Цепи, что нас связывают

1. Малыш Си, брат Копиа, кардинал Копиа, Папа Эмеритус… Всю жизнь он считал, что его судьба — оставаться «серой мышью», какие бы ипостаси он ни проходил, на какую бы ступень ни забирался. Так странно: ему было за пятьдесят, а во всех важных решениях он по-прежнему полагался на других людей. Как будто существовали «взрослые», которые должны были определять его, «малолетнего», жизнь. Женщина, которую он считал своей матерью. Мужчина, которого он считал своим отцом. Они знали, что делать, а он должен был следовать инструкциям, чтобы все сложилось хорошо. Дело было не в том, что он считал их решения правильными. Просто так было заведено: все вокруг лучше знали, что делать. Они лучше ориентировались в ситуации, владели более полной информацией. Если он пытался задавать вопросы, вникать в суть, его ставили на место: это не его задача. Его задача — выполнять чужой замысел. Сейчас он думал: кто и когда его сломал? Кто так успешно внедрил ему мысль, что так и должно быть? Что ему не нужно думать, ведь все уже продумано за него людьми, которые знают свою работу. Кто и когда сделал из него заводную обезьянку, которая бьет в свои маленькие музыкальные тарелки после пары оборотов ключа? Глядя на Терцо, он думал: ведь можно было быть другим. Можно было задавать и дальше неудобные вопросы, упорствовать, идти напролом. Копиа так привык винить во всем окружающих, но что сделал он сам, чтобы поступать иначе? И с каких пор он стал считать такое положение нормой? Теперь он уже не мог сказать, что Терцо все получал даром в награду за свой природный талант и умение быть очаровательным. Копиа видел, какое сопротивление ему приходилось преодолевать, даже тогда, когда он ещё был у руля, как он вел работу наперекор Духовенству. И какую цену он платил. Заплатил ли Копиа и десятую долю той цены, чтобы отстоять свою точку зрения? Он даже не пытался. Знал заранее, что его заткнут, задавят, уговором или силой, лаской или угрозой, как задавили троих до него. Затолкают в стеклянный гроб. И вот он здесь. В той точке, где он видит, куда его завело сотрудничество с людьми, действия которых он даже не то что не одобрял — не понимал. А ведь стоило слегка сковырнуть налёт благочинности, и под ним обнажалась ложь, бесконечная ложь. Он думал: в какой момент он уже ощущал это; чувствовал, к чему всё идёт; знал, каковы правила игры, но сознательно продолжал играть, помогая осуществлению чудовищного плана? Построению Империи, основанной на лжи, принуждении, оболванивании, затыкании ушей? Затыкании ртов непослушным? Перерезании горла непреклонным? Наверное, при виде незавидной судьбы Терцо любой человек на его месте избегал бы ее повторения. И на это, очевидно, был расчет. Духовенству нужно было жестоко расправиться с самыми злостными нарушителями, чтобы другим, более робким, было неповадно идти по тому же пути. Вот только Копиа перешёл собственную внутреннюю черту, стоя тогда под дулом пистолета с решимостью умереть, осознавая, как мало осталось вещей, которые он боялся потерять. Сестра просчиталась с ним: отнимая у него надежду на будущее, она отняла и страх, который сковывал его все это время. Возможно, пора было перестать обвинять других в собственной слабости и сделать самостоятельный шаг. Но что это должен быть за шаг? 2. Когда он предложил Терцо выехать за город под покровом ночи, «подышать свежим воздухом», он думал, что тот будет ломаться по своему обыкновению. Но Третий дал ответ быстро, словно только этого и ждал: «Да, отвези меня». Они стартовали около полуночи. Терцо как завороженный смотрел на проплывающий мимо окна «бьюика» городской ландшафт, пока Копиа выруливал из жилых кварталов. Они проезжали мимо частных домов, магазинов, крытых ангаров, трейлерных парков; им навстречу неслись, сверкая фарами, машины (к счастью, немногочисленные в этом окраинном районе). Поскольку Терцо прилип лбом к дверному окну, Копиа не мог видеть его лицо. Подозревал только, что тот испытывает сложные эмоции, видя первый раз за семь лет что-то за пределами стен Министерства. — Как во сне, да? Видишь, внешний мир не перестал существовать, — заметил Копиа, вспомнив, как странно он себя чувствовал, поднявшись из каземата на поверхность. — А ты говорил, что за пределами этого здания тебя нет. Но вот же ты! — он издал неловкий смешок и кинул короткий взгляд на пассажира. Терцо не отозвался. Впрочем, Копиа знал, что, несмотря на свое стремление игнорировать сложные темы, он на самом деле все замечает, тревожно прислушивается и присматривается ко всему, что происходит вокруг. Его цепкий и деятельный ум не притупился за эти годы, не поддался апатии. Иначе как бы он мог устроить побег? Копиа все еще сложно было поверить, что человек мог пройти через такие мучения и умственно не деградировать, не перестать видеть перед собой цель. О чем думал Терцо, сидя там? Что его поддерживало, что помогало не потерять надежду на то, что однажды он сможет вырваться на свободу? Хотя весь этот опыт и оставил неизгладимый след на его психике, ожесточил, выкорчевал всю веру в лучшее. Возможно, изменения зашли глубже, чем ему казалось. Копиа снова бросил взгляд на Третьего, на его голову, покрытую капюшоном, из-под которого выбивались наружу рваные полуседые пряди. В этот капюшон спортивной куртки он прятался, пока они шли по мраморным коридорам и садились в машину — и до сих пор не снял, хотя мог бы. Они остановились посреди калифорнийской пустыни, в окружении кустарников и сухой травы. Копиа вырулил с федеральной трассы и отогнал машину за пригорок. Пришлось потрястись немного на стареньком «бьюике» с низкой подвеской, зато здесь они могли почувствовать себя в безопасности, вдали от любопытных глаз. Терцо вылез из машины и окинул взглядом выцветший пейзаж. Ни одного деревца, только низкая сухая растительность, которая в послезакатных сумерках выглядела серой. Копиа достал с заднего сиденья пластиковый короб со льдом, в котором ждали своего часа несколько банок пива и газировки, а также пачку начос и картофельных чипсов. — Пикник прямо на капоте машины, хехе! — неловко провозгласил он. — Что может быть лучше? 3. — Будвейзер, — озвучил Терцо, с щелчком открывая банку пива. — Раньше я пил импортное, но теперь мне все равно. Они стояли, прислонившись с разных сторон капота «бьюика», поставив короб между собой. Банки были холодные; с их гладкой поверхности на пальцах собирались капли воды. Копиа обычно не пил пиво, но купил его по просьбе Терцо. Сам он выбрал банку газировки Mountain Dew — его забавляло, что название отсылает к именам сразу двух гулей. — Там, внизу, я все время представлял, какое оно на вкус. Бельгийское Framboos, немецкое Weizenbier, Dunkel… Не пробовал? Это просто фантастика. Черт, я опять сам с собой разговариваю? — не дожидаясь ответа, Третий сделал глоток и покатал жидкость по полости рта, как будто это было элитное европейское пиво, а не «моча» американского разлива. Закрыв глаза, сделал медленный глоток и причмокнул. — А еще еда. Когда тебя кормят мало и чем попало, ты все время думаешь о еде. Воображаешь ее. Можно запустить язык между зубами и представить, что у тебя во рту что-то есть. Главное не откусить язык, — он усмехнулся и поводил большим пальцем по запотевшей поверхности банки. — Со временем я начал забывать, какой вкус у разных вещей. Я начал выдумывать вкусы заново. Например, бекон. У него вкус лиловый, как нота «фа». — Эм… Наверное, — Копиа сделал глоток газировки, морщась от пузырьков. Он никогда не задумывался, какой цвет у нот, тем более, вкус. Он поерзал на капоте, наблюдая, как на чапараль опускается тьма. Солнце давно село, и теперь последние краски на небе уступали место одному цвету — ультимативному, расползающемуся и перекрывающему все, как будто по небосводу разлили банку чернил. На нем проступали первые звезды. Копиа обернулся и увидел худую спину Терцо, который стоял неподвижно, прислонившись к краю капота. Только его рука иногда приходила в движение, когда он поднимал ее, чтобы сделать очередной неторопливый глоток. Плечи приподняты, словно у загнанного в ловушку, и Копиа знал, что он хмурится и сжимает губы, пока его не видят. «Пусть сам начнет говорить, — думал Копиа. — Не надо его ни к чему принуждать». Через несколько минут, видимо, налюбовавшись пейзажем, Терцо цокнул языком и повёл плечом. — Кстати, твой ход, крысенок, — сказал он непринужденным тоном. — Спрашивай, о чем хочешь. Но я оставляю за собой право ответить не на все. Копиа чуть не раскрыл рот от удивления и внезапно свалившихся на него возможностей. Он не думал, что Терцо запомнил игру, в которую они играли несколько дней назад. Вопросов было множество, и Копиа не знал, с какого начать. Задергавшись и растерявшись, он наконец выдал самое банальное, что пришло в голову: — Как ты себя чувствуешь? — А, док Копиа снова ин да хаус? — Терцо повернул к нему голову и слегка улыбнулся краешком рта, прежде чем снова отвернуться. — Ну… Поверхностные раны уже почти не болят. С внутренними органами похуже. Думаю, у меня воспаление чего-то внизу. И на деле это не так похотливо, как могло представиться, — он фыркнул. — Антибиотики помогают? — Постепенно… — Знаешь, будь у нас нормальная ситуация, мы бы давно отправили тебя в больницу… Туда, где, эм… ты мог бы получить настоящую помощь. Заявили бы в полицию… — Я не хочу полицию, — перебил Терцо. — Они передадут это все прессе, из меня сделают жертву, из Сестры — нового Чарли Мэнсона. В жопу гласность. Копиа замолчал и задумался. Все, что они делали, было глубоко неправильным. По-хорошему, Терцо нужно было отправить в больницу, а Сестру — предать суду. Может быть, он принял неверное решение, оставив Терцо у себя? С другой стороны, насколько велико было влияние Сестры? Могла ли она оспорить улики? Обмануть суд? Подкупить судью? Не только выйти сухой из воды, но и сделать так, что они двое окажутся в конечном счете главными злодеями, а она — жертвой? В конце концов, кому поверят больше: дерганому мужчине -не то уголовнику, не то безумному проповеднику с перекрёстка, где-то потерявшему свою табличку с надписью «конец близок», — или благовидной пожилой леди? И что она сделает с ними, если узнает про их помощь друг другу? А если они сбегут? Не хватит ли у неё могущества, чтобы найти их в любом уголке земли? Или Копиа просто оказался во власти паранойи и, как и Терцо, разучился мыслить трезво? Можно ли заразиться безумием, общаясь с безумным? Но можно ли не сойти с ума, узнав все те обстоятельства, которые свалились на Копиа в течение этих нескольких дней? Он вздрогнул, когда двойной щелчок пальцев раздался прямо перед его носом, выдернув из раздумий. — Не зависай, — Терцо склонился перед ним, перегнувшись через капот. — Я уже видел такие грезы у отца. Не хочу, чтобы ты стал таким же. Это нехорошо. Правда нехорошо. Когда Терцо успел подобраться к нему так близко? У Копиа снова выпало из памяти несколько минут: он слишком погрузился в свои размышления. — Просто иногда я теряю сосредоточенность, — пробормотал Копиа. — Видишь ли, — продолжал Терцо, — если все это станет достоянием гласности, в прессе это выйдет под заголовками вроде «Шок! Сатанистка семь лет держала человека в подвале». Будет общественный резонанс, новая «сатанинская паника». Это только подкрепит в людях уверенность, что сатанисты — на голову больные, опасные преступники. А мы всегда старались показать, что это не так, что быть сатанистом — клево и современно. Но из-за Сестры нас снова могут возненавидеть. — Э… да, — сказал Копиа, хотя он и не был уверен, что это единственная причина, по которой Терцо не хотел прибегать к помощи закона. — Ты прав, нам не нужно ничего такого. Извини, да. Идея про полицию была действительно плохой. Терцо отодвинулся от него и снова оперся на крыло машины. Потом задумчиво хмыкнул, закинул ногу на капот и залез на него целиком. Крякнул от того, что что-то заболело под бинтами. Откинулся назад, осторожно расположил спину на ветровом стекле, поерзал, оценивая комфорт, и наконец поднял взгляд к ночному небу. — Так удобней, — он пожал плечами, словно извиняясь, — и вид получше, ага. Окинув взглядом россыпь звезд, он снова повернулся к Копиа. — Ладно, мой вопрос. Почему ты не работаешь? — О… — Копиа ждал, что эта тема рано или поздно всплывет, но все равно внутри все похолодело. — Ну, у меня что-то вроде отпуска… группа недавно отыграла финальный тур, и работы стало поменьше. К тому же, Сестра уехала по делам. Обычно я довольно много работаю, э… ну, ты знаешь, я же второй лучший сотрудник месяца! — Семь лет прошло, а ты все еще второй? — Терцо хмыкнул и зачерпнул из пакета несколько начос. — Чем ты вообще занимаешься? Нихил умер, за ним больше не нужно бегать и подтирать ему зад. Какую позицию в Министерстве ты занимаешь? — Это уже следующий вопрос, — быстро ответил Копиа. — Ты бежишь впереди очереди. — Справедливо, — ответил Терцо. Копиа пришлось задержать дыхание, чтобы не выдать вздох облегчения. Это был совсем не тот вопрос, на который он хотел отвечать. Не сейчас. Не в этот момент, когда они говорят откровенно. Следуя примеру Терцо, он постарался поудобнее устроиться на своей половине капота, прихватив с собой пачку чипсов. Пива ему не хотелось, да и нужно же будет кому-то отвезти их обратно. Так что он предпочел сохранить ум ясным, насколько это было возможно. — Так… — Копиа задержался, подбирая слова. Он не был уверен, что вопрос окажется уместным, не знал, стоит ли вообще подбираться к этой теме, не заденет ли она Терцо, не разбередит ли раны. — Ты не против, если я спрошу тебя про то время, когда ты, эээ… был внизу? — Я же сказал, спрашивай, что хочешь, — Терцо пожал плечами и хрустнул очередным начос. — А я уже решу, отвечать мне или нет. — Ладно… Я хотел узнать, чем ты занимался там все это время? Я имею в виду… у тебя было хоть что-то, чтобы, ну знаешь, развеять скуку? — Хм… Заниматься было особо нечем, — Терцо встряхнул банку в попытке оценить по звуку количество оставшегося пойла. — Говорил со стенами. Ещё старался двигаться понемногу — насколько позволяли цепи. Понимал, что если не будет физической активности, то при возможности сбежать от меня вообще не будет никакого толку. Я сейчас относительно неплохо шевелюсь только благодаря этому. — Он поднес ко рту банку, но она так и остановилась рядом с его губами, а затем он и вовсе ее опустил. Его взгляд на секунду остекленел. — Я много пел. Если честно, я пел все время. Сочинил несколько новых песен. Не записал конечно, но, — пальцами свободной руки он постучал по виску, — все здесь. Можно было бы выпустить новый альбом, он назывался бы «Из подполья». Ну, понимаешь, буквально из-под земли. Хотя мне кажется, там мура. Она иногда слышала все это, подходя к камере. Заходила и говорила: «Ты поёшь? Споешь для меня, птичка?» — его лицо скривилось от горечи. — Ты не хочешь говорить о том, что происходило между тобой и Сестрой? — осторожно спросил Копиа. Терцо долго молчал. Четвертый не торопил его с ответом: ему и так было о чем подумать. Фантазия снова рисовала картины темного подземелья с тусклой лампочкой под потолком. Узника, целыми часами расхаживающего взад-вперед. Он почти мог слышать звуки песни, которая отчаянно пыталась вырваться за пределы этих стен. — Мне кажется, если я начну об этом рассказывать, — неуверенно заговорил Терцо, — я просто не смогу с этим справиться. Пока оно в голове, оно как будто не до конца настоящее. Но если я буду говорить об этом, я окончательно заставлю это быть. И тогда я просто не смогу… Он замолчал. Копиа не знал, что на это ответить. Да и надо ли было в тот момент? Он начинал мучиться каждый раз, когда пауза затягивалась, а он не был способен выдавать из себя ничего вразумительного, хоть как-то утешить. Те дежурные фразы, которыми он привык отделываться в обычной жизни, теперь казались неуместными. Общение с Терцо не было похоже на общение с Нихилом, Сестрой, да и по большому счету со всем его обычным окружением. Копиа чувствовал: любая неискренность или формальная отговорка будет распознана и поставлена ему в упрек. — Так, снова моя очередь, — Терцо резко прервал тишину. — Сделаю вид, что не заметил твоего второго вопроса. — Прости, — Копиа немного поерзал, устраиваясь поудобнее, — но все это напрашивалось само собой. — Проехали, — Терцо снова бросил на него пронзительный, но, к счастью, недолгий взгляд. — И прекрати уже извиняться за все подряд. Я тебе не Сестра, перед которой ты, видимо, привык расшаркиваться так же, как дышать, — в этот момент Копиа вздрогнул от быстрого прикосновения к своей руке. — Нет, я не унижаю тебя, крысенок. Нужно быть смелее, вот и все, что я хочу сказать. Терцо откинул голову на стекло автомобиля, разглядывая звезды. Копиа вынужден был проглотить вместе с порцией газировки обидное чувство. «Ну не всем же ломиться напролом, — мысленно осадил он собеседника. — Что бы ты делал, если бы я не оказался здесь и не прикрыл твой тыл? Далеко бы ушел без моей помощи? А все потому, что я не выступал против силы, с которой мне не справиться. С одной смелостью далеко не уйдешь». — Итак, в чем заключается твоя работа? — Я… — Копиа сжался, мгновенно забыв о прочих размышлениях. Он-то надеялся, что Терцо уже забыл свой вопрос! С одной стороны, ему хотелось рассказать обо всем, но… он понимал, что хотя Терцо с виду становилось лучше, было все еще слишком рано говорить об этом. Ему не хотелось лгать, но иного пути не оставалось. — Понимаешь, с тех пор, как ты был… ну в общем, все изменилось. И моя помощь нужна то тут, то там. К тому же, Сестре тоже необходим ассистент, и Папе нужно объяснить, как здесь все устроено. Познакомить его с гулями, провести саундчек, сказать пару дурацких фраз в микрофон перед концертом… — Сплошная мышиная возня, — проворчал Терцо. «Прости, но пока тебе лучше не знать всей правды», — именно это должно было прозвучать в ответ, но нужные слова так и застряли в горле. Копиа постарался незаметно отвернуться, чтобы перевести дух, чувствуя, что Терцо не сводит с него внимательного, цепкого взгляда. — Вижу и слышу во всем этом сожаление, — произнес он. — А еще недовольство. Ну признайся, ты в тайне мечтал оказаться на сцене? Копиа окончательно потерял дар речи. Лишь поджал губы, чувствуя, как часто колотится сердце и подрагивают руки. Терцо так и не утратил один из главных своих талантов — видеть истинную суть вещей. Вот и сейчас он был опасно близко к разгадке тайны. Копиа лишь чудом удалось увильнуть. — Впрочем, можешь не отвечать, если не хочешь, — задумчиво сказал Терцо, снова предпочитая изучать луну, а не собеседника. — Тем более, что сейчас твоя очередь спрашивать. 4. Копиа загляделся на звёздное небо над головой. Казалось, если долго и неотрывно смотреть, начнешь погружаться и падать. Так тонут люди в воде, постепенно теряя понимание, где вверх, а где низ. Он думал об огромной вселенной и крохотных двух человеческих фигурах, летящих посреди этого холодного космоса на клочке калифорнийской пустыни. Когда-то в передаче Карла Сагана он видел хрестоматийное фото: крохотная Земля на фоне черноты галактического рукава. Бледно-голубая точка. Все человеческое страдание, сжатое до масштабов нескольких пикселей. — Я долго думал, — начал Копиа, — в общем… да, я хотел бы спросить о твоем прошлом. — О прошлом? — Терцо наигранно удивился. — Неужели в моей прошлой жизни было что-то интересное? — Было, — Копиа виновато опустил глаза на свою бутылку с газировкой. — Я понял, что никогда не интересовался тем, откуда ты взялся. Точнее, эм… как ты вообще попал в это осиное гнездо? Терцо какое-то время молчал, поглядывая на небо. Хмурился, дробью выводил неизвестную, должно быть, совершенно новую мелодию на запотевшем дне банки. — Это долгая история, — наконец произнес он, — ничего интересного. Никакой пустоголовой драмы из мексиканских сериалов. Я был обычным ребенком, который рос с матерью, а потом в какой-то момент к нам пришли и предложили ей отправить меня во что-то вроде элитной школы-интерната для одаренных детей. Ну, ты понимаешь, что это была за «школа», — он выразительно посмотрел на Копиа. — Ага, — Копиа кивнул, — сам в такой же «учился». — Представь себе, она даже не знала, чем я занимаюсь в этой «школе», была очень за меня рада и страшно мною гордилась, — Терцо вздохнул и убрал волосы назад. — Я тоже был рад поначалу, а потом постепенно меня начали готовить к моей будущей роли. Конечно, у них было еще два претендента, и я был запасным вариантом. Мой папаша постарался на славу, да? — он задумчиво отхлебнул немного пива. — Да уж, — Копиа натянуто улыбнулся: от упоминания остальных братьев ему стало не по себе. — Ты знаешь, что они… — Да, — Терцо отозвался, пожалуй, слишком быстро и спокойно. — Я видел их во время одного из побегов. Я смог добраться до комнаты, где стояли гробы, и все увидел. Там меня и поймали… — О… — только и смог проронить Копиа. Он живо представил, каково было Терцо найти эту выставку: его мертвую семью, запертую в гробах, и себя самого среди них… Знал ли он до этого, что его братья мертвы, или знание об этом обрушилось на него в тот самый момент? — То, что сделала с ними Сестра, ужасно, — выдавил Копиа. — Со всеми вами. — Да. Терцо сжал банку до хруста. Может быть, не стоило касаться этой темы? — Мы с Секондо были очень близки, — продолжил Третий. — Между нами… было какое-то понимание без слов. Конечно, у него были свои недостатки, как и у любого человека, и мы не всегда сходились во взглядах. Мы могли спорить и издеваться друг над другом, но за всем этим стояло чувство… знаешь, как будто мы сделаны из одного теста. Видимо, это что-то, что дает тебе кровное родство. Не знаю, зачем ей понадобилось убивать и их тоже. Может быть, чтобы у меня не осталось никого… и некому было за меня мстить. Иногда мне кажется, что ей надо было надругаться надо всем, что было мне дорого. — Он отвернулся и приложился губами к банке: булькнула жидкость, звякнула цепь. — Но знаешь, боль — это такая вещь, которая заставляет тебя двигаться вперед. Она — хороший проводник. У тебя просто нет вариантов, кроме как последовать за ней, и идти, пока она гонит тебя дальше. Поскольку оставаться на месте невозможно. Рано или поздно, она куда-то тебя приводит… Он замолчал; стало так тихо, что слышно было, как ветер перемещает песчинки по поверхности земли. — Прости. Ты не хотел говорить, а я… — Копиа уже чувствовал себя виноватым за то, что завел этот разговор. — Ничего, — Терцо слегка встряхнулся и повернулся к нему. На его лице была дружелюбная улыбка. — А ты, крысенок? Как ты завелся в этом вертепе? Мне кажется, ты как будто не на своем месте. — Я… — Копиа немедленно запнулся, желая вжаться в стекло автомобиля настолько, чтобы с ним срастись. — Меня никогда об этом не спрашивали и, ну, понимаешь, тоже ничего особенного. — И все-таки, я бы послушал, — Терцо смотрел на него так, будто был ходячим детектором лжи, оценивающим каждое слово, каждую интонацию и вздох. — Ну, э… сначала я думал, что меня подбросили, ведь меня воспитывали несколько Сестер Греха. И поначалу они мне не говорили, чем все занимаются, но я сам узнал, и тут… — Копиа силился подобрать слова, рассказать все кратко и без подробностей, но понимал, что задыхается от образов, всплывших в памяти. — В общем, они… гм… они сказали, что я могу быть кем угодно и сам выбирать, но потом все же лишили этого выбора. И я не мог отказаться. Мне было некуда идти, понимаешь? Терцо ничего не ответил, только кивнул, не сводя с него взгляда. — А потом я просто пытался, наверное, приспособиться к обстоятельствам. Если это можно так назвать. Но… одна из Сестер решила всерьез взяться за мое воспитание, и вскоре я начал представлять ее на месте своей матери. И знаешь, однажды она сказала, что она и есть моя мать. И еще… ну, что мой отец тоже был… э… одним из служителей Церкви. В общем, я был счастлив. Пока в какой-то момент не узнал, что они меня обманули, и я просто… ну, как бы сказать? Правда ребенок, которого подбросили в эту Церковь. — Копиа издал невнятный звук, подразумевающий разочарование. — Понимаешь, в жизни оно всегда так: тебе становится хорошо, но лишь на некоторое время, а потом тебе снова грустно. Это что-то, что нельзя изменить. Все циклично. — Вот оно что, — Терцо задумчиво наклонился за новой банкой в коробе у их ног и протянул ее Копиа. — Возьми, крысенок. После таких сериальных страстей тебе точно пригодится что-то покрепче. — А… э… не знаю, нам ведь еще ехать обратно, — Копиа неуверенно взял бутылку. — Забей, от одной ничего не случится. Это же не виски, — Терцо пожал плечами. — Но твоя история многое объясняет. Ты всегда выглядел потерянным. — Правда? Только не вздумай брать меня за руку и проникновенно смотреть в глаза, — Копиа неуверенно усмехнулся: он все еще не был уверен, чего можно ожидать от Третьего. — Что за намеки, крысенок? — Терцо вопросительно поднял бровь и улыбнулся краешком рта. — Еще немного и я буду думать, что ты на меня запал. Ладно, шучу, — добавил он, видя смущение Копиа. — Ты не против, если мы немного прогуляемся? Свидание, оно такое, знаешь. 5. Когда они начали свой путь под звёздами, в пустоши стояла полная тишина, нарушаемая лишь звуками проезжавших вдалеке машин. Копиа шел, сосредоточенно разглядывая носки своих ботинок. Воздух словно застыл в ночной прохладе, и эта неподвижность предвещала завтрашний зной. Земля под ногами казалась сухой и безжизненной: на этом скудном каменистом песке выживали только самые неприхотливые, способные пережидать долгую засуху растения. Но и здесь, на этой скудной почве, продолжалась жизнь. В зарослях роились насекомые. По песку переползали с места на место змеи и тарантулы, шныряли грызуны, а если пройти в сторону от побережья, можно было даже встретить койота. В какой-то момент они обернулись и увидели, что город остался далеко позади. Теперь он выглядел, как бледный купол смога, покрывающего сгрудившиеся, сбившиеся друг к другу здания. Удивительно, что и в таком неприветливом, скупом на жизненные ресурсы месте человечество воздвигло один из центров своей культуры. Была ли тому причиной пара глотков пива, или их откровенный разговор так подействовал на Копиа, но так или иначе, в этот раз он не медлил и задал свой вопрос быстро и решительно: — Ты знаешь, почему у тебя не получается умереть? То есть, почему все это происходит? — Черт его знает, — произнес Терцо. — У меня было много времени подумать, но я так и не смог это объяснить. Рационально — нет. С точки зрения магии — возможно. Сначала я вообще подумал, что это делает Сестра. Она вполне способна на такие жестокие идеи: воскресить тебя, чтобы убить снова. Но… со временем по ее замешательству я догадался, что она и сама не понимает, что происходит. Может быть, это последствия того, что я был Папой, и того, чем мне приходилось заниматься. Нет, даже не спрашивай, что я делал, — он медленно взглянул на Копиа. — Может, однажды расскажу. Копиа тяжело вздохнул: однажды. Настанет ли вообще это «однажды»? Возможно, если они выкарабкаются. Если придумают способ спастись от Сестры. Если… как же много «если» было в их текущем положении! — Вот, послушай лучше анекдот, — продолжал Терцо. — «Скажите, доктор, а кто мне голову пришивал?» «А что, вам шов не нравится?» «Шов нравится, только вот голова не моя». Пройдя примерно километр по шуршащей от сухой травы земле, они достигли небольшого взгорья. Дальше Терцо начал быстро выдыхаться: было заметно, что он все еще не привык преодолевать большие расстояния с подъемом; семь лет взаперти сильно подорвали его здоровье. Копиа же, наоборот, был на пике своей формы: многомесячные туры требовали от него выносливости, и Министерство следило за тем, чтобы он получал регулярные кардионагрузки. Они остановились у большого камня, обросшего по краям кустарником, и Копиа упомянул, что им не обязательно уходить далеко от машины. В конце концов, скоро им нужно будет возвращаться. — Дерьмовая природа, — сказал Терцо, опускаясь на валун, расчищая место рядом для Копиа. — Там, где я жил раньше, были леса. Настоящие, а не вот это все, — он обвел рукой серый ландшафт. — Зато здесь есть море, — заметил Копиа, осторожно присаживаясь рядом — не слишком близко, чтобы не нарушать личное пространство, но все же так, чтобы не чувствовать себя отстраненным. Ему хотелось с кем-то разделить эту ночь, как, вероятно, и Терцо. Он направил взгляд вниз по склону. — Я люблю проводить время на побережье. У нас… эм… у мистера Салтариана есть небольшая вилла в Малибу с видом прямо на море. В жаркие дни, когда чувствуешь на коже свежий бриз, начинаешь верить, что жизнь действительно прекрасна. А, кстати! — он спохватился. — Тут восточнее есть настоящие леса. Да что я тебе рассказываю! Ты же сам давно переехал в Калифорнию. — Да-да, — отозвался Терцо. — Они очень хорошо горят каждое лето. — Тебе обязательно все время думать о том, как что-то горит? — Копиа легонько толкнул его локтем в бок, словно персонаж какого-то ситкома. — Ха-ха, — дежурно откликнулся Терцо. Затем притих и через несколько минут раздумий негромко произнес. — Каким я был раньше? Копиа взглянул на него. Он сидел все так же, откинув спину, опершись на отставленные назад руки, и разглядывал звездное небо. Его лицо ничего не выражало. — Ну… — Копиа начал подбирать слова. Это было непросто — еще труднее, чем всегда, когда он пытался сформулировать мысли, которые легко размещались в его голове, но никак не втискивались в слова. — Вокруг тебя как будто всё время летали искры. Да, ты буквально искрил. Был таким наэлектризованным. Но и спокойным в то же время. Ты излучал уверенность. Но в то же время казался очень тревожным… — Копиа раздраженно всплеснул руками. — Знаешь, на самом деле, я не знаю, каким ты был. Думаю, никто не знал. — Он бросил мимолетный взгляд на Терцо и облизал губы. — Я ведь представлял тебя совсем другим. Когда я фантазировал о тебе… — Ты фантазировал обо мне? — Терцо мгновенно ожил и с задором заглянул в его глаза. — Черт, да я совсем не об этом! — Копиа отшатнулся от него, испугавшись собственных слов. — Я просто хотел сказать… — он сделал глубокий вздох. — Я представлял тебя высокомерным мудаком, вот что я имел в виду. Да! Мудаком, который никого не слушает и только создаёт всем проблемы! Самодуром на золотом троне. Я думал, что вам, наследникам, повезло обрести все по праву рождения, и вам ничего не надо было делать, только наслаждаться плодами своей славы и положения. А потом… когда тебя не стало… ты умудрился стать моим личным призраком. Моим голосом совести. Ты буквально преследовал меня, издевался над каждым моим действием, над каждым неловким шагом. Ты настигал меня во сне, ходил за мной по коридорам, был как живой… И я думал, что ты послан мне как возмездие, потому что… потому что… — Копиа остановился и уставился на свои собственные руки, которые начинали дрожать. — Потому что в глубине души я желал, чтобы для вас все закончилось плохо. Потому что я считал, что вы это заслужили! Ведь все это время я был никем, а вы… вы… — Тише… — Терцо мягко положил ладонь ему на плечо. — Прости за то, что я думал, что ты такой… Прости, что желал вам смерти… — Копиа едва не захлебнулся собственным дыханием. — Я был таким идиотом… ничего не знал… — Ну-ну. Не надо так, — Терцо легонько похлопал его по плечу. Несмотря на тяжелую цепь, его ладонь ощущалась легкой и мягкой. — Мы все чего-то не знаем. Ни у кого нет полноты информации. И грязные тайны — они есть у всех. Копиа шмыгнул и вытер нос. Ему нужно было собраться: он был последним, кто здесь нуждался в заботе. Он еще не понимал, стало ли ему самому легче: та смутная вина, которая тяготила его все это время, которая преследовала его в образе призрака, наконец облеклась в слова и выплеснулась наружу. Ненавидел ли он себя сейчас еще больше? Или наоборот, самообвинение пожирало его все это время, и только теперь он сделал первый шаг к тому, чтобы освободиться? — Ты… гхм… правда не злишься? — пробормотал он. — Нет, не злюсь. Это все такие мелочи для меня теперь. Ты не представляешь, сколько вещей стало неважно. Все эти старые дрязги… Хотя… Я, наверное, сам виноват, что создал о себе такое впечатление. Ты был частью моей паствы, и мне надо было уделять больше внимания таким, как ты. Копиа пожал плечами. Он соврал бы, если бы сказал, что от его старой обиды не осталось и следа. Терцо и правда порой не замечал ничего вокруг, одержимый своей работой и популярностью. Особенно после получения Гремми, когда он почувствовал свою значимость на мировой сцене. Он так много сил вкладывал в туры и презентации, что просто забывал смотреть по сторонам. Многие события, которые происходили дома, ускользали от его внимания. Ко многим вещам он оставался слеп, особенно к таким «крысятам», как Копиа. — Если честно, да, — Копиа решился сказать это прямо, раз уж его потянуло на откровенность, а Терцо, казалось, готов был принять любую правду. — После Грэмми ты стал просто невыносим. Вел себя как сверхважная персона. Кстати, какая на вкус статуэтка? — Гладкая, — сказал Терцо. — Если честно, я не помню. Вокруг было столько фотографов и людей, я слегка растерялся. Я правда ее лизал? — Ты ее даже укусил! — вспомнил Копиа. И они вместе рассмеялись. Звезды над головой заплясали и засмеялись вместе с ними, словно у Антуана де Сент-Экзюпери — как пятьсот миллионов бубенцов. — Раз ты рассказал такую личную вещь, наверное, мне тоже стоит ответить откровенностью на откровенность, — сказал Терцо. Он поерзал на жесткой поверхности камня, и Копиа приготовился слушать, постаравшись отбросить все посторонние мысли. — Когда она приходила… Терцо замолчал. Его застывший взгляд затерялся где-то на горизонте. Копиа услышал, как звякнула цепь — пальцы бывшего узника по привычке подтянули ее к себе и сжали, словно в тисках — и затаил дыхание, не решаясь перебить недосказанное откровение. — …Я радовался, — вдруг проговорил Терцо. Копиа искоса посмотрел на него, боясь взглянуть в лицо. Что? Почему? В этом не было никакого смысла! — Какая-то часть меня радовалась, что меня не забыли, — тихо сказал Терцо. — Знаешь, что было хуже всего? Когда она не приходила… я не мог считать дней, но долго… очень долго… много циклов сна и еды. А потом переставали приносить еду… И тогда я думал, что она решила оставить меня здесь навсегда. Одного. То есть, вообще навсегда. На вечность. Он тяжело вздохнул и заморгал, словно мелькание ресниц в поле зрения могло изгнать наваждение. — И когда я все-таки слышал ее приближающиеся шаги… даже зная, зачем она идёт, я… мое сердце подпрыгивало, но не от страха. И я думал: делай что хочешь, только не переставай приходить, — он перевел расширенный, невидящий взгляд на Копиа. — Как я могу объяснить это тебе? Я не могу объяснить это даже самому себе. Это… это ненормально. — Ну… — Копиа запнулся, подбирая слова. — Ненормальным было все, что с тобой происходило. А тебе просто было страшно оставаться одному. Какая реакция вообще может считаться нормальной в таких условиях? — Все это время она говорила мне, что в мире снаружи уже обо мне не помнят, — продолжал Терцо. — Что все переключились на нового Папу. Я старался не принимать это близко к сердцу — понятно же, что таким образом она пыталась сломить мой дух. Но правда в том, что из близких у меня не осталось никого. И все эти семь лет она была единственной, кто обо мне помнил. Кто вообще знал, что я существую. Какого бы качества ни было это внимание, это все же было внимание. И это было лучше, чем забвение. Терцо обнял себя руками. Копиа показалось, что он дрожит. — Ты не замерз? — выпалил он, сожалея, что не может сказать ничего более уместного. — Нет… да… — пробормотал Терцо. — Так что же ты молчишь? Пойдем, у меня в машине есть плед. 6. Уже когда они сели в авто — Терцо, укутанный в плед, Копиа с ключом зажигания в руках — Терцо задал ему еще один вопрос. — Когда мы только встретились в твоей комнате, — сказал он, натягивая теплую ткань до подбородка, — ты сказал, что ждешь он меня некую услугу. Что якобы у тебя тоже есть проблема, и что ты думаешь, что я помогу тебе ее решить. Что ты имел в виду? Рука Копиа на секунду замерла на ключе зажигания, прежде чем он повернул его в гнезде. Вскоре он сообразил, о чем говорил Терцо. — А, — бросил он. — Думаю, меня хотят убить. — Почему? — Терцо внимательно взглянул на него из своего тканевого укрытия. — Я не знаю, — вздохнул Копиа, удовлетворенно услышав, как зажужжал заведенный мотор. — Думаю, я просто больше не нужен. В меня поиграли, теперь меня заменят. Тут все заменяемы. Он сам удивился, как легкомысленно об этом сказал. Как будто теперь это казалось обычным делом — когда кого-то убивают или держат в заточении. — Если мы, эм… остановим Сестру, я думаю, империя падет, — добавил он. — Тут все на ней держится. — До сих пор не понимаю, как одна женщина смогла натворить столько зла, — пробормотал Терцо. — И при этом всех все устраивает. Все просто закрывают глаза. — Мы откроем им глаза. — Да, откроем, — решительно согласился Копиа. Он положил руки на руль, раздумав трогаться. — Знаешь, с тех пор, как ты вернулся, я начал видеть все по-другому. Ты ведь и мне открыл глаза. Я как будто проснулся. Всю жизнь ходил по подготовленному кем-то пути. Но… рано или поздно надо брать все в свои руки, так ведь? Он не дождался ответа Терцо и продолжил. — Я тоже как будто на цепи. Меня выдрессировали, научили всем командам, научили кружиться на задних лапах. Ну… как если бы я был… — Снова собачьи метафоры, — заметил Терцо. — Да… собачьи метафоры. Я хочу сказать, что мне надоело. Надоело плясать на цепи и делать вид, что все хорошо. Я на волю хочу! — во внезапном приступе воодушевления он стукнул руками по рулю. Терцо вдруг надвинулся на него — замотанная в ткань бородатая фигура с пугающе растрепанными волосами. Хриплый голос многозначительно вопросил: — А яйца у тебя есть? — А… — только и смог прокряхтеть Копиа, сжимаясь под этим испытующим взглядом. — Чтобы добыть себе свободу, — пояснил Терцо. — Она не даётся бесплатно. — Хочешь посмотреть на мои яйца? — Копиа попытался разрядить обстановку, шутя под стать своему собеседнику. Он неловко рассмеялся; он мог только догадываться, как нелепо сейчас выглядит его лицо. — Ответ удовлетворительный, — Терцо отстранился от него, выпрямляясь в кресле. Он уставился вперед на дорогу, видимо, готовый трогаться в путь. — Нет, пока что нет. Но юмор — это хорошо. Это хорошо. Ты будешь свободен, кардинал Копиа. Я дам тебе свободу, — он расслабился в кресле, погружаясь в свой кокон из ткани. 7. Всю первую половину следующего дня Копиа провалялся в кровати. Хоть он и помнил, что на этот день у них запланировано важное дело, но никакой спешки с этим не было. Они добрались до дома уже под утро, когда горизонт начал розоветь от восхода, и ещё полчаса ушло на то, чтобы приговорить остатки пива. Несмотря на усталость, заснул Копиа не сразу: в уме вертелись сложные вопросы, почему-то требовавшие срочного решения. Одна из деталей сильно запала ему в память, но понял ее значимость он только на следующий день. «Будет общественный резонанс, новая «сатанинская паника». Пока он заменял кассету на бритвенном станке, он думал о том, как Терцо говорил о Церкви. «Это только подкрепит в людях уверенность, что сатанисты — на голову больные, опасные преступники». Перед тем, как брить этого упрямого Робинзона Крузо, нужно было состричь его бороду. Поэтому Копиа сперва вооружился ножницами, повязав Терцо на шею что-то вроде передника. Он в последний раз посмотрел на черную поросль, от которой собирался избавиться, и вынужден был признаться себе, что будет скучать. На засранце все смотрелось хорошо. Эта черная борода, не слишком короткая и не слишком длинная, слегка улегшаяся за время пребывания у него в гостях, исполосованная сединой, выглядела почти стильно. «А мы всегда старались показать, что это не так…» Копиа принялся за дело, отрезая за раз столько, сколько брали ножницы, чтобы они не забились жестким волосом. Слова вчерашнего разговора продолжали эхом отдаваться в голове. Заботила ли Терцо репутация Церкви? Думал ли он о ее будущем больше, чем сам себе признавался? Хотела ли какая-то его часть процветания места, в которое его забросила судьба и с которым его связывало столько невидимых нитей? «…что быть сатанистом — клево и современно». И потом еще это: «однажды я расскажу тебе». Была это фигура речи? Или эта оговорка невольно выдала что-то большее, чем перспективу всесожжения? Знал ли сам Терцо об этой иной перспективе? Мог ли он представить себе будущее, в котором они вместе с Копиа могли бы наслаждаться бельгийским пивом на поляне в лесу («настоящем лесу») или на берегу океана, где им бы ничего не угрожало? Сначала все шло хорошо. Ножницы ловко состригали заросли на подбородке, на колени сыпалось все больше черно-седых волос. Когда от бороды осталась только грубая щетина, Копиа взял в руки бритвенный станок и пену. И вот тут начались проблемы. Едва лезвия коснулись его щеки, Терцо заметно вздрогнул в кресле. Копиа видел, как участилось его дыхание, как пальцы стиснулись на бедрах, а на лбу выступил пот. Копиа кружил вокруг него, подступая то с одной, то с другой стороны, чтобы выбрить все начисто, и лицо Терцо было перед ним как на ладони. Он мог видеть, как сдвинулись его брови и сжались губы; как, словно пытаясь себя успокоить, Третий слегка опустил веки, но даже это не могло скрыть боли глазах; как с шумом вырывалось наружу дыхание. Он будто превратился в один оголенный, натянутый до предела нерв. Наконец Копиа опустил бритву, чувствуя, что так продолжаться не может. — Что такое? — в растерянности спросил он. — Она же… безопасная… Терцо пытался дышать ровно, но это давалось ему тяжело. Каждый вздох был словно загнанным внутрь криком, который бился, стиснутый в горле, и оттого воздух выходил неровными рывками. Наконец он цокнул языком и выхватил бритву у Копиа из рук. — Черт с ним! — прорычал он. — Я сам. Он подошел к зеркалу и склонился перед ним, примеряя бритву к щеке. Поначалу его руки тряслись. Копиа обошел его сбоку, наблюдая, как Терцо делает первые неуверенные движения. Своими искореженными от долгого пребывания в цепях и постоянного напряжения руками он едва умудрялся вилку держать, что уж говорить о самостоятельном бритье! Именно поэтому Копиа до сих пор выполнял роль его парикмахера и немного сиделки. — Ну вот, теперь шутка с усами не прокатит. Я хотел оставить тебе усы Чарли Чаплина и сказать, что все готово, — Копиа разочарованно развел руками. — Но раз ты сам… Впрочем, шутка все равно была банальной. Терцо оттянул кожу на щеке, ведя станок неверными движениями, словно паралитик, который заново учился пользоваться конечностями. Конечно, поранил кожу в нескольких местах, и капли крови тут же смешались с кремом для бритья. — Что ж… Может, хотя бы оставишь усики как у Тайрона Пауэра, ну, в «Знаке Зорро»? — не унимался Копиа. Терцо в ответ только неопределенно что-то промычал. Его руки двигались уже более уверенно, с каждым движением освобождая все больше участков чистой кожи, сбривая с лица последние остатки дикой подземельной жизни. Копиа в какой-то момент поймал себя на том, что забыл, как дышать — до того Терцо становился похожим на прежнего себя. Папа Эмеритус снова был здесь. Нет, это была только половина правды. Полная правда заключалась в том, что он был здесь все это время. Просто прятался под камуфляжем дикаря.