когда он окажется прямо перед ним. Это жестоко. Неправильно. Минхо не может так поступить с ним. Но каждую гребаную неделю в один день поздно вечером… все его дороги вели туда, на тот переулочек, где Ким Сынмин топал домой, иногда заткнув уши наушниками и размахивая черным пакетом в руках. План сам выстроился в голове. Места и люди. С первым проблем не было, а вот со вторым пришлось повозиться. Он даже собственному отражению в зеркале не доверял, что уж говорить про других. И когда, казалось, выхода уже не было, когда время утекало сквозь пальцы, появился Чан, человек, которому не место среди всей этой грязи и неправильности, человек, которому доверяла верхушка, но который в ответ ей не доверял. Все завертелось, закружилось так, что голова не успела за этим следовать. И вот в какой-то момент Минхо — мертв. Тело его лежит на асфальте, а рана на животе медленно выпускает кровь, только вот сердце его все еще бьется. Стучит, перекачивает достаточное для жизни количество крови. Колени подрагивают, когда доказательства его смерти были получены и он поднялся на ноги. Кожа ноет и пульсирует, одна рука прижимается к ране, другая же — жмет большую ладонь Чана, который лишь кивает молча и уносит ноги подальше, перед этим напомнив, что если Минхо увидят, заметят или услышат, тогда его тело точно бросят на съедение рыбам. А затем… Изученный до последнего камушка переулок, шуршание пакета и глаза, эти яркие, блестящие в тусклом свете глаза, взгляд которых он так мечтал поймать. И взгляд этот потрясенный и потерянный одновременно, а губы сами в слова складываются, позволяя прохрипеть лишь: — Ким Сынмин. И это так эгоистично, так плохо и неправильно, что тело трясет. Это так страшно и опасно, что хочется выблевать все внутренности и превратиться в лужу, чтобы Сынмин никогда его больше не увидел, чтобы навсегда забыл и спокойно пошел домой, а не прижимал Минхо к себе, не пытался помочь и увести. Но Минхо лишь позволяет ему схватить себя за запястье, ощущая, как волны электричества проходят по коже, как она нагревается под знакомыми пальцами, а тело повинуется чужой воле. Минхо позволяет себе вздохнуть и выдохнуть, не ощущая в легких морозного воздуха затянувшейся зимы. Потому что они встретились, и пришла весна. *** Сынмину кажется, будто кто-то всегда смотрит, слушает, наблюдает и следит. Когда он закрывает входную дверь квартиры на все замки, пряча его под не совсем надежным паролем. Когда едет в лифте, в котором на него смотрит одноглазая камера. Когда сидит на лекциях, слушая монотонную речь преподавателей. Когда идет по улице, стараясь сделать свой шаг больше и быстрее одновременно. И даже когда заходит в продуктовый около дома, после подработки, ему кажется, что продавец смотрит на него косо, с подозрительным прищуром — Сынмину кажется, будто еще секунда и этот мужчина за кассой спросит, почему он стал покупать так много еды, явно не на одного человека, спросит, кого он прячет за всеми своими замками и паролями. Ему кажется, будто кто-то выскочит из-за поворота и схватит его, утащит и будет всеми способами выведывать, где он прячет Ли Минхо. Именно по этой причине он больше не ходит через переулки и не впихивает наушники в уши, а, постоянно оглядываясь, вливается в поток спешащих куда-то людей на главных улицах, стараясь среди них затеряться. А когда приходит домой, еще долго стоит напротив входной двери, выглядывая в коридор через глазок, высматривая посторонних через видео в домофоне, и пытается усмирить стук испуганного сердца, и звук этот расходится по всему телу, дает дрожи бит, под который она заставляет его всего ходуном ходить. Ему страшно. Безумно. Он боится действительно увидеть кого-то, заметить, разглядеть и встретиться своим напуганным взглядом с чьим-то чужим, кто сможет найти все ответы на свои вопросы на сынминовом лице. Боится увидеть за дверью силуэт чужака, который пришел не только за ним, но и за Ли Минхо. До того момента, как не ощутит на своих напряженных плечах легкое касание теплых ладоней, раны на костяшках которых почти зажили. До того момента, как касание это не превратится в нажим, благодаря которому Сынмин отмирает и, наконец, возвращается домой, поворачивается лицом к Ли Минхо, который все еще смотрит так, как будто знает, понимает и чувствует. До того момента, как глаза их черные не встретятся и Сынмин не осознает, что Ли Минхо здесь, прямо напротив, и можно просто руку протянуть, чтобы удостовериться, что он перестал быть тем призраком. До того момента, как губы сухие, с которых с каждым новым днем срывалось все больше и больше слов и объяснений, не изогнутся в полуулыбке, такой нежной и теплой, какой она прежде, кажется, никогда не была. Именно тогда страхи уходят, и Сынмин ощущает эти бетонные стены, что скроют их от посторонних взглядов и заглушат их разговоры, стены, что защитят их обоих. Но эта паранойя с каждым днем становится сильнее. Даже Феликс поглядывает на него взволнованно, но не напирает, и когда Сынмин просто говорит, что все нормально, не задает больше никаких вопросов. Ким думает, что хочет рассказать ему, поделиться тем, что давит на сердце, на душу его давит, но разум твердит, что этого солнечного человека ни в коем случае нельзя приплетать ко всему этому, нельзя ввязывать. Они с Ли Минхо разберутся, они найдут выход, потому что он ведь есть всегда. Так же нужно думать? И ведь кажется, что он правда есть. Потому что по вечерам дома, уместившись на диване так, что ноги — друг на друга, а ладони в ладонях, становится спокойно. Под звук голоса Минхо хочется закрыть глаза и представить, что они все-таки смогли, что не было всего того, о чем рассказывает Ли так, будто говорит об обычных делах, не было этих страшных для одного и будто несуществующих для второго лет, не было этих страхов, что делают из окружающего мира за стенами этими самое устрашающее место на земле. Сынмин не замечает, как глаза темные напротив смотрят с тоской, с осознанием чего-то, о чем молчит. О чем все-таки приходится сказать чуть позже, когда Минхо осознаёт, что делает с Ким Сынмином его присутствие. — Так будет правильно, Сынмин-а, — Минхо снова его ладони в своих держит, заземляет, не позволяя улететь куда-то далеко пока Сынмин дрожит весь и, кажется, впервые пугается здесь, внутри квартиры, которая уже стала будто бы их. А глаза Кима все смотрят на дорожную сумку, полупустую и держащую внутри то небольшое количество одежды Сынмина, которую тот отдал Минхо. Она слишком сильно выделяется на бежевом напольном покрытии, чернота ее ощущается как бездна, что затягивает все сильнее, и затянула бы, если бы не грубые, но одновременно с этим такие нежные пальцы Минхо на его коже. И контраст этот не позволяет злости захватить Сынмина, не позволяет вырвать руки из чужой хватки, он лишь делает его каким-то пустым, обессиленным. — Я не могу оставаться здесь, — Минхо говорит очевидную вещь, но Киму кажется, что с губ его слетает бред, который слышать не особо хочет. Он лишь хочет узнать почему: почему не можешь, почему не останешься, почему хочешь уйти. — А ты не можешь уйти со мной. И снова бред. Почему Сынмин не может уйти с ним? Потому что у него тут жизнь своя, которой и нет будто, которая остановилась года четыре назад? Потому что тут учеба, друзья, родители, будущее? Это же говорит Минхо, да? Ему кажется, что да. Но он по-прежнему молчит и просто глазами сумку прожигает в безуспешных попытках заставить ее исчезнуть. — Я вообще не должен был… — начинает Минхо, но тут же себя одергивает, замолкая. И только тогда Сынмин поднимает на него свои глаза. По лицу будто проходит легкий ветер, заставляя, наконец, ощутить, что на коже влага, а на губах — привкус соли. Не должен был. Может, и не должен был. Но он это сделал — появился среди темноты ночи, посмотрел на него так, как не смотрел призрак Ли Минхо: по-человечески, пусть и взгляд его тогда был стеклянный и почти пустой. Он появился перед ним, живой и гулко дышащий, настоящий. А теперь, когда Ким Сынмин увидел его, когда имя его вслух произнес, когда услышал голос и почувствовал его тепло, он собирается снова стать призраком. — Я не должен был втягивать тебя во все это, — говорит Минхо, и в голосе его столько решимости, что Сынмину кажется, что он уйдет прямо сейчас, в эту самую секунду, но Ли только пальцы на его руках крепче сжимает, будто на самом деле желает поступить совершенно противоположно его словам. — Я не должен был превращать твою тихую жизнь в страх. — Я не боюсь, — наглая ложь, и они оба это знают. Наглая, потому что Сынмин отчаянно хочет Ли Минхо рядом, его дыхание и голос, его тихие шаги по полу, его еду, что он готовит, дабы победить скуку и заглушить чувство вины, его тихие ворчания, его всего рядом. А Минхо лишь улыбается. — Я попросил тебя тогда побыть смелым, Ким Сынмин, — он пальцами узоры рисует на коже. — А должен был просить бежать от меня как можно дальше, уносить ноги, пока мое болото тебя не затянуло, — он взгляд опускает на их сцепленные руки и разжимает хватку, пальцами медленно забираясь между пальцами Кима. — Но я не смог. Я подверг тебя опасности, поддался эгоистичному желанию, переворачивая весь твой мир с ног на голову. Сынмину кричать хочется о том, что его мир был таким после пропажи Минхо и встал на свое место после того, как Ли снова появился в его жизни. Да, ему страшно, но ведь выход есть! — Я не могу больше следовать за своими эгоистичными желаниями, потому что от этого зависит не только моя жизнь, — Минхо смотрит на их сплетенные пальцы так, будто пытается выжечь эту картинку в своей памяти, выжечь на внутренней стороне век, чтобы, закрыв их, видеть ее, а Сынмин смотрит в его глаза — в его живые, наконец-то блестящие глаза — с тем же желанием. Наверное, он тоже эгоист. Минхо не в безопасности здесь, где его могут увидеть, найти и убить, но Сынмин отчаянно хочет, чтобы здесь он и остался. Он хочет наверстать все упущенные годы, хочет смеяться так же, как раньше, до колик в животах, до слез в глазах, хочет держать его за руки и ощущать, как эти руки цепляются за него в ответ. Хочет, хочет, хочет. Только вот прошлого не вернуть, есть только здесь и сейчас, где они оба совсем не те подростки, которыми когда-то были. — Я должен был оставаться как можно дальше от тебя, — Минхо, наконец, поднимает на него взгляд, и Сынмин замечает застывшие слезы, которым Ли изо всех сил не позволял вырваться. — Но все, что теперь я могу сделать, — уйти. Он снова улыбается, и от этой улыбки щеки Сынмина начинают впитывать новый поток слез. Наверное, он тоже эгоист, но больше всего он хочет, чтобы Ли Минхо продолжал дышать, чтобы жил, видел этот мир похожим на тот, каким он видел его раньше. Поэтому он улыбается в ответ, заталкивая все, что хотело вырваться наружу словами. Словами, которые смогли бы повлиять на решение Минхо, которые заставили бы его остаться. — Может, мы когда-нибудь вновь встретимся, Ким Сынмин, — все-таки Минхо не хватает сил, и одна слезинка скатывается по щеке, оставляя блестящую дорожку на коже. И она говорит вместо него «мне жаль». — А пока, — он прочищает горло, ни на секунду не уводя взгляд от лица Сынмина, — побудь смелым еще немножко, хорошо? В глазах его — желание притянуть ближе, обнять крепко, может, позволить себе что-то еще, но он лишь смотрит. А затем за Ли Минхо, настоящим, закрывается дверь, оповещая Сынмина об этом мелодичным звуком. Черная сумка на полу, как он и хотел, исчезает, и… Ким Сынмин остается наедине с призраком Ли Минхо. Точно так же, как было до. Точно так же, как теперь будет и после.